В ответ раздались выстрелы по окнам. Маленького мальчишку из окна едва-едва не пристрелили. Николай, стоявший поодаль, спрятался за биотуалетами, которых на площади было полно. Сверху также начали палить, правда ни в кого ни разу не попали. То ли не могли попасть из-за бесконечного движения людей, то ли стреляли холостыми. Фанаты попрятались за кустами и за самодельными щитами, лишь десять человек продолжали забрасывать здание подожжёнными коктейлями. На них были каски и бронежилеты. С виду им было не более двадцати лет, откуда они могли взять такую экипировку? На другом конце площади ютился тот самый отряд милиционеров, щиты их были опущены, часть сотрудников подняла забрала. По ним было видно, что они расслабляются. В ста метрах от них стоял ещё один отряд милиции, который был больше похож на ОМОН, но в руках у них были дубинки, щитов не было видно. Человек в офицерской форме МВД что-то обсуждал с начальником ОМОНа. Они смотрели на всё происходящее на площади, как на отличный американский боевик, местами даже давая комментарии, взмахивая и артикулируя руками. Тем фанатам, которые стояли к ним ближе, они подсказывали куда нужно кидать бутылки и где находятся запасные ходы, если вдруг люди решат всё-таки эвакуироваться из здания. Всё это услышал Николай, проходя мимо них. Он заметил своего товарища Андрея, который стоял с дубинкой около левого запасного выхода и поджидавшего здесь людей, и начал двигаться по краю площади в его сторону.
- Андрей! Андрей! Иди сюда! – крикнул Коля, но Андрей отмахнулся от него.
- Ты кто такой? – раздался немного ржавый голос за спиной Николая.
Он обернулся и увидел того самого «Мыколу» во весь рост прямо перед собой. Страх парализовал парня, когда он заглянул в его красные глаза. Он представил перед собой минотавра, жестокого и беспощадного, пришедшего его сожрать. И никто ему не мог подсказать, как выйти из этого лабиринта, никто не привязал шерстяную нить, чтобы он не заблудился.
- Я ещё раз тебя спрашиваю, сосунок? - смочив горло глотком воды, повторил свой вопрос «Мыкола» и приставил пистолет к его голове. Его голос уже не был таким скрипучим, видно просто пересохло в горле.
- Я… Я… Пришёл с Андреем, - заикаясь и показывая пальцем на товарища у выхода, чуть слышно сказал Коля. Андрей, увидев вопросительный взгляд старшего, положительно кивнул.
- Тебя что контузило? – похлопав по плечу Колю, снова спросил Мыкола, - Ты до конца?
У Николая было желание сказать ему «нет», но отказать он всё же не смог и сказал «да». Он был и сам крепок и силён, ростом почти с «Мыколу», но дело было в другом: тот давил его своим авторитетом. Одобрительно, так по-отечески, «Мыкола» пожал ему руку и отошёл по своим делам. Коля, подойдя поближе, снова окрикнул Андрея. Андрей, не выдержав, подошёл к нему.
- Ну что тебе нужно? Что ты хочешь? – гневно спросил он.
- Я хотел спросить, где деньги выдавать будут? Два часа уже прошло, - указав на наручные часы, сказал Коля.
- А-а-а, деньги тебе нужно? Иди у «Мыколы» спроси – он тебе обязательно ответит, - ехидно улыбаясь, сказал Андрей, и вернулся на свою позицию.
Коля, раздосадованный таким ответом, развернулся в направлении «Мыколы», как тут же услышал свист. Это Андрей, увидев первых спасавшихся людей, привлекал внимание остальных. Они гурьбой налетели на людей, били по рукам и ногам палками, ставя на колени и заставляя извиняться непонятно за что. В сутолоке казалось невозможным понять, чего конкретно хотят эти молодые люди от взрослых пожилых людей, чья седина была покрыта неимоверными по силе ударами. Они падали на колени, но их тут же поднимали и с новой силой принимались бить прутьями. Такую жестокость Андрей никогда не проявлял даже во дворе, но тут другое дело – куча беспомощных стариков, которые не могут дать отпор.
