Кроме Кики, в свое время в клинике сначала работала, потом была пациентом Лиана. Сам Кардинал не скрывал, что наблюдается у специалистов Нидершерли. Логично было предположить, что самые интересные документы и личные дела важных пациентов будут скрыты за толстыми стенками сейфа у главного врача, и Бэй решил познакомиться с его содержимым, обратившись за помощью к знакомому, у которого был долг чести перед частным сыщиком. Он запланировал опасное занятие на конец своего пребывания в клинике. Пока же детектив со сломанной рукой только собирал информацию об охране заветного кабинета и работе разных обслуживающих служб больницы. Пластины и винты из руки Бэя вытащили уже в начале второй недели. Невероятно быстро! Кобейн выслушал невнятный рассказ главврача о передовых методиках и повышенной способности его организма к регенерации, а покопавшись в памяти, вспомнил, что все ссадины и травмы заживали на нем гораздо быстрее, чем у сверстников, просто он никогда не придавал этому значения.
Постоянное пребывание в клинике становилось лишним, но Кардинал настаивал, чтобы Бэй остался или проводил в Нидершерли несколько дней в неделю, пока не снимут гипс. Кобейн не стал сопротивляться. Он выехал пару раз по делам, но в остальное время работал из Швейцарии, наслаждаясь роскошью природы и виллы.
* * *
Безликий, но уютно обставленный домик оказался приятным местом для жизни. После эмоциональных бурь последних недель Бэй с удовольствием принимал одиночество и ограниченность общения. Невидимые слуги поддерживали огонь в камине, оставляли утром на столе фрукты, днем – маленькие закуски, вечером – набор петифур или шоколад. Перед сном Бэй мог заполнить лист пожеланий на следующий день и в любое время позвонить и оставить заказ. Например, на букеты далий. Словно домик в горах обслуживали не люди, а брауни или домовые духи.
Кардинал отметился в начале первой недели пребывания Бэя и появился еще раз.
Гашик, принявший известие о состоянии своего сыщика с нескрываемым разочарованием, отправил на почту несколько файлов с информацией о работе полиции и обещал приехать через неделю.
Постоянно напоминали о себе родные, не привыкшие к тому, что Кобейн может находиться в больнице. Друзья. Бэй зазвал в гости Кайта, наобещав незабываемые впечатления о медицине в Швейцарии и вкусную еду. Слукавил, потому что такого уровня больниц, наверное, больше и не существовало, даже в Швейцарии.
Карина. Она звонила каждый день и была сдержанной, прикрывая волнение рассказами о тренировках и первых соревнованиях. И ждала приглашения.
За насыщенными днями наступали ночи. Первую неделю Кобейн смотрел одни и те же сны, наполненные прерывистым, горячим дыханием и едва различимыми стонами наслаждения. Он слышал немного резкую букву «р» и голос, говоривший – «Кто такой тван?» И видел перед собой незнакомку с серыми кошачьими глазами. Касался бархатной кожи, чувствовал грацию и силу гибкого, послушного его рукам, тела. После таких снов Бэй просыпался утром мокрым от пота и с дырой в груди. Пустотой, которую нужно было срочно заполнить. Чем он и занимался, надеясь прогнать непрошеные сны. Кобейн работал над собой, изнуряя специально подобранными тренировками тело, и утомлял свой мозг сбором информации. В случившемся на Фестивале он начинал видеть странный урок и насмешку Судьбы. Может быть, той самой мести высокомерию, о которой говорил Гашик?
Потому что хваленый самоконтроль Великолепного Бэя оказался небезграничным. Кроме этого, Кобейн испытал глубины и вершины эмоций, которые раньше считал невозможными. Он узнал в себе наличие черт, о которых не подозревал. Например, способность к сжигающей, безумной страсти. И к ослепляющей ярости от мысли, что стал игрушкой в чужой игре. Он не знал, что способен испытывать щемящую тоску от одной мысли, что не увидит больше девушку с красной татуировкой на спине.
Бэй-рациональный не принимал страданий новорожденного Бэя-чувствующего. И отрицал глубину испытанных чувств. Он списывал их на гремучую смесь из боли, обиды от предательства любимой девушки и взбесившегося самолюбия, требовавшего отмщения любым путем. На зажигающую энергию толпы и алкоголь. И на зов Тайны, прозвучавший после открытий того дня. Разбуженный азарт подготовил почву для эмоциональной бури.
