Он еще успел вывернуться и с наслаждением ударить мужчину локтем в живот. Но на этом его успехи закончились. Удар по шее – и в глазах Кобейна потемнело, почти до потери сознания.
– Если ты приблизишься к ней еще раз, я убью тебя, – проговорил с грубым акцентом Цепной Пес, даже не пытаясь хорошо выговаривать слова. – Ты меня услышал?!
Женский крик сзади остановил Бэя от провала в темноту. Испуганный и возмущенный. Самый желанный и сводящий с ума голос! Ему захотелось улыбнуться даже в этой идиотской ситуации. Шенми что-то быстро заговорила на незнакомом языке. Кобейн не мог вычленить ни единого знакомого слова из всех языков, что знал. Рубленый удар в плечо лишил-таки его света дня и звуков и, когда Бэй пришел в себя, он уже лежал на полу, а над ним суетились незнакомые люди, плакала Карина, белело лицо Джини, и к отелю подъезжала машина скорой помощи.
– Бэй! – простонала Карина, увидев, что он открыл глаза.
– Кажется, танцы отменяются, – пошутил он, посмотрев в полыхающие злостью глаза девушки брата.
Итак, он снова побывал в больнице по вине Цепного Пса, человека-паука или сумасшедшего ниндзя с невероятно быстрыми движениями. На этот раз с расквашенным лицом, будто несмышленый мальчишка. Спасибо местным пластическим хирургам! Они обещали, что кроме неудобств на ближайшее время и синего заплывшего лица Бэй обойдется без незапланированной смены формы носа. Передние зубы немного качались, но вываливаться не собирались. Больше всего пострадало самолюбие. Бэя ткнули носом в стол, и теперь он должен был несколько дней являть миру опухшее и расцветающее фиолетовыми красками лицо.
Постыдные удары и не менее постыдные их последствия возымели отрезвляющее действие и включили здравый смысл. Уже к вечеру в номере отеля началось тяжелое похмелье.
Что он вытворял пару часов назад?
Как одержимый, расталкивал всех на своем пути в зале. Ввалился в женский туалет? Не иначе, как прав Кайт – и у Бэя тяжелая форма гормонального отравления. Не может здоровый человек так реагировать. Не бывает таких чувств. Это ненормально, чтобы женщина сводила так с ума. С этим нужно что-то делать, но так сложно бороться! Стоит только закрыть глаза, и он тонет в серо-зеленых омутах, и скулы сводит от нестерпимого желания дотронуться до соблазнительных губ. Спина еще горит воспоминаниями от касаний сильных тонких ладоней, скользивших вдоль позвоночника вниз, к поясу. Аромат олеандра еще не убили запахи больницы и дезинфектантов.
Впору идти к психиатрам.
Вот хоть прямо сейчас, пока родители и Кун с Джини увели Карину на ужин. Сесть в машину, которой здесь нет, уехать в психбольницу, спрятаться там от самого себя и выйти с вычищенной и выправленной головой.
Если бы это было возможно...
Даже подобные мысли – проявление слабости.
Эта женщина делала Бэя зависимым от нее слабаком.
Звонок в дверь заставил подняться с постели и отогнать на время беспокойные мысли. На пороге стоял, вернее, сидел в коляске Кардинал, за его спиной привычно возвышался Рай с непроницаемой маской на лице. Он хорошо бы смотрелся в музее Мадам Тюссо. Вряд ли кто-нибудь догадался бы, что экземпляр в черном костюме – живой человек, а не восковая кукла. Даже цвет лица у него был подходящий – желтоватый.
– Как же большой семейный ужин? – вместо приветствия проворчал Бэй и посторонился, пропуская неожиданных посетителей.
– Успею. Тебя проведаю и сразу на ужин отправлюсь.
Рай подвез коляску с Анджи к столу и молча вышел в коридор, оставляя родственников наедине.
Несколько минут Кардинал хмуро рассматривал лицо Кобейна в пластырях, Бэй сквозь заплывшие веки глаз смотрел на гостя.
– Красавец, – постановил Кардинал. – Можешь объяснить, что случилось?
– Откуда такой повышенный интерес к моей особе, Анджи? Из всех многочисленных родственников? – накопившееся за несколько часов раздражение зашкаливало, толкая на грубость. – Работа у меня нервная. Иногда приходится кому-то на пятки наступать, иногда по морде за это получать.