Коля старался не оглядываться и шёл вперёд к старшему, на секунду ему послышался мамин голос. Он остановился, пытаясь убедиться, что ему не послышалось, но крики больше не напоминали ничего знакомого. Дойдя до «Мыколы», набравшись смелости, спросил:
- Где я могу получить деньги?
- Ты же хотел идти до конца? Передумал?
- Я договаривался на два часа! Уже прошло больше. К тому же мне сильно прилетело по голове: всё кружится, я не могу. Мне нужно домой.
- Ну да, ну да! Домой нужно! А завтра дома может и не быть. Ведь кто, если не мы выгонит этих коррупционеров из города, а?
- Вы выгоните, у вас получится!
- Я один здесь ничего не сделаю. Ладно, некогда с тобой тут. Сколько тебе обещали?
- Два часа – двести гривен.
- А вот если бы остался до конца – было бы две тысячи.
- Нет, мне столько не нужно, мне двести хватит.
- Хорошо, хорошо. Только смотри потрать с умом, - глаза его улыбнулись, он схватил за рукав стоявшего впереди бойца.
- Дай ему двести гривен!
- Он шо за бензином пойдет?
- Ты дебил что ли? Что он купит на эти деньги? Три литра бензина, баран! Просто дай ему и всё, я сказал!
Боец занырнул в нагрудный карман двумя пальцами и отдал Коле деньги.
- Постой, щегол! Фамилия твоя как? Мне потом, понимаешь, нужно будет за деньги отчитываться, списки подавать, туда-сюда. Ну ты понял? Фамилию свою говори быстро, короче.
- Моя фамилия Захарчук.
- А звать как? Диктуй вместе с отчеством!
- Захарчук Николай Семёнович.
- Всё записал! Свободен!
Коля положил деньги в карман и побрёл к дому, идти ему от площади минут пятнадцать-двадцать, но, так как он был морально подавлен и ранен, он шёл в два раза медленнее. Где- то посередине пути, он начал приходить в себя. Промчавшаяся мимо него пожарная машина, громким спецсигналом привела его в чувство. Он положил руку на голову и почувствовал, что повязка на голове насквозь промокла кровью. Этой же рукой он залез в карман в поисках платка, но лишь замарал деньги. Ключи были на месте, а вот сотовый был потерян. «Наверное, пока перевязывали – потерял» - подумал он. Достав из кармана двести гривен, он с сожалением посмотрел на них, понимая, что этой суммы не хватит на новый телефон. Коля зашёл в квартиру, на журнальном столике в прихожей лежала записка: «Коленька! Мы с папой пошли на митинг! Дозвониться до тебя не смогли. Суп в холодильнике, как придёшь – поешь и обязательно позвони! Люблю, целую. Твоя мама!». Коля подорвался и, не закрыв входную дверь, выбежал на улицу. У него уже не болела голова. Кровь, стекая по лбу, заливала ему глаза. Это придавало ему ещё большее ускорение. За пять минут он добежал до Дома Профсоюзов, где уже не было никого из фанатов. Пожарные потушили большую часть здания. Внутри через окна были видны фонарики и раздавался шум от ходивших там спасателей. На улице уже темнело, а в самом здании от дыма и копоти было ещё темнее. Медики сновали взад-вперёд с носилками, вынося на площадь уцелевших людей, где им уже пытались помочь врачи. Коля разглядывал всех пострадавших в надежде найти своих родителей. Подбегал к машинам скорой помощи, спрашивал у каждого всех ли спасли, всех ли вынесли из здания. Все его вопросы оставались без ответа. Очевидцы произошедшего со слезами на глазах безмолвно смотрели на почти выгоревшее строение. На крыше также были видны люди. Они выжили. Коля без раздумий ринулся в здание. Центральный вход был завален сгоревшими досками, шкафами советского времени, лакированными, с нелепыми узорами в стиле конструктивизма. Тяжелые и невероятно мощные двери парадного входа были сожжены дотла. На первом этаже творилась немыслимая разруха, большая часть коридора была не затронута огнём, что было в принципе казалось не понятным. Даже ковры на полах были скомканы, но уцелели. Повсюду валялись дубинки, биты, огнетушители. Картины советских художников были сорваны со стен, разбитые гипсовые бюсты руководителей СССР лежали кусками по краям пролёта. По центру здания было видно, как именно распространился огонь. Видимо, люди, открыв окна на верхних этажах, создали естественную тягу, как в дымоходе, поэтому выгорели центральные лестничные пролёты и последние два этажа. Со страху митингующие поднимались всё выше и уже там встретили свою смерть.
