Ты и сам знаешь, три дня назад к нам поступило сразу двадцать человек, а тюрьма маленькая. Где мне прикажешь всех их размещать? И кроватей с матрацами на всех давно уже не хватает. Люди вповалку спят на грязной соломе.
- Но… гражданин Марино, - Вобертран погладил подбородок, - тут ведь всего один арестованный.
- Кто он? Возраст, социальное положение?
- Да черт его знает… гвардейцы с ним у ворот остались пока. Я сказал им подождать. На вид лет тридцать ему, может, чуть больше. Выглядит обычно… хотя, там темновато, я особо не рассмотрел. Сразу к вам пошел.
- Ладно, - Марино тяжело вздохнул, перебирая всевозможные варианты, куда можно было бы пристроить вновь прибывшего.
Все камеры были давно переполнены. Впрочем, оставались еще несколько одиночных. Он вспомнил про одного из заключенных там… эбертиста.
- Что там у нас с этим… - Марино открыл ящик стола, вновь извлек папку и открыл ее, пролистнул несколько бумаг, - что с этим эбертистом… Рейналем? Он ведь в одиночной?
- Да, - кивнул Вобертран, - с самого начала там. Но на днях его уже должны перевести в Консьержери. Все его допросы завершены и все обстоятельства его дела выяснены. Остался трибунал.
- Отлично, - ответил Марино , — значит, его камера скоро освободится. В таком случае, после оформления в канцелярии, отведи этого вновь прибывшего туда. Заодно, прихвати для него матрац.
- Будет сделано, - отозвался охранник.
Дверь закрылась. Гражданин Марино устало поднялся из-за стола. Вновь посмотрев на часы, он тихо выругался. Одиннадцать вечера. И до дома ехать на экипаже без малого двадцать минут, пешком и того дольше. Опять его любимая Аннет будет недовольна.
- На, держи! – в руки Тьерсену сунули свернутый в рулон матрац, из прорех в котором торчала солома. – Кроватей здесь нет.
Дверь с противным скрежетом открылась, и охранник толкнул его в спину:
- Заходи!
Он зашел и обернулся, но дверь за ним уже закрылась. В маленькой камере царил полумрак. Зарешеченное окно было совсем маленьким, а поздний вечер пасмурным, поэтому света сюда почти не попадало. Тьерсен кинул матрац у стены и лег на него, отвернувшись к стене. Внутри была пустота… он добился, чего хотел. Прошло несколько минут, он так и лежал, сжав зубы и закрыв глаза. В соседнем углу кто-то кашлянул, и Тьерсен понял, что он в камере не один. Он сел на матрац и всмотрелся в сумрак. Глаза постепенно привыкали к темноте. Вот, он разглядел очертания стола, стоявшего у противоположной стены. Рядом различил табурет. Чуть поодаль, на таком же матраце лежал человек. Похоже, он спал. Тьерсен, поднявшись, подошел к столу, провел ладонью по шероховатой деревянной поверхности. Рука наткнулась на какой-то круглый гладкий предмет. Он понял, что это чернильница, накрытая крышечкой. Рядом лежало и перо. Бумаги на столе не было.
«Забавно - подумал Жан-Анри, - кроватей нет, зато стол с пером и чернилами – пожалуйста».
Возможно, он даже пробормотал это, а не подумал, так как человек, лежавший на матраце лицом к стене, что-то хрипло сказал во сне.
Не желая будить его, Тьерсен вернулся на свой матрац и лег, закинув руки за голову.
«Что принесет утро? – подумал он, - скорее бы все это закончилось».
Мысли опять вернулись к Жаннет, он закусил губы и закрыл глаза, стараясь успокоиться и заснуть.
Проснулся Тьерсен внезапно, как от удара. В камере было уже гораздо светлее, из чего он сделал вывод, что уже, наверное, часов 8 утра. Стряхнув с лица острые соломинки, постоянно вылезавшие из матраца, он приподнялся на локте и увидел, что его сосед уже проснулся и сидит в пол-оборота к нему за столом. Он что-то быстро писал на листе бумаги.
«А ведь бумаги раньше на столе не было, - подумал Жан-Анри, поднимаясь на матраце, - вероятно, на ночь он ее куда-то прячет»
Он потянулся, чувствуя, как болит тело от ночевки в подобных условиях.