– В Сэнт-Морице?
– Дороги Судьбы, как говорится, непредсказуемы.
– Успокойся, Бэй, – почти приказал Кардинал, недовольно поморщившись. Поднялся из кресла и прошел к окну. Спокойно, уверенно, не подрагивая руками, как человек, привыкший искать опору. Даже палка, которая стояла рядом со столом за бранчем, была не нужна, отметил Кобейн. – Моему повышенному вниманию к твоей персоне ты отвечаешь тем, что копаешься в моих личных делах.
– Настало время говорить начистоту? Вы это практикуете, уважаемый родственник? – Бэй хотел скривиться в усмешке, но плохо получилось от боли. Он продолжал внимательно следить за движениями Кардинала. Кобейну было, с чем сравнивать. В тот период, когда Анджи делился с ним теорией инвалидной коляски, он иногда поднимался из нее в присутствии Бэя – осторожно, неуверенно переставляя ноги, опираясь на предметы мебели. Сейчас его движения были как у человека, для которого ходьба – это привычная часть жизни.
– Я практикую откровенные и честные разговоры, когда мне это выгодно.
– В чем причины вашего повышенного интереса к моему здоровью или нездоровью? – Бэй опустился на кровать, не спуская глаз с родственника.
Разве может быть грация в движениях бывшего инвалида, нарушаемая лишь резкими и рублеными пассами? Но Кобейн видел короткие периоды плавного взаимодействия мышц.
– Почему тебя так интересует Нидершерли? Например, моя операция?
Слова Кардинала служили подтверждением мыслей Бэя, но вместо того, чтобы их озвучить, он задал другой вопрос.
– В том, что со мной случилось сегодня, вас больше всего беспокоит, как я мог пропустить удар и оказаться с разбитым носом?
– Удивляет... – поправил Кардинал.
– Удар был слишком неожиданным, – Бэй даже не врал, но смотрел прямо в глаза Анджи, пытаясь уловить хоть какую-нибудь реакцию на его слова.
Кардинал пожал плечом, посмотрел на часы на руке, проверяя время.
– Не ожидал, что с твоей подготовкой ты станешь легкой жертвой.
– Противник оказался сильным, а хороший первый удар – это уже почти выигранный поединок.
– Кто они, эти люди? Девчонка, за которой ты несся, как щенок за сладкой косточкой, и напавший на тебя мужчина?
– Женщина проходила свидетельницей по одному делу, она уклонялась от дачи показаний, вот и решил воспользоваться внезапной встречей. Дело еще не раскрыто. Не ожидал, что она окажется с охранником. Или мне сильно не повезло, и на меня напал какой-нибудь случайный психопат.
– Ты сам веришь в то, что мне рассказываешь?
Бэй рассмеялся.
– Про психопата – не очень. Остальное сомнений не вызывает.
Кардинал достал из кармана блейзера телефон.
– А как же разговор начистоту?
Анджи повернулся к племяннику.
– Ты ведь сам догадался? Меня интересуют определенные характеристики, связанные с наследованием. У нас с тобой есть что-то общее, а именно – хорошие физические данные. Скажем даже, уникальные. Мне они помогают бороться с инвалидностью. Куда приведут тебя – вопрос, который мне кажется очень интересным. У нас с тобой разные исходные точки, я с ранней юности серьезно болен, ты – изначально здоров. Для этого я и провожу исследования в Нидершерли. Моя операция? Ты так хотел узнать подробности о ней в клинике. Мог бы спросить меня сам. – Анджи подошел к столу и налил себе из бутылки воды в стакан, не спеша выпил, разглядывая инвалидное кресло, темневшее в нескольких шагах от него. – Мне надоело мое кресло. Тем более, надоело скрывать, что оно мне скоро не будет больше нужно. Операция была пластической, чтобы убрать несколько старых шрамов, не люблю безобразные следы на своем теле, и я решил использовать ее как ширму, выдав за более серьезное и на самом деле невозможное вмешательство. К счастью, мир обывателей хоть и любопытен, но недалек. Ему не нужны скучные детали, и его легко сбить с толку непонятными терминами. Пересадка костного мозга, куска нерва, искусственный сустав. Придумывай, что хочешь, смешивай с тем, что на слуху, и в это поверят. Так что все теперь уверены, что медицина, как добрая фея, поднимает меня из инвалидного кресла. Во многом так и есть, потому что за спиной десятилетия поиска средств и методов, но ничего бы не помогло без врожденной способности к восстановлению. Так же, как твои кости. Ты же понимаешь, что переломы со смещением не излечиваются так быстро и без последствий?