Коля стремглав поднялся на второй этаж, потом на третий, но родителей он так и не нашёл. В какой-то момент он решил, что всё-таки они выжили и сейчас находятся в больнице. Но что-то необъяснимое тянуло его ещё выше, на четвёртый этаж. Послушав внутренний голос, он уже не так быстро начал подниматься на предпоследний этаж. Дыхание его становилось хриплым, концентрация угарного газа здесь явно было самой высокой. Он упал на четвереньки и пополз в таком положении вперёд, в памяти его сразу всплыла картина его спора с отцом. «Моська» - мамины слова звенели в его ушах. «Моська» - смеялся невидимый отец. «Моська» - и Николай увидел перед собой знакомое платье и пиджак. Елизавета Петровна и Семён Иванович распластались на полу в обнимку, тела их были расположены недалеко от центральной лестницы. Им было далеко до спасения. Николай пытался не закричать, лишь жестокая боль схватила его за самое сердце. Слёзы хлынули на дымящиеся под ним угли и начали шипеть, испаряясь. Он схватился за грудь, воздуха стало мало. Он совсем слёг, чтобы хоть немного подышать и подвинулся ещё ближе к родителям. Свернувшись калачиком, он обнял мать одной рукой и потерял сознание.
- Галя, где моя сумка? Ты опять прибрала все мои вещи? – крикнул Григорий из комнаты. Он жил с Галей уже два года, но до сих пор не мог привыкнуть, что она постоянно перекладывает его вещи. Особенно это касалось того, что было связано со службой. Григорий, как настоящий патриот, после каждого обстрела порывался пойти добровольцем обратно, хотя его и комиссовали как раз после тех летних обстрелов, когда они познакомились. Тогда они всё-таки встретились ещё раз и с той поры начали совместную жизнь. Григорию очень повезло с молодой вдовой. Она души в нём не чаяла. Любила всей душой и считала, что он был послан ей судьбой взамен пропавшего Виктора. Такой же статный и сильный мужчина. К его заслугам приложилось, что как-то сразу он полюбил её детей, как своих родных. Вера и вовсе считала его своим настоящим отцом, потому как он к ней относился. Единственное, чего никак не получалось у Гриши – это найти общий язык со второй падчерицей, Оксаной. Она была влюблена в него и всячески намекала ему об этом, как могла, так по-детски наивно, что порой Грише было неудобно и он уходил от разговоров с ней. В то же время и Галине он не мог сказать об этом. Он думал, что вот сейчас она перебесится и эта влюблённость пройдёт. Да-да, именно влюблённость. Гриша сам вспоминал себя в её возрасте. Вспоминал, как был влюблён в свою учительницу по истории в десятом классе, как дарил ей тайком подарки и цветы на праздники. И так он всех мог обмануть, что никто не мог догадаться в кого он так сильно втюрился. Вспоминал и как пережил эту казавшуюся ему тогда любовь, которая, конечно, ничего общего с истинной любовью не имела. Ему вскружила голову молодая, только что выпустившаяся с института, девушка. Модная стрижка под каре и облегающая юбка чуть выше колен, глубокие синие глаза и маленький аккуратный нос свели с ума не одного Гришу, но только он начал за ней ухаживать. Когда некоторые одноклассники стали замечать, что у «исторички» кто-то появился, то весь интерес к ней у них пропал и они переключились на сверстниц. Гриша был