Рассказы

Ронорад начинает колотить беднягу кулаками так нещадно, что остальные дети, оцепенев, не решаются помогать. Затем один из них делает шаг, но мальчишка тут же вскакивает и бросается на него. Лишь позже его пытаются оттащить, ударив по затылку, но в этот миг Ронорад понимает, что удары детей не такие уж и больные, не такие уж и сильные, а потому распаляется лишь больше, выкручивается и снова бросается на самого здорового, который и ударил по затылку.
       Разумеется, Василиса ничего этого видеть или слышать не может. Да и трудно понять, что творится у нее в голове. Супруг едва собирается зайти домой, ступает на порог, как женщина сразу же бросает на него озлобленный взгляд, и мужчина, застыв на миг, выходит на улицу и отправляется снова чинить сарай.
       И все же, кое-что необычное в поведении Василисы можно было бы заметить, если бы только она подпустила к себе хоть кого-то. Умелые руки вдруг отчего-то теряют свои навыки, становятся деревянными и неуклюжими. Все сыплется из рук. То падает на пол клубок нитей, то случайно нога задевает и сваливает табурет, то палец ударяется о ножку стола, едва женщина поднимается, чтобы что-нибудь взять.
       Это волнение, быстро созревающее в уме Василисы, наконец, достает ее настолько, что женщина бросает свои дела, закрывает лицо руками, взяв в ладони фартук, но только она это делает, как снаружи начинают доноситься женские голоса.
       Выйдя из дома, женщина тут же сталкивается взглядами с супругом. Тот выбирается из сарая, тоже заинтересовавшись шумом, но едва видит сердитые глаза жены, как, попятившись, тут же возвращается назад.
       Василиса же присматривается и видит, как к дому приближаются несколько женщин. Одна из них треплет за руку мальчишку, и мать сразу угадывает черты родного сына, пусть она и вела себя холодно, прогнав его утром от дома. Хотя, Василиса не торопится действовать, вытирает руки о фартук, а сама нахмуривается и спокойно ждет.
       Женщины что-то говорят, но слышно больше всего только одну. Да и подойдя ближе, все три замолкают. Мальчика одна из них тащит впереди, трепля неаккуратно за руку, а сам Ронорад не противится, идет, повесив голову, и не смеет поднимать глаз.
       – Ты погляди на него, а?! – кричит женщина, которая тащит ребенка.
       И в этот миг она как раз останавливается перед Василисой, глядит на нее сердито, дернув за руку, отправляет мальчика в ее сторону, и Ронорад, чуть не упав, застывает на месте, до сих пор не желая поднимать голову.
       Он так усердно прячет глаза, что даже лица не получается разглядеть под копной густых, неровно остриженных под горшок, слипшихся, грязных волос. А впрочем, Василиса даже не сдвигается с места, лишь мельком взглядывает, а сама тут же поворачивается к женщинам.
       – Ишь! – вскрикивает стоящая напротив женщина, этим возгласом передавая всю мощь бушующего в ее уме, чувственного порыва. – Паршивец! Ты погляди, чего сделал! Драться он удумал! На мальчика моего с кулаками бросился!
       И вдруг гнев на лице женщины быстро утопает в слезах.
       – Весь… в синяках теперь… как не знаю кто… – договаривает она всхлипывая.
       А затем лицо селянки так же быстро и внезапно теряет слезливую чувственность и сменяется прежним выражением злобы.
       – Это что еще такое?! – вскрикивает она недовольно. – Как это можно, а?! Да кто ж дитя так воспитывает-то, а?!
       Василиса остается спокойна, взглядывает на сына, подходит к женщине, а затем без предупреждения награждает ту пощечиной. Та, перепугавшись, сразу отскакивается, держится за щеку, испуганно таращится, но ни плакать, ни злиться уже не пытается.
       – Ты… ты чего делаешь-то, дура?! – не выдерживает селянка.
       Две другие сразу к ней подскакивают, а Василиса спокойно, брезгливо вытирает о фартук руку.
       – Это не того ли гаденыша он поколотил, у которого язык гаже собачьей промежности?
       Селянки застывают от таких слов в недоумении, явно сердятся, глядят с осуждением, но говорить ничего не смеют.