Кроме этого, Кобейн до сих пор не оставлял мысль, что ему подсунули в пиво легкие наркотики. Вот и получалось, что его страсть была усилена не только эмоционально, но и химически. Разве можно испытывать тягу к человеку, с которым обменялся лишь парой слов, даже не именами? Тосковать о той, которая просто воспользовалась им, как привлекательным мужчиной, и подставила под удар? Жгучая обида и злость помогали Бэю-рациональному окрашивать образ незнакомки в малоприглядные одежды, чтобы свести короткую встречу только к яркому сексу.
Через неделю подобной психотерапии душевное состояние выровнялось, и Бэй почувствовал себя прежним. Он был готов оставить постыдное предательство по отношению к своей девушке и самому себе в прошлом и идти дальше, вернувшись к привычным нормам. Так что к концу второй недели пребывания в Нидершерли Бэй решил помириться с Кариной. Он соскучился. По ее мягким прикосновениям, легкому, немного ванильному аромату тела и томному взгляду влюбленной Карениной. Привычному теплу и спокойствию их отношений.
Без рваного сердца.
Восстановление руки Кобейна протекало стремительно. После снятия пластинок количество наблюдавших его врачей сократилось до главврача и один раз появившегося консультанта. По некоторым репликам и заинтересованным взглядам Бэй понял, что его организм проявляет чудеса регенерации и уникальные способности к восстановлению. Толстый гипс был заменен плотными повязками. Благодаря тренировкам и физиотерапии, Кобейн находился в прекрасной форме и почти не потерял мышечной массы. Он выезжал из клиники по делам и возвращался на несколько дней, заполненных новыми обследованиями. К концу третьей недели, после очередного осмотра, доктор Венсприлен заговорил о скорой выписке, и наступила пора готовить вскрытие сейфа.
А пока Кобейн гулял с Давидом по лесу, заказав на ужин для гостя и клиента меню из мишленовского ресторана.
– Вы продолжаете меня удивлять, Бэй, – проговорил отчаянно шепелявивший Гашик.
Несмотря на форму тела и внешнюю нелюбовь к физическим нагрузкам, Давиду нравилось ходить пешком, и делал он это в хорошем темпе.
– Я, конечно, навел справки еще до того, как позвал вас к себе, поэтому знал о вашем непростом происхождении и принадлежности к могущественному семейству с дворянскими корнями. Но эта клиника... Знаете, Бэй, она недешевая даже для меня.
– Догадываюсь, – усмехнулся Кобейн. – Если вас это успокоит или примирит с ситуацией, я не оплачиваю счета сам.
Гашик покивал головой, словно получил подтверждение своим мыслям.
– Так почему же вы, человек, достойный такого лечения, а значит, важный для империи Вальдштейнов, занимаетесь частным сыском и довольствуетесь скромным уровнем достатка?
– Мне нравится моя жизнь. И моя работа.
– В чем тогда ваша ценность клану? В пикантных заказах? Кому принадлежит ваша преданность в моем деле?
– Я не выполняю грязных или пикантных заказов ни для семьи, ни для других клиентов. Мой профиль – мелкие или крупные семейные кражи. В моем и в вашем круге они случаются часто, и пострадавшие стараются избегать лишней огласки. Сбежавшие подростки и раздраженные невесты тоже часто значатся среди моих заказов. А так как мои клиенты – состоятельные люди, то сохранение их тайн – непременное условие моего успеха. Так что не сомневайтесь, что для внешнего мира, будь то даже семья, я так же, как и полиция, ищу рубиновую подвеску.
– Это очень красивое место, – вдруг резко сменил тему Гашик. – Очень хорошая клиника. Но я бы никогда сюда не приехал. Не из-за дороговизны. Нет. Ее окружает такой частокол документации, подписок о неразглашении, согласий на альтернативные или нетрадиционные методы лечения, что создается впечатление опасных тайн. И дерзких экспериментов. И это чувство после личного посещения места только укрепилось. Я интересовался, но не нашел никого из обширного круга моих знакомых, кто бы здесь лечился. Остается только догадываться, что за пациенты появляются в этом центре.
– Не слишком удивлюсь, что случайных пациентов почти не будет. У Вальдштейнов есть личные самолеты, базы отдыха и огромные городские виллы в некоторых крупных городах. Так почему бы не быть медицинскому центру? – спокойно рассуждал Бэй. Для себя он этот текст уже придумал, когда размышлял на тему клиники.