только рад этому и впервые, в конце года, решил-таки признаться ей в любви. Он написал страстное длинное стихотворение, где в каждой строчке были рифмы к слову «люблю», в конце подписавшись и выдав себя. Положив сие творение в конверт, купленный заранее на почте, он подложил незаметно его ей в сумку. Всё думал и гадал, как она отнесётся к этому. Чуда не произошло. Она вызвала его после уроков на серьёзный разговор, объяснив ему, что их отношения не возможны, что ни о какой любви не может быть и речи. Гриша, опечаленный и обозленный, выхватил у неё из рук письмо и разорвал в клочья с особой жестокостью. Прошло время, и Гриша влюбился в новенькую девочку со двора и начал с ней встречался. Про учительницу он даже не вспоминал. В последнем классе он узнал, что та самая учительница ушла из школы. Гриша винил себя в том, что она ушла именно из-за него. Хотя на самом деле ей предложили другое место поближе к дому и к тому же она была ещё и беременна. Так часто бывает, что мы ищем корень всех проблем в себе, а ведь иногда бывает и так, что мы не в чём не виноваты, но чувство вины преследует нас всю жизнь. И если вовремя не понять этого, то это будет преследовать до конца дней и в конце концов доведёт до болезни. Гриша до сих пор с болью думал об этом. Хорошо, что он встретил Галину. С ней он повзрослел, возмужал, стал больше думать о себе и о своей новой семье. Разница в возрасте лишь слегка была ощутима, но он научился этого не замечать и научился извлекать из этого пользу. Теперь же он мог с улыбкой вспоминать об своей любовной истории. Теперь, когда он смог понять, что такое настоящая любовь. А Оксанка. Она ещё встретит свою вторую половинку. Она просто об этом не знает.
- Гриша, я тебя не пущу! Слышишь? Не пущу и всё тут! – встав в дверях спальни, эмоционально громко сказала Галина.
- Мне нужно явиться на сборы. Там наши пацаны гибнут. Я ещё могу им помочь. Я могу обучать новобранцев, я буду в тылу. Никто меня не возьмёт на передовую уже, не переживай. Да и для меня хоть какая-то радость будет душу греть, что я кому-то нужен. Ну что я такой уж немощный? Думаю и зарплата там достойная. Всё какая-то копеечка для нас! Ну? Что ты на меня так смотришь? – в сердцах сказал Гриша.
- У тебя семья. Какие сборы? Тебя хотят отправить обратно, - сама Галина, конечно, не сильно в это верила, но, когда Грише позвонили из штаба, разволновалась и перепрятала его форму подальше.
- Да меня комиссовали! Куда обратно? На малую родину? – отшутился он.
- Гриш, ну мне же скоро рожать. Неужели ты меня бросишь? Второй раз я не хочу стать вдовой, - Галя села на табурет и расплакалась, - мне нельзя волноваться, понимаешь? Ведь все мои слёзы могут отразиться на нём.
Гриша сел рядом на корточки, взял её за руку и прильнул щекой. Он боролся с самим собой. С одной стороны, он очень любил Галю. С другой, он не мог оставаться в стороне, когда его друзья и товарищи воевали вместо него. И гибли, проливая кровь, пока он сидел и наслаждался семейной жизнью. Да, никто не спорит, что он заслужил и был ранен. Но самая большая рана была у него на душе: его грызла изнутри невозможность помогать своим ребятам. И Родине. Он всегда ждал, что про него вспомнят и позовут обратно. И этот день настал.