       – И кто ж дитя так воспитывает? – продолжает Василиса тем же, спокойным голосом. – И чтоб учить меня не думала. А лучше рот своему подонку вымой так, чтобы я от него больше подобного не слышала.
       – Да чего слышала?! Чего слышала?! – бросается вперед сердитая женщина, но мать Ронорада оборачивается, берет мальчика за плечо и начинает вести в дом.
       Да и оставшиеся две женщины принимаются утаскивать селянку в деревню, все трое бормочут злобно, да еще кто-то из них обещает еще поквитаться, но затем так они и уходят, не сумев ни пристыдить, ни испугать. Василиса же заводит сына в дом, усаживает на стул, берет за подбородок и вынуждает поднять глаза.
       Лицо Ронорада оказывается разбито настолько, что почти вся кожа на нем фиолетовая. Кое-где видны уже расцветшие матовым, тухлым цветом синяки, а где-то еще только розоватые пятна, в паре мест царапины, и нетрудно догадаться, что ровесники так отделать мальчика ни за что бы не смогли.
       – Кто? – спрашивает мать.
       Сама она берет тазик, ставит рядом, мочит край фартука, неосторожно берется вновь за подбородок, и Ронорад тут же начинает шипеть сквозь зубы от жгучей боли.
       – Терпи! – строго велит женщина, и опять переспрашивает: – Кто бил?
       Помолчав немного, покривив лицо, попытавшись спрятать глаза, мальчик ей все же отвечает.
       – Мальчишки.
       Василиса тут же сдавливает в руке его подбородок, отчего мальчик даже начинает дрыгать ногами.
       – Матушка! – не сдерживается он, чуть не заплакав.
       Василиса же наклоняется и заговаривает с ним опять, дыша горячим воздухом прямо в лицо.
       – Врать мне удумал? – говорит она тихо, но сердито. – Кто бил, я тебя спрашиваю.
       И даже тогда Ронорад отвечает не сразу. Он вновь кривится, пытается спрятать глаза в стороне, но быстро понимает, что от материнской настойчивости и прозорливости спасения у него никакого нет.
       – Дядька какой-то… – отвечает он стыдливо.
       И Василиса, отклонившись, начинает заботливо вытирать лицо сына промоченным фартуком, хотя и делает это все равно торопливо, не нежничая, вынуждая терпеть боль.
       – Не ной, – отвечает женщина на тихие завывания, которые Ронорад попросту не может удержать в себе. – Не ной, кому говорю. А то еще от себя добавлю.
       И терпеть вдруг становится легче.
       – Ну и? – спрашивает мать. – Чего подрался?
       Мальчик даже про боль забывает, стыдливо потупив взгляд. Конечно, он воображал, как будет с гордостью рассказывать матери, что за ее честь он постоял кулаками, да только победой ту драку назвать нельзя, и пара мелких синяков на лицах сельских детей не заменят их извинений, и стыда за прежнюю слабость это ничуть не приглушает.
       – Я… это… ну… я их….
       – Чего мямлишь? – строже говорит Василиса, опять взяв сына за подбородок, но на этот раз она мгновенно смягчается, не заставляя мальчика терпеть боль. – Говори всегда, как есть, и ничего не бойся. Или слово твое ничего не стоит.
       Вздохнув, Ронорад соглашается с этой мыслью, решает объясниться, да и к матери за последнее время успевает проникнуться таким уважением, что готов согласиться едва ли ни с любым ее поручением, даже и не раздумывая.
       – Хотел… – начинает он все еще неуверенным голосом, но сразу исправляется: – Хотел, чтобы извинились.
       – За что?
       – Что тебя так назвали.
       Разговор тут же прекращается. Мальчик не сразу поднимает глаза, но все быстрее поступает так, как подсказывают желания, а когда все-таки взглядывает на мать, то замечает на ее лице улыбку, которую видеть ему еще не приходилось.