- Доброе утро, - произнес он своему сокамернику, растирая затекшее во время сна плечо.
Человек за столом вздрогнул, оборачиваясь к нему и в упор посмотрел на Тьерсена. На этот раз от неожиданности вздрогнул и сам Тьерсен, а его рука непроизвольно вцепилась в матрац. Человек, обернувшийся к нему, был исхудавшим и небритым. Но даже его многодневная щетина и заострившиеся черты лица не обманули Тьерсена. На него смотрел Пьер Рейналь.
Похоже, Пьер тоже узнал его, потому что обычная вежливость на лице Рейналя внезапно сменилась недоумением, а затем искренним удивлением и сочувствием. Он порывисто встал и подошел к Тьерсену, протягивая ему руку:
- Черт побери, Серван! – и вас сюда упекли! Я-то надеялся, что кроме меня из «наших» никто не пострадает.
Жан-Анри понял, что под «нашими» он имел в виду маленький коллектив своей типографии. Он поднялся, стряхивая с камзола солому и пожал Рейналю руку.
- Тоже не ожидал, что встретимся, - тихо ответил он, - пути Господни неисповедимы. Что вы пишете? – он подошел к столу, на котором лежали листки, исписанные нервным почерком Рейналя.
- А..! – махнул рукой тот, - свою защитную речь. Ведь я скоро предстану перед трибуналом, со дня на день жду перевода в Консьержери. Начальник тюрьмы, гражданин Марино, оказался неплохим человеком и даже предоставил мне в камеру бумагу, перо и чернила, как видите.
- Вижу, - ответил Тьерсен, - вы надеетесь на свою защитную речь?
- Не особо… но чем-то ведь надо занимать то время, которое торчишь здесь, - Рейналь горько усмехнулся. – А как ваша жена, Серван? Помню, что она пропала и вы ее искали. Она нашлась?
Жан-Анри изо всех сил сжал рукой край стола и посмотрел в темные глаза Пьера:
- Её гильотинировали вчера, по ложному обвинению, - с усилием ответил он.
- Искренне соболезную вам, Серван, - проговорил Рейналь и, шагнув к Тьерсену, обнял его, похлопав по плечу, - понимаю, как вам сейчас тяжело. Но… держитесь!
- Ради чего? – криво усмехнулся Жан-Анри, - спасибо, но я не знаю, ради чего мне теперь держаться.
Он сунул руку во внутренний карман камзола, вытащил свернутый в трубочку рисунок, который у него так и не изъяли, развернул и протянул Рейналю:
— Вот она… моя бедная Жаннет. Я сам ее нарисовал… этой зимой.
- Красивая девочка, - Пьер посмотрел на рисунок, - и совсем юная. Очень жаль ее, - вздохнул он, возвращая рисунок Тьерсену.
- Творится черти что, - продолжил он каким-то глухим голосом, отвернувшись в сторону.
Жан-Анри сел на матрац, и Пьер сел рядом с ним, вытянув ноги.
- Знаете, Серван, - продолжил он, - я сам о многом думал, еще до того, как попал сюда. Но и здесь тоже думал… благо, сидя в одиночной камере особо больше и нечем заняться. И я все размышлял, где же и когда МЫ допустили ошибку…
- Ошибку? – тихо, одними губами переспросил Тьерсен.
- Да, - Рейналь кивнул, - как получилось такое… вы ведь художник и должны понять это сравнение… как же вышло, что мы хотели нарисовать нечто прекрасное. Например… - Рейналь прикрыл глаза, подбирая наиболее удачное сравнение, - например, прекрасный цветок… символ счастья, любви, добродетели… а получился на холсте некий отвратительный монстр, который жрет людей и питается их болью, их смертью. Как из одних и тех же линий и красок… и деяний… могут получится абсолютно взаимоисключающие вещи?
Тьерсен опустил глаза и смотрел на белый уродливый шрам на своей руке. Внезапно он вспомнил тот день, когда вместе с маленькой Луизой они рисовали розу, а к ним подошел Рейналь вместе с Мадлен…
- Я не знаю, почему так получается, - тихо ответил он, - вероятно, плохие помыслы в людях всегда пересиливают. Такова уж человеческая природа.