Галина была беременна. Шёл седьмой месяц. Гриша понимал, что их нужно вывозить отсюда. Но ни он, ни Галя не решались заводить этот разговор. Лишь однажды он заикнулся про то, что нужно уезжать. Но сказал это так тихо, что никто не услышал его. Повторять он не стал. Обстрелы временами утихали на несколько дней и у всех появлялась надежда, что их война закончилась. Но ненадолго. Гриша ценил, что Галя своим непоколебимым характером решила рожать в Донецке, ведь роддома – первая цель нацистов. Под «Градами» и «Ураганами» город стоял, как неприступная средневековая крепость. Будто невидимая небесная длань, распростёртая над ними, как могла берегла жителей.
- Андрей! Андрей! Иди сюда! – крикнул Коля, но Андрей отмахнулся от него.
- Ты кто такой? – раздался немного ржавый голос за спиной Николая.
Он обернулся и увидел того самого «Мыколу» во весь рост прямо перед собой. Страх парализовал парня, когда он заглянул в его красные глаза. Он представил перед собой минотавра, жестокого и беспощадного, пришедшего его сожрать. И никто ему не мог подсказать, как выйти из этого лабиринта, никто не привязал шерстяную нить, чтобы он не заблудился.
- Я ещё раз тебя спрашиваю, сосунок? - смочив горло глотком воды, повторил свой вопрос «Мыкола» и приставил пистолет к его голове. Его голос уже не был таким скрипучим, видно просто пересохло в горле.
- Я… Я… Пришёл с Андреем, - заикаясь и показывая пальцем на товарища у выхода, чуть слышно сказал Коля. Андрей, увидев вопросительный взгляд старшего, положительно кивнул.
- Тебя что контузило? – похлопав по плечу Колю, снова спросил Мыкола, - Ты до конца?
У Николая было желание сказать ему «нет», но отказать он всё же не смог и сказал «да». Он был и сам крепок и силён, ростом почти с «Мыколу», но дело было в другом: тот давил его своим авторитетом. Одобрительно, так по-отечески, «Мыкола» пожал ему руку и отошёл по своим делам. Коля, подойдя поближе, снова окрикнул Андрея. Андрей, не выдержав, подошёл к нему.
- Ну что тебе нужно? Что ты хочешь? – гневно спросил он.
- Я хотел спросить, где деньги выдавать будут? Два часа уже прошло, - указав на наручные часы, сказал Коля.
- А-а-а, деньги тебе нужно? Иди у «Мыколы» спроси – он тебе обязательно ответит, - ехидно улыбаясь, сказал Андрей, и вернулся на свою позицию.
Коля, раздосадованный таким ответом, развернулся в направлении «Мыколы», как тут же услышал свист. Это Андрей, увидев первых спасавшихся людей, привлекал внимание остальных. Они гурьбой налетели на людей, били по рукам и ногам палками, ставя на колени и заставляя извиняться непонятно за что. В сутолоке казалось невозможным понять, чего конкретно хотят эти молодые люди от взрослых пожилых людей, чья седина была покрыта неимоверными по силе ударами. Они падали на колени, но их тут же поднимали и с новой силой принимались бить прутьями. Такую жестокость Андрей никогда не проявлял даже во дворе, но тут другое дело – куча беспомощных стариков, которые не могут дать отпор.
Коля старался не оглядываться и шёл вперёд к старшему, на секунду ему послышался мамин голос. Он остановился, пытаясь убедиться, что ему не послышалось, но крики больше не напоминали ничего знакомого. Дойдя до «Мыколы», набравшись смелости, спросил:
- Где я могу получить деньги?
- Ты же хотел идти до конца? Передумал?
- Я договаривался на два часа! Уже прошло больше. К тому же мне сильно прилетело по голове: всё кружится, я не могу. Мне нужно домой.