       Разумеется, Василиса улыбалась иногда, но чаще делала это в одиночестве, не позволяя даже супругу заметить, как она гладит маленького сына, дремлющего у нее на груди, с радостной, счастливой улыбкой. Она улыбалась, когда заметила, как пятилетний Ронорад поднял деревянный бочонок, небольшой, но довольно тяжелый, и с улыбкой тогда женщина благодарила предков, что дали ему такую силу. И, надо сказать, она единственная до сих пор сумела заметить и понять, что мальчик растет крепким и сильным, когда этого не смог еще понять ни отец Ронорада, ни он сам.
       – Я просила, чтобы тебе подсказали ответ наши предки, – говорит она проникновенным голосом, отбросив на колени фартук. – Я не знала, какой ответ они тебе дадут, но знала, что одного не оставят.
       А затем она наклоняется и говорит еще тише:
       – Я знала, что они помогут.
       И мальчик внезапно для себя самого именно с этой мыслью соглашаться не хочет.
       – Ничего мне не подсказали, – отвечает он слегка боязливо, но уверенно, быстро усвоив материнский урок. – Это я сам решил, чтобы они извинились.
       Василиса не сердится.
       – Ну, тебе видней, – говорит она, проводит по голове сына ладонью, а затем оставляет его и уносит тазик на улицу, чтобы выплеснуть грязную воду.
       И лишь тогда, наконец, жизнь снова начинается плавная и спокойная. Да и теперь мальчик быстро изменяется. Он резко становится увереннее и серьезней, начинает работать, сам находя себе дела, растет все быстрее, за пару лет вымахивает так, что к десяти годам уже выглядит на все тринадцать, а к пятнадцати уже становится похож на здорового мужика.
       Впрочем, меняется не он один. Уже позабытое желание мальчика о том, чтобы имени его не стало, до сих пор продолжает жить и цвести в мыслях отца, но мужчина никому так и не рассказывает, что услышал.
       А слышал он тогда не все. Пока сын растет, отец его снова и снова повторяет в уме мысль, что будто не желает его сын знать своего родителя, будто бы хочет, чтобы того вовсе не стало, чтобы не было никогда Ронорада, отца Ронорада.
       Живя с этими думами, мужчина становится еще тише, чем прежде, вовсе не заговаривает, а если спрашивают, что все равно бывает редко, отвечает кивком, с приевшимся ему, боязливым выражением.
       Его молчаливость и трусливое лицо поначалу сильно раздражают мальчика, но годам к двенадцати, когда мальчишка уже начинает сознавать, что работать ему больше нужно с отцом, хоть это и неприятно, то и к родителю он постепенно начинает менять свое отношение.
       Впрочем, на этот раз никому не приходится давать мальчику урок. Ровно то, что поначалу его злит, как раз и становится поводом сменить к отцу свое отношение.
       Мужчина, как-то раз работая, замечает на руке букашку, начинает улыбаться, шепчет ей, а затем очень аккуратно перекладывает на листок. Ронорад это замечает, но тогда про себя винит отца за слабодушие и остаток дня пытается утомиться трудом, чтобы увиденное забыть. А затем это вновь и вновь повторяется, медленно изменяя посуровевшего от материнских наставлений мальчика.
       Едва ли дня не проходит, чтобы отец не спас какую-то букашку. И все же это бы злило только больше, если бы не один любопытный случай. Как-то, сев передохнуть, мальчик замечает небольшую пташку, хочет позвать, но та от малейшего движения тут же улетает.
       Дней через десять, уже забыв об этом случае, мальчик, собираясь работать, снова замечает отца, по своему обычаю вставшего раньше всех. И Ронорад мог бы рассердиться, как обычно, и с недовольством отправиться работать, если бы не заметил, как невдалеке от отца трусливо пляшет на земле маленькая пташка.
       Птичка то отскакивает, то подскакивает, то снова, вспорхнув, отпрыгивает дальше.
       – Ну, чего? Давай. А? Боишься? – разговаривает с пташкой мужчина, не заметив, что сын встал поодаль, но на таком расстоянии, что может, хоть и с трудом, расслышать отцовский голос. – Погоди, не убегай. Сейчас.
       Когда он достает из-за пазухи кусочек провонявшего, грубого, покрывшегося коркой хлеба, разламывает, выдирает мякоть и бросает птичке, то Ронорад внезапно узнает, что способен чувствовать к этому человеку жалость, а не только презрение, выученное от матери. А когда уже птица, распробовав крошки, чуть смелеет, подскакивает и, схватив большую крошку прямо из рук, тут же уносится прочь, чтобы спокойно ее разодрать и проглотить, мальчик тут же отворачивается и уходит искать себе работу.