Гашик остановился и внимательно посмотрел на Кобейна.
– Скажите, вам лечили только руку?
– Мне лечили только руку, но меня досконально изучили с применением множества новейших методов диагностики. И даже заставили пройти кучу диагностик нетрадиционных. Никогда, например, не сталкивался с мезотерапией, – и, понизив голос для таинственности, добавил: – Мне даже ауру рассматривали, очень было похоже, что еще немного, и лакмусовую бумажку начнут вокруг головы водить, для прокрашивания.
– Зачем вы на это согласились? – Гашик не скрывал своего удивления, густо смешанного с неодобрением.
Бэй пожал плечом.
– Я обычный человек. Мне нечего скрывать. Тем более что вся информация обо мне будет свято храниться в тайных кладовых клана, – усмехнулся Кобейн. – Кроме того, теперь я знаю, что, не считая перелома, в настоящий момент абсолютно здоров, и мои ближайшие предки не согрешили с незнакомцами.
– Абсолютного здоровья не бывает. Это само по себе уже подозрительно. И нам всем есть, что скрывать.
– Скрытность у вас врожденная, Давид? Или от советского прошлого? Или приобретенная с необходимостью прятать любовные отношения с камнями? – Бэй язвил, но не боялся задеть собеседника.
Так и было. Гашик лишь рассмеялся.
– Наверное, и та, и другая... Так вот о камне. Пришло время рассказать вам, как он ко мне попал.
* * *
Дорога петляла среди раскрасневшегося, как пристыженная девица, леса. В просветах между деревьями виднелись горы. Самые высокие вершины уже спешили натянуть снеговые шапки. Но здесь, в лесу, еще хозяйничала осень. Упавшая листва шуршала под ногами. Приносил ароматы сырой земли и грибов беспокойный ветер и старался забраться под одежду, жадный до человеческого тепла.
Гашик быстро семенил рядом с Кобейном, на его лице блестели капельки пота, поэтому он с готовностью подставлялся порывам ветра. По-видимому, предстояла длинная история, если Давид резко сбавил темп, позволяя себе отдышаться, чтобы заговорить ровным голосом.
– У этого камня долгий путь ко мне, через поколения. Я получил его от своего отца, преподавателя русской литературы в Одесском университете. Тот, в свою очередь – от своего отца. Тоже преподавателя. Профессора геологии. Моего деда. А первым влюбленным в камни в нашей семье был его отец. Вот так мы и добрались до моего прадеда, ходившего в экспедиции еще в царские времена, до революции, в первые годы становления советской страны, когда она отчаянно нуждалась в деньгах. Попал прадед в первую поисковую партию случайно, как разнорабочий, потом втянулся, пошел учиться, академических высот не достиг, но собрал большую коллекцию камней. В 1925 или через год, опасаясь ареста, вместе с сыном запрятал коллекцию в катакомбах за городом. Один особый камень они прятали отдельно, и прадед умолял хранить его существование в тайне. Сказал, что получил его в экспедиции, когда в притоках алтайской реки намывали золото, чтобы определить целесообразность создания прииска. Одним вечером старик из старателей пришел к нему, отозвал в сторону и осторожно вложил в руки тряпицу с завернутым в нее камнем. И сказал: «У тебя доброе сердце. Без черной капли. Как у этого камня. Сохрани его. Он как кусок сытого летнего неба или холодного озера. У него даже имени еще нет. А придумают, тоже прячь. Нельзя ему в плохие руки. За ним придет тот, кому он нужен. Ты узнаешь этого человека и отдашь ему камень». Вот такая странная история. – Гашик собрал ногами перед собой небольшую горку из яркой листвы. Примял ее с боков, увлеченный рассказом, и медленно пошел дальше. – Прадед под репрессии не попал, но вскоре умер от воспаления легких. Дед, хоть и пошел в геологию, камни из катакомб доставать побоялся. В сорок первом, перед отправкой на фронт, он отвел сына, то есть моего будущего отца, к тайнику и передал историю прадеда. С фронта он не вернулся, погиб в битве за Берлин, что называется, за пять минут до Победы. Отец мой камни тоже доставать не хотел. Все чего-то боялся. Да и не интересовали они его, он книги любил. Так что коллекция прадеда лежала в надежном сейфе одесских катакомб и страха. Ждала. Меня камни привлекали, сколько себя помню. Сначала я булыжники домой таскал, гальку с пляжа, куски гранита. А когда мне исполнилось восемнадцать, отец отвел к тайнику, и наследие прадеда научило меня любить весь мир. Любовь – она такая. Если настоящая, то ее только больше становится, и ей делиться хочется.