- Ну да, ну да! Домой нужно! А завтра дома может и не быть. Ведь кто, если не мы выгонит этих коррупционеров из города, а?
- Вы выгоните, у вас получится!
- Я один здесь ничего не сделаю. Ладно, некогда с тобой тут. Сколько тебе обещали?
- Два часа – двести гривен.
- А вот если бы остался до конца – было бы две тысячи.
- Нет, мне столько не нужно, мне двести хватит.
- Хорошо, хорошо. Только смотри потрать с умом, - глаза его улыбнулись, он схватил за рукав стоявшего впереди бойца.
- Дай ему двести гривен!
- Он шо за бензином пойдет?
- Ты дебил что ли? Что он купит на эти деньги? Три литра бензина, баран! Просто дай ему и всё, я сказал!
Боец занырнул в нагрудный карман двумя пальцами и отдал Коле деньги.
- Постой, щегол! Фамилия твоя как? Мне потом, понимаешь, нужно будет за деньги отчитываться, списки подавать, туда-сюда. Ну ты понял? Фамилию свою говори быстро, короче.
- Моя фамилия Захарчук.
- А звать как? Диктуй вместе с отчеством!
- Захарчук Николай Семёнович.
- Всё записал! Свободен!
Коля положил деньги в карман и побрёл к дому, идти ему от площади минут пятнадцать-двадцать, но, так как он был морально подавлен и ранен, он шёл в два раза медленнее. Где- то посередине пути, он начал приходить в себя. Промчавшаяся мимо него пожарная машина, громким спецсигналом привела его в чувство. Он положил руку на голову и почувствовал, что повязка на голове насквозь промокла кровью. Этой же рукой он залез в карман в поисках платка, но лишь замарал деньги. Ключи были на месте, а вот сотовый был потерян. «Наверное, пока перевязывали – потерял» - подумал он. Достав из кармана двести гривен, он с сожалением посмотрел на них, понимая, что этой суммы не хватит на новый телефон. Коля зашёл в квартиру, на журнальном столике в прихожей лежала записка: «Коленька! Мы с папой пошли на митинг! Дозвониться до тебя не смогли. Суп в холодильнике, как придёшь – поешь и обязательно позвони! Люблю, целую. Твоя мама!». Коля подорвался и, не закрыв входную дверь, выбежал на улицу. У него уже не болела голова. Кровь, стекая по лбу, заливала ему глаза. Это придавало ему ещё большее ускорение. За пять минут он добежал до Дома Профсоюзов, где уже не было никого из фанатов. Пожарные потушили большую часть здания. Внутри через окна были видны фонарики и раздавался шум от ходивших там спасателей. На улице уже темнело, а в самом здании от дыма и копоти было ещё темнее. Медики сновали взад-вперёд с носилками, вынося на площадь уцелевших людей, где им уже пытались помочь врачи. Коля разглядывал всех пострадавших в надежде найти своих родителей. Подбегал к машинам скорой помощи, спрашивал у каждого всех ли спасли, всех ли вынесли из здания. Все его вопросы оставались без ответа. Очевидцы произошедшего со слезами на глазах безмолвно смотрели на почти выгоревшее строение. На крыше также были видны люди. Они выжили. Коля без раздумий ринулся в здание. Центральный вход был завален сгоревшими досками, шкафами советского времени, лакированными, с нелепыми узорами в стиле конструктивизма. Тяжелые и невероятно мощные двери парадного входа были сожжены дотла. На первом этаже творилась немыслимая разруха, большая часть коридора была не затронута огнём, что было в принципе казалось не понятным. Даже ковры на полах были скомканы, но уцелели. Повсюду валялись дубинки, биты, огнетушители. Картины советских художников были сорваны со стен, разбитые гипсовые бюсты руководителей СССР лежали кусками по краям пролёта. По центру здания было видно, как именно распространился огонь. Видимо, люди, открыв окна на верхних этажах, создали естественную тягу, как в дымоходе, поэтому выгорели центральные лестничные пролёты и последние два этажа. Со страху митингующие поднимались всё выше и уже там встретили свою смерть.