       В тот же день вспоминается и собака. Теперь ясно становится, почему псина была такой доброй – наверняка выучилась у хозяина. Да и мальчик сам тогда был больше похож на отца, за что мать и ругала. И только одно после этого отнимает у Ронорада покой: так он и не может решить, действительно ли отец такой ужасный человек, или же мать все-таки тоже может ошибаться.
       Впрочем, к этому времени Ронорад уже становится юношей, а имя свое на самом деле забывает. Он еще лет в десять требует от родителей, чтобы звали его как угодно, а только не по имени, а теперь это вспоминает, начав жалеть отца еще больше, да и кроме того начав проникаться к нему теплыми чувствами, а не одной только жалостью.
       Тогда же и случается этот слом. Вновь обычная жизнь кончается резко, внезапно, а на смену ей ветер приносит бурей новый воздух, навсегда прогоняя из полей старые ветра.
       – Стой, – вдруг зовет мать.
       Юноша поворачивается, отступает от порога и садится на табурет сразу же, чтобы не стоять под низким потолком, согнувшись. Он замечает сразу, что женщина ведет себя как-то странно, хочет что-то сказать, но почему-то медлит, а на лице ее таится презрение, так что можно угадать, что речь пойдет об отце.
       – Ладно, - подгоняет Василиса сама себя, поднимает глаза на сына и решается сказать прямо, как учила. – Не знаю, чего он хотел, но отец твой просил тебе сказать, что не было никогда Ронорада.
       Повисает молчание. Юноша постепенно начинает вспоминать тот случай у лип, когда он кричал с яростью в небо, требуя, чтобы не было этого имени, вспоминает, как требовал от родителей так его не звать, но лишь теперь, да и то не сразу все это представляется ему так, как если бы сам он был на месте отца. А кроме того, становится лишь теперь известно, что мужчина слышал тогда эти слова, хоть юноша и не может догадаться, что слышал мужчина не все и подумал то, чего в словах вовсе не было.
       – Я бы и сама рада была бы, – бурчит женщина.
       Юноша вскакивает и случайно пробивает головой ветхий потолок. Взявшись за макушку, он лишь немного кривится, а затем даже не обращает внимания на изумление матери, не ожидавшей такой реакции.
       – А сам-то батя где? – спрашивает Ронорад.
       – Откуда я знаю?
       – Мать! – подступает юноша.
       Он берет женщину за плечи и она, хоть и не радуется такому вниманию к отцу, но отвечает, привыкнув уже доверять сыну, как взрослому.
       – К домам пошел, – бурчит Василиса. – Больше не знаю ничего.
       И юноша тут же бросается к выходу.
       – Куда?! Стой! А потолок…?
       – Потом! – отвечает Ронорад на ходу.
       Женщина, покачав головой, встает, чтобы проверить, не отвалятся ли доски, и с удивлением замечает, что юноша потолок, оказывается, не такой уж ветхий, отчего она даже застывает ненадолго, прежде чем решает вернуться к делам.
       Юноша же отправляется к селянам, и когда один из мужиков замечает, как он прет в его сторону, то едва не вскрикивает, чтобы позвать других на помощь.
       – А ну стой! – угрожает мужик, выставив руку. – Стой! Чего удумал?!
       Только юноша не обращает внимания и подходит.
       – Отец где? – спрашивает он беспокойно. – Сюда он пошел.
       – Кто? Этот… кхм… – заговаривается мужик, побоявшись назвать Ронорада, отца схватившего его за плечи здоровяка, трусом. – Не знаю я. С Мстиславом он говорил. У того и спрашивай.
       Юноша тут же бросает мужика, а сам идет дальше, уже подозревая что-то не ладное.
       Не нравится Ронораду, как звучат в голове слова отца. Чтобы это ни значило, но доброго ничего в сказанном нет, а потому юноша торопится, лишь сейчас подумав, что стоило поинтересоваться у матери, как давно ушел отец.