Гашик замолчал, переводя дух, они только что поднялись на холм и теперь любовались открывшимся видом на горы.
– Так, может, ваш камень и забрали те, кто должен, – попытался пошутить Бэй, понимая, что шутка останется непринятой, но задать этот вопрос было нужно.
Гашик не рассердился. Он повернулся к Ван Дорну и совершенно серьезно посмотрел в его глаза.
– Я думал об этом. Но история камня прошла через двух детей-подростков. Насколько велика вероятность, что слова сохранились неискаженными или что-то не было добавлено дедом или отцом? Даже если напутствие существовало, старик говорил о том, что человек придет еще в то время, когда владельцем камня будет прадед. И что они друг друга узнают. Получается, что тот, кто должен был появиться, никогда не пришел. А теперь нас отделяет от старателя из Сибири больше ста лет. Так что сделать из грабителей истинных владельцев таинственного камня не смог даже мой романтический мозг.
Не сговариваясь, Бэй и Гашик повернули к тропинке, ведущей обратно к клинике. Некоторое время шли молча, наслаждаясь пронзительной свежестью поздней осени.
– Это мы еще не коснулись самой большой загадки, – проговорил Бэй, отвернувшись к дереву, на котором яростно закричали две сойки.
Гашик кивнул головой, тоже повернувшись в сторону птичьего гомона,
– Ну да. Как грандидьерит мог оказаться в руках какого-то простого старателя на Алтае, когда он впервые был обнаружен в 1902 году на Мадагаскаре, название свое получил позже, а описан и официально зарегистрирован был только в шестидесятые годы. – Гашик остановился и развернулся к Кобейну. – Ответа на этот вопрос у меня нет. Конечно, камни не возникли в природе в тот момент, когда их находили геологи, они существовали всегда. И наверняка нам не известны все месторождения. Но до сих пор грандидьерит высокого качества находят изредка на Мадагаскаре и Шри Ланке. Менее качественные камни я не учитываю. Они есть на рынке, но их даже нельзя сравнить с украденным экземпляром. Или тем десятком, который официально подтвержден. Наверное, поэтому слова прадеда про старателя, что камень без названия, что за ним придут, делают всю эту историю чуть ли не мистической загадкой, хотя проверить их истинность невозможно.
Постоянное пребывание в клинике становилось лишним, но Кардинал настаивал, чтобы Бэй остался или проводил в Нидершерли несколько дней в неделю, пока не снимут гипс. Кобейн не стал сопротивляться. Он выехал пару раз по делам, но в остальное время работал из Швейцарии, наслаждаясь роскошью природы и виллы.
* * *
Безликий, но уютно обставленный домик оказался приятным местом для жизни. После эмоциональных бурь последних недель Бэй с удовольствием принимал одиночество и ограниченность общения. Невидимые слуги поддерживали огонь в камине, оставляли утром на столе фрукты, днем – маленькие закуски, вечером – набор петифур или шоколад. Перед сном Бэй мог заполнить лист пожеланий на следующий день и в любое время позвонить и оставить заказ. Например, на букеты далий. Словно домик в горах обслуживали не люди, а брауни или домовые духи.
Кардинал отметился в начале первой недели пребывания Бэя и появился еще раз.
Гашик, принявший известие о состоянии своего сыщика с нескрываемым разочарованием, отправил на почту несколько файлов с информацией о работе полиции и обещал приехать через неделю.
Постоянно напоминали о себе родные, не привыкшие к тому, что Кобейн может находиться в больнице. Друзья. Бэй зазвал в гости Кайта, наобещав незабываемые впечатления о медицине в Швейцарии и вкусную еду. Слукавил, потому что такого уровня больниц, наверное, больше и не существовало, даже в Швейцарии.
Карина. Она звонила каждый день и была сдержанной, прикрывая волнение рассказами о тренировках и первых соревнованиях. И ждала приглашения.