Коля стремглав поднялся на второй этаж, потом на третий, но родителей он так и не нашёл. В какой-то момент он решил, что всё-таки они выжили и сейчас находятся в больнице. Но что-то необъяснимое тянуло его ещё выше, на четвёртый этаж. Послушав внутренний голос, он уже не так быстро начал подниматься на предпоследний этаж. Дыхание его становилось хриплым, концентрация угарного газа здесь явно было самой высокой. Он упал на четвереньки и пополз в таком положении вперёд, в памяти его сразу всплыла картина его спора с отцом. «Моська» - мамины слова звенели в его ушах. «Моська» - смеялся невидимый отец. «Моська» - и Николай увидел перед собой знакомое платье и пиджак. Елизавета Петровна и Семён Иванович распластались на полу в обнимку, тела их были расположены недалеко от центральной лестницы. Им было далеко до спасения. Николай пытался не закричать, лишь жестокая боль схватила его за самое сердце. Слёзы хлынули на дымящиеся под ним угли и начали шипеть, испаряясь. Он схватился за грудь, воздуха стало мало. Он совсем слёг, чтобы хоть немного подышать и подвинулся ещё ближе к родителям. Свернувшись калачиком, он обнял мать одной рукой и потерял сознание.
Глава 4
Часть 1
- Галя, где моя сумка? Ты опять прибрала все мои вещи? – крикнул Григорий из комнаты. Он жил с Галей уже два года, но до сих пор не мог привыкнуть, что она постоянно перекладывает его вещи. Особенно это касалось того, что было связано со службой. Григорий, как настоящий патриот, после каждого обстрела порывался пойти добровольцем обратно, хотя его и комиссовали как раз после тех летних обстрелов, когда они познакомились. Тогда они всё-таки встретились ещё раз и с той поры начали совместную жизнь. Григорию очень повезло с молодой вдовой. Она души в нём не чаяла. Любила всей душой и считала, что он был послан ей судьбой взамен пропавшего Виктора. Такой же статный и сильный мужчина. К его заслугам приложилось, что как-то сразу он полюбил её детей, как своих родных. Вера и вовсе считала его своим настоящим отцом, потому как он к ней относился. Единственное, чего никак не получалось у Гриши – это найти общий язык со второй падчерицей, Оксаной. Она была влюблена в него и всячески намекала ему об этом, как могла, так по-детски наивно, что порой Грише было неудобно и он уходил от разговоров с ней. В то же время и Галине он не мог сказать об этом. Он думал, что вот сейчас она перебесится и эта влюблённость пройдёт. Да-да, именно влюблённость. Гриша сам вспоминал себя в её возрасте. Вспоминал, как был влюблён в свою учительницу по истории в десятом классе, как дарил ей тайком подарки и цветы на праздники. И так он всех мог обмануть, что никто не мог догадаться в кого он так сильно втюрился. Вспоминал и как пережил эту казавшуюся ему тогда любовь, которая, конечно, ничего общего с истинной любовью не имела. Ему вскружила голову молодая, только что выпустившаяся с института, девушка. Модная стрижка под каре и облегающая юбка чуть выше колен, глубокие синие глаза и маленький аккуратный нос свели с ума не одного Гришу, но только он начал за ней ухаживать. Когда некоторые одноклассники стали замечать, что у «исторички» кто-то появился, то весь интерес к ней у них пропал и они переключились на сверстниц. Гриша был только рад этому и впервые, в конце года, решил-таки признаться ей в любви. Он написал страстное длинное стихотворение, где в каждой строчке были рифмы к слову «люблю», в конце подписавшись и выдав себя. Положив сие творение в конверт, купленный заранее на почте, он подложил незаметно его ей в сумку. Всё думал и гадал, как