- Всегда? – Рейналь посмотрел на него с определенным удивлением. – Вы отъявленный пессимист, Серван. Впрочем, после всего, что вы пережили…, я могу вас понять. Я и сам все-таки надеялся, что нравственная природа людей не столь отвратительна и порочна. Иначе, для чего тогда вообще строить какую-то прекрасную и справедливую жизнь. Вернее – для кого?
- А сейчас вы по-прежнему верите в это? На пороге смерти? – спросил Жан-Анри. – Что жизнь может быть прекрасна и справедлива… для всех людей сразу?
Вместо ответа Рейналь встал и прошелся по камере. Остановился у стола, взъерошив волосы. Он молчал. И Тьерсен продолжил сам:
- Жизнь изначально несправедлива. И это так. Например, одни люди рождаются красивыми и одаренными, а другие – уродливыми и бездарными. Как вы прикажете здесь установить справедливость, равенство? – Жан-Анри усмехнулся.
- Люди всегда будут рождаться разными. Мы же предлагаем установить, и уже установили социальное равенство, единые возможности для всех, и это дала им республика, - парировал Рейналь, - не понимаю, к чему вы клоните, Серван? Раньше вы не говорили так.
- Еще республика дала всем право на одинаковую смерть, - выдохнул Жан-Анри, - вы и сами говорили про монстра, питающегося смертями. О да, перед гильотиной теперь все равны. Скоро и мы с вами ощутим это на своих шейных позвонках. Скорей бы…
Рейналь вновь сел рядом с ним и тяжело вздохнул.
- Послушайте, Серван… моей Мадлен всего 21 и она ждет ребенка… я все время думаю, как она сейчас… и о том, что я поступил с ней жестоко. Я люблю ее, но получилось так, что моя любовь принесла ей только боль.
- Она ведь любит вас, да? – Тьерсен развернулся к нему, и Рейналя удивил интерес, который он неожиданно прочитал в его карих глазах.
- Да, - ответил он, - любит. И иногда я проклинаю себя, что втянул ее во все это. Она так плакала, когда меня арестовали у нее на глазах.
- Господи… - сказал Тьерсен, - а как Луиза? Она сейчас с ней?
- Да, - с легким недоумением ответил Рейналь, - надеюсь, что Лу с ней. Правда, я видел Мадлен последний раз 9 дней назад, когда она принесла мне вещи. С тех пор ее ко мне не пускают.
Со скрежетом открылась дверь, и зашедший в камеру охранник поставил на стол поднос, на котором красовались две кружки с кипятком и два блюдца с вареной фасолью.
- Завтрак, граждане, - сипло произнес он.
Тьерсен медленно жевал холодные склизские фасолины, думая о Луизе. И о том, что будет с ней, если и Мадлен арестуют…
Рейналь же ел быстро и сосредоточенно.
- Не еда, а полная дрянь, конечно, - заметил Тьерсен, откладывая в сторону ложку.
- Ничего, привыкните, - улыбнулся Рейналь, - первый день я тоже плевался, но затем привык. Тем более, что ничего другого здесь нет.
- Вас арестовали из-за жены? – спросил он Тьерсена, прервав долгую паузу.
- Отчасти, да, - Жан-Анри кивнул.
- Сначала, увидев вас, я решил, что забрали всех, кто связан с нашей «Гильотиной», - Рейналь сделал глоток горячей воды из кружки, - мне не хотелось бы, чтобы кто-то еще погиб. И не хочется, чтобы погибли и вы, Серван… хоть, как говорите, арестовали вас и не из-за этого.
Тьерсен молчал, все также думая про Луизу. Внезапно осознав, что больше никогда ее не увидит, он почувствовал, как на глазах появляются слезы.
- Луиза… - произнес он, - она очень одаренная девочка. Ей надо бы обязательно учиться дальше. Жаль, что я не сказал это все вашей жене… а теперь и вы ее уже, наверное, не увидите.
- Лу? – Рейналь слегка удивленно поднял брови, - да, вы же занимались с ней, Серван. Она и дома про вас частенько вспоминала… какой дядя Андре «настоящий художник». И как ей с вами интересно.
Тьерсен улыбнулся, вспоминая большие карие глаза Луизы.
- Что же с ней теперь будет… - совсем тихо прошептал он. Но Рейналь расслышал эти слова, и его брови слегка нахмурились.