За насыщенными днями наступали ночи. Первую неделю Кобейн смотрел одни и те же сны, наполненные прерывистым, горячим дыханием и едва различимыми стонами наслаждения. Он слышал немного резкую букву «р» и голос, говоривший – «Кто такой тван?» И видел перед собой незнакомку с серыми кошачьими глазами. Касался бархатной кожи, чувствовал грацию и силу гибкого, послушного его рукам, тела. После таких снов Бэй просыпался утром мокрым от пота и с дырой в груди. Пустотой, которую нужно было срочно заполнить. Чем он и занимался, надеясь прогнать непрошеные сны. Кобейн работал над собой, изнуряя специально подобранными тренировками тело, и утомлял свой мозг сбором информации. В случившемся на Фестивале он начинал видеть странный урок и насмешку Судьбы. Может быть, той самой мести высокомерию, о которой говорил Гашик?
Потому что хваленый самоконтроль Великолепного Бэя оказался небезграничным. Кроме этого, Кобейн испытал глубины и вершины эмоций, которые раньше считал невозможными. Он узнал в себе наличие черт, о которых не подозревал. Например, способность к сжигающей, безумной страсти. И к ослепляющей ярости от мысли, что стал игрушкой в чужой игре. Он не знал, что способен испытывать щемящую тоску от одной мысли, что не увидит больше девушку с красной татуировкой на спине.
Бэй-рациональный не принимал страданий новорожденного Бэя-чувствующего. И отрицал глубину испытанных чувств. Он списывал их на гремучую смесь из боли, обиды от предательства любимой девушки и взбесившегося самолюбия, требовавшего отмщения любым путем. На зажигающую энергию толпы и алкоголь. И на зов Тайны, прозвучавший после открытий того дня. Разбуженный азарт подготовил почву для эмоциональной бури.
Кроме этого, Кобейн до сих пор не оставлял мысль, что ему подсунули в пиво легкие наркотики. Вот и получалось, что его страсть была усилена не только эмоционально, но и химически. Разве можно испытывать тягу к человеку, с которым обменялся лишь парой слов, даже не именами? Тосковать о той, которая просто воспользовалась им, как привлекательным мужчиной, и подставила под удар? Жгучая обида и злость помогали Бэю-рациональному окрашивать образ незнакомки в малоприглядные одежды, чтобы свести короткую встречу только к яркому сексу.
Через неделю подобной психотерапии душевное состояние выровнялось, и Бэй почувствовал себя прежним. Он был готов оставить постыдное предательство по отношению к своей девушке и самому себе в прошлом и идти дальше, вернувшись к привычным нормам. Так что к концу второй недели пребывания в Нидершерли Бэй решил помириться с Кариной. Он соскучился. По ее мягким прикосновениям, легкому, немного ванильному аромату тела и томному взгляду влюбленной Карениной. Привычному теплу и спокойствию их отношений.
Без рваного сердца.
Восстановление руки Кобейна протекало стремительно. После снятия пластинок количество наблюдавших его врачей сократилось до главврача и один раз появившегося консультанта. По некоторым репликам и заинтересованным взглядам Бэй понял, что его организм проявляет чудеса регенерации и уникальные способности к восстановлению. Толстый гипс был заменен плотными повязками. Благодаря тренировкам и физиотерапии, Кобейн находился в прекрасной форме и почти не потерял мышечной массы. Он выезжал из клиники по делам и возвращался на несколько дней, заполненных новыми обследованиями. К концу третьей недели, после очередного осмотра, доктор Венсприлен заговорил о скорой выписке, и наступила пора готовить вскрытие сейфа.
А пока Кобейн гулял с Давидом по лесу, заказав на ужин для гостя и клиента меню из мишленовского ресторана.
– Вы продолжаете меня удивлять, Бэй, – проговорил отчаянно шепелявивший Гашик.
Несмотря на форму тела и внешнюю нелюбовь к физическим нагрузкам, Давиду нравилось ходить пешком, и делал он это в хорошем темпе.
– Я, конечно, навел справки еще до того, как позвал вас к себе, поэтому знал о вашем непростом происхождении и принадлежности к могущественному семейству с дворянскими корнями. Но эта клиника... Знаете, Бэй, она недешевая даже для меня.
– Догадываюсь, – усмехнулся Кобейн. – Если вас это успокоит или примирит с ситуацией, я не оплачиваю счета сам.
Гашик покивал головой, словно получил подтверждение своим мыслям.