она отнесётся к этому. Чуда не произошло. Она вызвала его после уроков на серьёзный разговор, объяснив ему, что их отношения не возможны, что ни о какой любви не может быть и речи. Гриша, опечаленный и обозленный, выхватил у неё из рук письмо и разорвал в клочья с особой жестокостью. Прошло время, и Гриша влюбился в новенькую девочку со двора и начал с ней встречался. Про учительницу он даже не вспоминал. В последнем классе он узнал, что та самая учительница ушла из школы. Гриша винил себя в том, что она ушла именно из-за него. Хотя на самом деле ей предложили другое место поближе к дому и к тому же она была ещё и беременна. Так часто бывает, что мы ищем корень всех проблем в себе, а ведь иногда бывает и так, что мы не в чём не виноваты, но чувство вины преследует нас всю жизнь. И если вовремя не понять этого, то это будет преследовать до конца дней и в конце концов доведёт до болезни. Гриша до сих пор с болью думал об этом. Хорошо, что он встретил Галину. С ней он повзрослел, возмужал, стал больше думать о себе и о своей новой семье. Разница в возрасте лишь слегка была ощутима, но он научился этого не замечать и научился извлекать из этого пользу. Теперь же он мог с улыбкой вспоминать об своей любовной истории. Теперь, когда он смог понять, что такое настоящая любовь. А Оксанка. Она ещё встретит свою вторую половинку. Она просто об этом не знает.
- Гриша, я тебя не пущу! Слышишь? Не пущу и всё тут! – встав в дверях спальни, эмоционально громко сказала Галина.
- Мне нужно явиться на сборы. Там наши пацаны гибнут. Я ещё могу им помочь. Я могу обучать новобранцев, я буду в тылу. Никто меня не возьмёт на передовую уже, не переживай. Да и для меня хоть какая-то радость будет душу греть, что я кому-то нужен. Ну что я такой уж немощный? Думаю и зарплата там достойная. Всё какая-то копеечка для нас! Ну? Что ты на меня так смотришь? – в сердцах сказал Гриша.
- У тебя семья. Какие сборы? Тебя хотят отправить обратно, - сама Галина, конечно, не сильно в это верила, но, когда Грише позвонили из штаба, разволновалась и перепрятала его форму подальше.
- Да меня комиссовали! Куда обратно? На малую родину? – отшутился он.
- Гриш, ну мне же скоро рожать. Неужели ты меня бросишь? Второй раз я не хочу стать вдовой, - Галя села на табурет и расплакалась, - мне нельзя волноваться, понимаешь? Ведь все мои слёзы могут отразиться на нём.
Гриша сел рядом на корточки, взял её за руку и прильнул щекой. Он боролся с самим собой. С одной стороны, он очень любил Галю. С другой, он не мог оставаться в стороне, когда его друзья и товарищи воевали вместо него. И гибли, проливая кровь, пока он сидел и наслаждался семейной жизнью. Да, никто не спорит, что он заслужил и был ранен. Но самая большая рана была у него на душе: его грызла изнутри невозможность помогать своим ребятам. И Родине. Он всегда ждал, что про него вспомнят и позовут обратно. И этот день настал.
Галина была беременна. Шёл седьмой месяц. Гриша понимал, что их нужно вывозить отсюда. Но ни он, ни Галя не решались заводить этот разговор. Лишь однажды он заикнулся про то, что нужно уезжать. Но сказал это так тихо, что никто не услышал его. Повторять он не стал. Обстрелы временами утихали на несколько дней и у всех появлялась надежда, что их война закончилась. Но ненадолго. Гриша ценил, что Галя своим непоколебимым характером решила рожать в Донецке, ведь роддома – первая цель нацистов. Под «Градами» и «Ураганами» город стоял, как неприступная средневековая крепость. Будто невидимая небесная длань, распростёртая над ними, как могла берегла жителей.