- Серван, я не понимаю, почему вас так беспокоит Луиза! – мрачно бросил он. – Или…
- Просто я раньше мог бы порекомендовать пару хороших людей, имеющих отношение к живописи, у которых Лу могла бы продолжить учиться, - торопливо пробормотал Тьерсен, видя, что в глазах Рейналя появилось какое-то странное выражение… Удивление? Догадка?
- Могли бы порекомендовать… - с каким-то облегчением подхватил Пьер, словно и сам всячески старался отогнать страшную мысль, которая только что промелькнула у него в голове при взгляде на Тьерсена, – да, это было бы чудесно… раньше… а теперь уж что! - он грустно махнул рукой.
- А сам вы раньше учились рисованию у кого-то, Серван? – он с интересом посмотрел в глаза Тьерсену.
- Брал частные уроки, - ответил Жан-Анри, - он допил воду и аккуратно поставил на стол кружку, - в моем роду со стороны отца были художники, а я в юности все хотел стать таким же великим живописцем, как мой прадед Ван дер Терсан.
- Ван дер Терсан… - пробормотал Рейналь, и его лицо приняло сосредоточенное выражение, словно он что-то усиленно вспоминал, - да, я раньше слышал эту фамилию… но не в связи с живописью. Господи, неужели…
Он поднял голову, посмотрел в глаза Тьерсену и неожиданно от выражения его лица и сузившихся темных глаз, Жану-Анри стало по-настоящему страшно.
- А… в связи с чем? – испуганно пробормотал бывший маркиз, осознав, что допустил глупейшую и, вероятно, фатальную ошибку.
В ответ Пьер встал так резко, что задел табурет, и тот с грохотом упал на пол. В следующую же секунду, Тьерсен почувствовал, как его горло сжимают сильные руки Пьера.
- Она тогда назвала мне эту фамилию… только переделанную на французский манер… Тьерсен… ведь так она звучит по-нашему, да?
И я запомнил. У меня на имена и фамилии память отменная, - Рейналь с ненавистью выплевывал эти слова в лицо Тьерсена. - Но как же я сразу не догадался! Точнее, догадывался ведь, но… Это ведь ты – подонок-аристо, который изнасиловал мою Мадлен, когда она работала в твоем богатом доме? Это ты, маркиз де Тьерсен, да?
Пьер с полминуты продолжал с силой сжимать горло Тьерсена, но тот совсем не сопротивлялся. Затем, он разжал руки, и бывший маркиз обессиленно рухнул на пол, хрипло кашляя и хватая ртом воздух. Даже не посмотрев на него, Рейналь прошел мимо и тяжело опустился на матрац, отвернувшись.
- Почему… - хрипло пробормотал Тьерсен после очередной порции кашля. Он провел дрожащими пальцами по вене, глухо пульсирующей на шее. – Почему вы остановились?
Пьер едва глянул на него и мрачно сплюнул в сторону.
- Противно стало, - бросил он, - марать об тебя руки.
Вытащив из кармана платок, он тщательно вытер их, словно в подтверждение своих слов.
- Надеюсь, гильотина прикончит тебя и без меня, Тьерсен. И довольно скоро.
- Я и сам не хочу жить, - Жан-Анри вновь закашлялся, - я…
- Заткнись! – бросил ему Пьер, ложась на матрац и отворачиваясь лицом к стене, - меньше всего я сейчас хочу слушать твои жалкие объяснения.
Тьерсен молча вернулся на свой матрац и также лег на него.
Полдня они провели в полнейшем тяжелом молчании. Но после обеда – жидкого пересоленного супа, в котором плавали кусочки куриной кожи, Пьер поставил пустую тарелку на стол, сел на матрац и, взъерошив свои темные жесткие волосы, неожиданно громко рассмеялся. Тьерсен, все еще сидевший за столом, с испугом посмотрел на него.
- Я ведь знал, что жизнь та еще шутница, - язвительно протянул Рейналь, - но что она устроит мне такое… черт побери, этого я совсем не ожидал.
Он поднял голову и впервые за этот день посмотрел на Тьерсена, сидевшего за столом.