– Так почему же вы, человек, достойный такого лечения, а значит, важный для империи Вальдштейнов, занимаетесь частным сыском и довольствуетесь скромным уровнем достатка?
– Мне нравится моя жизнь. И моя работа.
– В чем тогда ваша ценность клану? В пикантных заказах? Кому принадлежит ваша преданность в моем деле?
– Я не выполняю грязных или пикантных заказов ни для семьи, ни для других клиентов. Мой профиль – мелкие или крупные семейные кражи. В моем и в вашем круге они случаются часто, и пострадавшие стараются избегать лишней огласки. Сбежавшие подростки и раздраженные невесты тоже часто значатся среди моих заказов. А так как мои клиенты – состоятельные люди, то сохранение их тайн – непременное условие моего успеха. Так что не сомневайтесь, что для внешнего мира, будь то даже семья, я так же, как и полиция, ищу рубиновую подвеску.
– Это очень красивое место, – вдруг резко сменил тему Гашик. – Очень хорошая клиника. Но я бы никогда сюда не приехал. Не из-за дороговизны. Нет. Ее окружает такой частокол документации, подписок о неразглашении, согласий на альтернативные или нетрадиционные методы лечения, что создается впечатление опасных тайн. И дерзких экспериментов. И это чувство после личного посещения места только укрепилось. Я интересовался, но не нашел никого из обширного круга моих знакомых, кто бы здесь лечился. Остается только догадываться, что за пациенты появляются в этом центре.
– Не слишком удивлюсь, что случайных пациентов почти не будет. У Вальдштейнов есть личные самолеты, базы отдыха и огромные городские виллы в некоторых крупных городах. Так почему бы не быть медицинскому центру? – спокойно рассуждал Бэй. Для себя он этот текст уже придумал, когда размышлял на тему клиники.
Гашик остановился и внимательно посмотрел на Кобейна.
– Скажите, вам лечили только руку?
– Мне лечили только руку, но меня досконально изучили с применением множества новейших методов диагностики. И даже заставили пройти кучу диагностик нетрадиционных. Никогда, например, не сталкивался с мезотерапией, – и, понизив голос для таинственности, добавил: – Мне даже ауру рассматривали, очень было похоже, что еще немного, и лакмусовую бумажку начнут вокруг головы водить, для прокрашивания.
– Зачем вы на это согласились? – Гашик не скрывал своего удивления, густо смешанного с неодобрением.
Бэй пожал плечом.
– Я обычный человек. Мне нечего скрывать. Тем более что вся информация обо мне будет свято храниться в тайных кладовых клана, – усмехнулся Кобейн. – Кроме того, теперь я знаю, что, не считая перелома, в настоящий момент абсолютно здоров, и мои ближайшие предки не согрешили с незнакомцами.
– Абсолютного здоровья не бывает. Это само по себе уже подозрительно. И нам всем есть, что скрывать.
– Скрытность у вас врожденная, Давид? Или от советского прошлого? Или приобретенная с необходимостью прятать любовные отношения с камнями? – Бэй язвил, но не боялся задеть собеседника.
Так и было. Гашик лишь рассмеялся.
– Наверное, и та, и другая... Так вот о камне. Пришло время рассказать вам, как он ко мне попал.
* * *
Дорога петляла среди раскрасневшегося, как пристыженная девица, леса. В просветах между деревьями виднелись горы. Самые высокие вершины уже спешили натянуть снеговые шапки. Но здесь, в лесу, еще хозяйничала осень. Упавшая листва шуршала под ногами. Приносил ароматы сырой земли и грибов беспокойный ветер и старался забраться под одежду, жадный до человеческого тепла.
Гашик быстро семенил рядом с Кобейном, на его лице блестели капельки пота, поэтому он с готовностью подставлялся порывам ветра. По-видимому, предстояла длинная история, если Давид резко сбавил темп, позволяя себе отдышаться, чтобы заговорить ровным голосом.