- Еще я думал сегодня о том, почему ОНА тебя так и не выдала, чертов маркиз, - сказал он чуть тише, — ведь это было так просто. Одно лишь ее слово, и ты бы отправился на площадь Революции целоваться с Луизон. [1]
- Но… гражданин Марино, - Вобертран погладил подбородок, - тут ведь всего один арестованный.
- Кто он? Возраст, социальное положение?
- Да черт его знает… гвардейцы с ним у ворот остались пока. Я сказал им подождать. На вид лет тридцать ему, может, чуть больше. Выглядит обычно… хотя, там темновато, я особо не рассмотрел. Сразу к вам пошел.
- Ладно, - Марино тяжело вздохнул, перебирая всевозможные варианты, куда можно было бы пристроить вновь прибывшего.
Все камеры были давно переполнены. Впрочем, оставались еще несколько одиночных. Он вспомнил про одного из заключенных там… эбертиста.
- Что там у нас с этим… - Марино открыл ящик стола, вновь извлек папку и открыл ее, пролистнул несколько бумаг, - что с этим эбертистом… Рейналем? Он ведь в одиночной?
- Да, - кивнул Вобертран, - с самого начала там. Но на днях его уже должны перевести в Консьержери. Все его допросы завершены и все обстоятельства его дела выяснены. Остался трибунал.
- Отлично, - ответил Марино , — значит, его камера скоро освободится. В таком случае, после оформления в канцелярии, отведи этого вновь прибывшего туда. Заодно, прихвати для него матрац.
- Будет сделано, - отозвался охранник.
Дверь закрылась. Гражданин Марино устало поднялся из-за стола. Вновь посмотрев на часы, он тихо выругался. Одиннадцать вечера. И до дома ехать на экипаже без малого двадцать минут, пешком и того дольше. Опять его любимая Аннет будет недовольна.
- На, держи! – в руки Тьерсену сунули свернутый в рулон матрац, из прорех в котором торчала солома. – Кроватей здесь нет.
Дверь с противным скрежетом открылась, и охранник толкнул его в спину:
- Заходи!
Он зашел и обернулся, но дверь за ним уже закрылась. В маленькой камере царил полумрак. Зарешеченное окно было совсем маленьким, а поздний вечер пасмурным, поэтому света сюда почти не попадало. Тьерсен кинул матрац у стены и лег на него, отвернувшись к стене. Внутри была пустота… он добился, чего хотел. Прошло несколько минут, он так и лежал, сжав зубы и закрыв глаза. В соседнем углу кто-то кашлянул, и Тьерсен понял, что он в камере не один. Он сел на матрац и всмотрелся в сумрак. Глаза постепенно привыкали к темноте. Вот, он разглядел очертания стола, стоявшего у противоположной стены. Рядом различил табурет. Чуть поодаль, на таком же матраце лежал человек. Похоже, он спал. Тьерсен, поднявшись, подошел к столу, провел ладонью по шероховатой деревянной поверхности. Рука наткнулась на какой-то круглый гладкий предмет. Он понял, что это чернильница, накрытая крышечкой. Рядом лежало и перо. Бумаги на столе не было.
«Забавно - подумал Жан-Анри, - кроватей нет, зато стол с пером и чернилами – пожалуйста».
Возможно, он даже пробормотал это, а не подумал, так как человек, лежавший на матраце лицом к стене, что-то хрипло сказал во сне.
Не желая будить его, Тьерсен вернулся на свой матрац и лег, закинув руки за голову.
«Что принесет утро? – подумал он, - скорее бы все это закончилось».
Мысли опять вернулись к Жаннет, он закусил губы и закрыл глаза, стараясь успокоиться и заснуть.
Проснулся Тьерсен внезапно, как от удара. В камере было уже гораздо светлее, из чего он сделал вывод, что уже, наверное, часов 8 утра. Стряхнув с лица острые соломинки, постоянно вылезавшие из матраца, он приподнялся на локте и увидел, что его сосед уже проснулся и сидит в пол-оборота к нему за столом. Он что-то быстро писал на листе бумаги.
«А ведь бумаги раньше на столе не было, - подумал Жан-Анри, поднимаясь на матраце, - вероятно, на ночь он ее куда-то прячет»
Он потянулся, чувствуя, как болит тело от ночевки в подобных условиях.
- Доброе утро, - произнес он своему сокамернику, растирая затекшее во время сна плечо.
Человек за столом вздрогнул, оборачиваясь к нему и в упор посмотрел на Тьерсена. На этот раз от неожиданности вздрогнул и сам Тьерсен, а его рука непроизвольно вцепилась в матрац. Человек, обернувшийся к нему, был исхудавшим и небритым. Но даже его многодневная щетина и заострившиеся черты лица не обманули Тьерсена. На него смотрел Пьер Рейналь.
Похоже, Пьер тоже узнал его, потому что обычная вежливость на лице Рейналя внезапно сменилась недоумением, а затем искренним удивлением и сочувствием. Он порывисто встал и подошел к Тьерсену, протягивая ему руку:
- Черт побери, Серван! – и вас сюда упекли! Я-то надеялся, что кроме меня из «наших» никто не пострадает.
Жан-Анри понял, что под «нашими» он имел в виду маленький коллектив своей типографии. Он поднялся, стряхивая с камзола солому и пожал Рейналю руку.
- Тоже не ожидал, что встретимся, - тихо ответил он, - пути Господни неисповедимы. Что вы пишете? – он подошел к столу, на котором лежали листки, исписанные нервным почерком Рейналя.
- А..! – махнул рукой тот, - свою защитную речь. Ведь я скоро предстану перед трибуналом, со дня на день жду перевода в Консьержери. Начальник тюрьмы, гражданин Марино, оказался неплохим человеком и даже предоставил мне в камеру бумагу, перо и чернила, как видите.
- Вижу, - ответил Тьерсен, - вы надеетесь на свою защитную речь?
- Не особо… но чем-то ведь надо занимать то время, которое торчишь здесь, - Рейналь горько усмехнулся. – А как ваша жена, Серван? Помню, что она пропала и вы ее искали. Она нашлась?
Жан-Анри изо всех сил сжал рукой край стола и посмотрел в темные глаза Пьера:
- Её гильотинировали вчера, по ложному обвинению, - с усилием ответил он.
- Искренне соболезную вам, Серван, - проговорил Рейналь и, шагнув к Тьерсену, обнял его, похлопав по плечу, - понимаю, как вам сейчас тяжело. Но… держитесь!
- Ради чего? – криво усмехнулся Жан-Анри, - спасибо, но я не знаю, ради чего мне теперь держаться.
Он сунул руку во внутренний карман камзола, вытащил свернутый в трубочку рисунок, который у него так и не изъяли, развернул и протянул Рейналю:
— Вот она… моя бедная Жаннет. Я сам ее нарисовал… этой зимой.
- Красивая девочка, - Пьер посмотрел на рисунок, - и совсем юная. Очень жаль ее, - вздохнул он, возвращая рисунок Тьерсену.
- Творится черти что, - продолжил он каким-то глухим голосом, отвернувшись в сторону.
Жан-Анри сел на матрац, и Пьер сел рядом с ним, вытянув ноги.
- Знаете, Серван, - продолжил он, - я сам о многом думал, еще до того, как попал сюда. Но и здесь тоже думал… благо, сидя в одиночной камере особо больше и нечем заняться. И я все размышлял, где же и когда МЫ допустили ошибку…
- Ошибку? – тихо, одними губами переспросил Тьерсен.
- Да, - Рейналь кивнул, - как получилось такое… вы ведь художник и должны понять это сравнение… как же вышло, что мы хотели нарисовать нечто прекрасное. Например… - Рейналь прикрыл глаза, подбирая наиболее удачное сравнение, - например, прекрасный цветок… символ счастья, любви, добродетели… а получился на холсте некий отвратительный монстр, который жрет людей и питается их болью, их смертью. Как из одних и тех же линий и красок… и деяний… могут получится абсолютно взаимоисключающие вещи?
Тьерсен опустил глаза и смотрел на белый уродливый шрам на своей руке. Внезапно он вспомнил тот день, когда вместе с маленькой Луизой они рисовали розу, а к ним подошел Рейналь вместе с Мадлен…
- Я не знаю, почему так получается, - тихо ответил он, - вероятно, плохие помыслы в людях всегда пересиливают. Такова уж человеческая природа.
- Всегда? – Рейналь посмотрел на него с определенным удивлением. – Вы отъявленный пессимист, Серван. Впрочем, после всего, что вы пережили…, я могу вас понять. Я и сам все-таки надеялся, что нравственная природа людей не столь отвратительна и порочна. Иначе, для чего тогда вообще строить какую-то прекрасную и справедливую жизнь. Вернее – для кого?