– У этого камня долгий путь ко мне, через поколения. Я получил его от своего отца, преподавателя русской литературы в Одесском университете. Тот, в свою очередь – от своего отца. Тоже преподавателя. Профессора геологии. Моего деда. А первым влюбленным в камни в нашей семье был его отец. Вот так мы и добрались до моего прадеда, ходившего в экспедиции еще в царские времена, до революции, в первые годы становления советской страны, когда она отчаянно нуждалась в деньгах. Попал прадед в первую поисковую партию случайно, как разнорабочий, потом втянулся, пошел учиться, академических высот не достиг, но собрал большую коллекцию камней. В 1925 или через год, опасаясь ареста, вместе с сыном запрятал коллекцию в катакомбах за городом. Один особый камень они прятали отдельно, и прадед умолял хранить его существование в тайне. Сказал, что получил его в экспедиции, когда в притоках алтайской реки намывали золото, чтобы определить целесообразность создания прииска. Одним вечером старик из старателей пришел к нему, отозвал в сторону и осторожно вложил в руки тряпицу с завернутым в нее камнем. И сказал: «У тебя доброе сердце. Без черной капли. Как у этого камня. Сохрани его. Он как кусок сытого летнего неба или холодного озера. У него даже имени еще нет. А придумают, тоже прячь. Нельзя ему в плохие руки. За ним придет тот, кому он нужен. Ты узнаешь этого человека и отдашь ему камень». Вот такая странная история. – Гашик собрал ногами перед собой небольшую горку из яркой листвы. Примял ее с боков, увлеченный рассказом, и медленно пошел дальше. – Прадед под репрессии не попал, но вскоре умер от воспаления легких. Дед, хоть и пошел в геологию, камни из катакомб доставать побоялся. В сорок первом, перед отправкой на фронт, он отвел сына, то есть моего будущего отца, к тайнику и передал историю прадеда. С фронта он не вернулся, погиб в битве за Берлин, что называется, за пять минут до Победы. Отец мой камни тоже доставать не хотел. Все чего-то боялся. Да и не интересовали они его, он книги любил. Так что коллекция прадеда лежала в надежном сейфе одесских катакомб и страха. Ждала. Меня камни привлекали, сколько себя помню. Сначала я булыжники домой таскал, гальку с пляжа, куски гранита. А когда мне исполнилось восемнадцать, отец отвел к тайнику, и наследие прадеда научило меня любить весь мир. Любовь – она такая. Если настоящая, то ее только больше становится, и ей делиться хочется.
Гашик замолчал, переводя дух, они только что поднялись на холм и теперь любовались открывшимся видом на горы.
– Так, может, ваш камень и забрали те, кто должен, – попытался пошутить Бэй, понимая, что шутка останется непринятой, но задать этот вопрос было нужно.
Гашик не рассердился. Он повернулся к Ван Дорну и совершенно серьезно посмотрел в его глаза.
– Я думал об этом. Но история камня прошла через двух детей-подростков. Насколько велика вероятность, что слова сохранились неискаженными или что-то не было добавлено дедом или отцом? Даже если напутствие существовало, старик говорил о том, что человек придет еще в то время, когда владельцем камня будет прадед. И что они друг друга узнают. Получается, что тот, кто должен был появиться, никогда не пришел. А теперь нас отделяет от старателя из Сибири больше ста лет. Так что сделать из грабителей истинных владельцев таинственного камня не смог даже мой романтический мозг.
Не сговариваясь, Бэй и Гашик повернули к тропинке, ведущей обратно к клинике. Некоторое время шли молча, наслаждаясь пронзительной свежестью поздней осени.
– Это мы еще не коснулись самой большой загадки, – проговорил Бэй, отвернувшись к дереву, на котором яростно закричали две сойки.
Гашик кивнул головой, тоже повернувшись в сторону птичьего гомона,
– Ну да. Как грандидьерит мог оказаться в руках какого-то простого старателя на Алтае, когда он впервые был обнаружен в 1902 году на Мадагаскаре, название свое получил позже, а описан и официально зарегистрирован был только в шестидесятые годы. – Гашик остановился и развернулся к Кобейну. – Ответа на этот вопрос у меня нет. Конечно, камни не возникли в природе в тот момент, когда их находили геологи, они существовали всегда. И наверняка нам не известны все месторождения. Но до сих пор грандидьерит высокого качества находят изредка на Мадагаскаре и Шри Ланке. Менее качественные камни я не учитываю. Они есть на рынке, но их даже нельзя сравнить с украденным экземпляром. Или тем десятком, который официально подтвержден. Наверное, поэтому слова прадеда про старателя, что камень без названия, что за ним придут, делают всю эту историю чуть ли не мистической загадкой, хотя проверить их истинность невозможно.