- А сейчас вы по-прежнему верите в это? На пороге смерти? – спросил Жан-Анри. – Что жизнь может быть прекрасна и справедлива… для всех людей сразу?
Вместо ответа Рейналь встал и прошелся по камере. Остановился у стола, взъерошив волосы. Он молчал. И Тьерсен продолжил сам:
- Жизнь изначально несправедлива. И это так. Например, одни люди рождаются красивыми и одаренными, а другие – уродливыми и бездарными. Как вы прикажете здесь установить справедливость, равенство? – Жан-Анри усмехнулся.
- Люди всегда будут рождаться разными. Мы же предлагаем установить, и уже установили социальное равенство, единые возможности для всех, и это дала им республика, - парировал Рейналь, - не понимаю, к чему вы клоните, Серван? Раньше вы не говорили так.
- Еще республика дала всем право на одинаковую смерть, - выдохнул Жан-Анри, - вы и сами говорили про монстра, питающегося смертями. О да, перед гильотиной теперь все равны. Скоро и мы с вами ощутим это на своих шейных позвонках. Скорей бы…
Рейналь вновь сел рядом с ним и тяжело вздохнул.
- Послушайте, Серван… моей Мадлен всего 21 и она ждет ребенка… я все время думаю, как она сейчас… и о том, что я поступил с ней жестоко. Я люблю ее, но получилось так, что моя любовь принесла ей только боль.
- Она ведь любит вас, да? – Тьерсен развернулся к нему, и Рейналя удивил интерес, который он неожиданно прочитал в его карих глазах.
- Да, - ответил он, - любит. И иногда я проклинаю себя, что втянул ее во все это. Она так плакала, когда меня арестовали у нее на глазах.
- Господи… - сказал Тьерсен, - а как Луиза? Она сейчас с ней?
- Да, - с легким недоумением ответил Рейналь, - надеюсь, что Лу с ней. Правда, я видел Мадлен последний раз 9 дней назад, когда она принесла мне вещи. С тех пор ее ко мне не пускают.
Со скрежетом открылась дверь, и зашедший в камеру охранник поставил на стол поднос, на котором красовались две кружки с кипятком и два блюдца с вареной фасолью.
- Завтрак, граждане, - сипло произнес он.
Тьерсен медленно жевал холодные склизские фасолины, думая о Луизе. И о том, что будет с ней, если и Мадлен арестуют…
Рейналь же ел быстро и сосредоточенно.
- Не еда, а полная дрянь, конечно, - заметил Тьерсен, откладывая в сторону ложку.
- Ничего, привыкните, - улыбнулся Рейналь, - первый день я тоже плевался, но затем привык. Тем более, что ничего другого здесь нет.
- Вас арестовали из-за жены? – спросил он Тьерсена, прервав долгую паузу.
- Отчасти, да, - Жан-Анри кивнул.
- Сначала, увидев вас, я решил, что забрали всех, кто связан с нашей «Гильотиной», - Рейналь сделал глоток горячей воды из кружки, - мне не хотелось бы, чтобы кто-то еще погиб. И не хочется, чтобы погибли и вы, Серван… хоть, как говорите, арестовали вас и не из-за этого.
Тьерсен молчал, все также думая про Луизу. Внезапно осознав, что больше никогда ее не увидит, он почувствовал, как на глазах появляются слезы.
- Луиза… - произнес он, - она очень одаренная девочка. Ей надо бы обязательно учиться дальше. Жаль, что я не сказал это все вашей жене… а теперь и вы ее уже, наверное, не увидите.
- Лу? – Рейналь слегка удивленно поднял брови, - да, вы же занимались с ней, Серван. Она и дома про вас частенько вспоминала… какой дядя Андре «настоящий художник». И как ей с вами интересно.
Тьерсен улыбнулся, вспоминая большие карие глаза Луизы.
- Что же с ней теперь будет… - совсем тихо прошептал он. Но Рейналь расслышал эти слова, и его брови слегка нахмурились.
- Серван, я не понимаю, почему вас так беспокоит Луиза! – мрачно бросил он. – Или…
- Просто я раньше мог бы порекомендовать пару хороших людей, имеющих отношение к живописи, у которых Лу могла бы продолжить учиться, - торопливо пробормотал Тьерсен, видя, что в глазах Рейналя появилось какое-то странное выражение… Удивление? Догадка?
- Могли бы порекомендовать… - с каким-то облегчением подхватил Пьер, словно и сам всячески старался отогнать страшную мысль, которая только что промелькнула у него в голове при взгляде на Тьерсена, – да, это было бы чудесно… раньше… а теперь уж что! - он грустно махнул рукой.
- А сам вы раньше учились рисованию у кого-то, Серван? – он с интересом посмотрел в глаза Тьерсену.
- Брал частные уроки, - ответил Жан-Анри, - он допил воду и аккуратно поставил на стол кружку, - в моем роду со стороны отца были художники, а я в юности все хотел стать таким же великим живописцем, как мой прадед Ван дер Терсан.
- Ван дер Терсан… - пробормотал Рейналь, и его лицо приняло сосредоточенное выражение, словно он что-то усиленно вспоминал, - да, я раньше слышал эту фамилию… но не в связи с живописью. Господи, неужели…
Он поднял голову, посмотрел в глаза Тьерсену и неожиданно от выражения его лица и сузившихся темных глаз, Жану-Анри стало по-настоящему страшно.
- А… в связи с чем? – испуганно пробормотал бывший маркиз, осознав, что допустил глупейшую и, вероятно, фатальную ошибку.
В ответ Пьер встал так резко, что задел табурет, и тот с грохотом упал на пол. В следующую же секунду, Тьерсен почувствовал, как его горло сжимают сильные руки Пьера.
- Она тогда назвала мне эту фамилию… только переделанную на французский манер… Тьерсен… ведь так она звучит по-нашему, да?
И я запомнил. У меня на имена и фамилии память отменная, - Рейналь с ненавистью выплевывал эти слова в лицо Тьерсена. - Но как же я сразу не догадался! Точнее, догадывался ведь, но… Это ведь ты – подонок-аристо, который изнасиловал мою Мадлен, когда она работала в твоем богатом доме? Это ты, маркиз де Тьерсен, да?
Глава 35
Пьер с полминуты продолжал с силой сжимать горло Тьерсена, но тот совсем не сопротивлялся. Затем, он разжал руки, и бывший маркиз обессиленно рухнул на пол, хрипло кашляя и хватая ртом воздух. Даже не посмотрев на него, Рейналь прошел мимо и тяжело опустился на матрац, отвернувшись.
- Почему… - хрипло пробормотал Тьерсен после очередной порции кашля. Он провел дрожащими пальцами по вене, глухо пульсирующей на шее. – Почему вы остановились?
Пьер едва глянул на него и мрачно сплюнул в сторону.
- Противно стало, - бросил он, - марать об тебя руки.
Вытащив из кармана платок, он тщательно вытер их, словно в подтверждение своих слов.
- Надеюсь, гильотина прикончит тебя и без меня, Тьерсен. И довольно скоро.
- Я и сам не хочу жить, - Жан-Анри вновь закашлялся, - я…
- Заткнись! – бросил ему Пьер, ложась на матрац и отворачиваясь лицом к стене, - меньше всего я сейчас хочу слушать твои жалкие объяснения.
Тьерсен молча вернулся на свой матрац и также лег на него.
Полдня они провели в полнейшем тяжелом молчании. Но после обеда – жидкого пересоленного супа, в котором плавали кусочки куриной кожи, Пьер поставил пустую тарелку на стол, сел на матрац и, взъерошив свои темные жесткие волосы, неожиданно громко рассмеялся. Тьерсен, все еще сидевший за столом, с испугом посмотрел на него.
- Я ведь знал, что жизнь та еще шутница, - язвительно протянул Рейналь, - но что она устроит мне такое… черт побери, этого я совсем не ожидал.
Он поднял голову и впервые за этот день посмотрел на Тьерсена, сидевшего за столом.
- Еще я думал сегодня о том, почему ОНА тебя так и не выдала, чертов маркиз, - сказал он чуть тише, — ведь это было так просто. Одно лишь ее слово, и ты бы отправился на площадь Революции целоваться с Луизон. [1]
Закрыть
Луизон - простонародное название гильотины.