Бэй не ожидал подобной откровенности от Кардинала, парой фраз разрешившего давние подозрения, и, пользуясь настроем Анджи, поспешил задать вопрос:
– Ари Вивьен. Вы думаете, что гены нашей исключительно хорошей формы берут начало с нее?
Кардинал помедлил, прежде чем ответить.
– У меня есть основание так думать.
– Вам многое известно о самой прародительнице?
– Думаю, достаточно, – последовал осторожный ответ Кардинала.
– И о том, что она совсем не Ари и на самом деле была артисткой цирка?
Кардинал не стал скрывать удивление, проступившее тонкими линиями на аристократическом лице. Взлетевшие брови, напрягшаяся линяя губ, блеск во взгляде. Руки герцога отложили на стол телефон и сложились вместе, начиная отсчет тихим хлопкам. Один, два… пять.
– Почти овация, Кобейн! Как плату за мою откровенность, жду от тебя подробностей о цирковом прошлом Ари.
– Спасибо, за комплимент. И много нас таких одаренных в семье?
– Очень немного, – ответил Кардинал и нажал вызов телефона. – Но я вынужден прервать обмен информацией. Рай, я готов, – сказал он в телефон, а потом снова Кобейну: – Открой дверь моим вечерним ногам. Рассуждать на темы генетики и прошлого прародительницы нам придется в другое время и в другом месте.
Когда в номер вошел Грем, Кардинал спокойно вернулся к коляске, оставшейся посередине комнаты, и опустился в нее, позволив плечам немного провиснуть. Актер был готов к спектаклю. Прошедший день должен был утомить начинавшего ходить благодаря чудотворной операции инвалида.
– Зачем это все? – с легким презрением в голосе спросил Бэй. – Весь театр?
– Я предпочитаю задавать вопросы и не люблю, когда их задают мне. Даже если они касаются моего здоровья. Особенно, когда они его касаются. Тем более, когда у меня нет на них ответов.
Оставшись один, Кобейн подвел итог состоявшемуся разговору.
– Искупались в полуправде и проявили недоверие друг к другу, – и закончил использованием нескольких грубых выражений из разряда Зосиных, которые растворились в желании зевнуть.
Чувствительном, но неостановимом.
Обезболивающие, противовоспалительные, остатки наркоза и насыщенная цепь событий лишили Бэя желания продлевать и так затянувшийся день.
Он без ужина лег в кровать и провалился в глубокий сон без сновидений, но в котором не хватало свежего воздуха.
Тяжелый, потому что сон придавливал его тело к матрацу.
Проснулся Кобейн от напряженной тишины. Бывает, оказывается, и такое. Тишина разорвала покрывало сна, оставив детектива в освещенной почти полной луной комнате рядом с молчавшей женщиной. Не спавшей, переполненной мыслями и эмоциями настолько, что они превратились в ощутимые прикосновения и лишили Кобейна сна.
– Карина? – Бэй решил не притворяться. То, что он проснулся, понятно по изменившемуся ритму дыхания.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила Карина.
– Удивлен.
Света луны было достаточно, чтобы хорошо видеть друг друга, только глаза обоих казались бездонно-черными.
– Удивлен, что видишь меня рядом с собой, а не в соседней комнате, сотрясающейся от рыданий?
Бэй поморщился и признался:
– Да...
– Что ты мне скажешь? Что это было связано с твоей работой?
Бэй поразился спокойствию женского голоса. Усталого, но совершенно лишенного ярости или обиды. Безразличной Карину тоже нельзя было назвать, потому что слишком настойчивым был ее взгляд.
В больнице и когда Кобейн оставался один в номере, он представлял себе, как будет плакать и тонуть в горе его Каренина, обманутая любовью и раздавленная предательством, и собирал слова, которыми скажет ей, что запутался в себе и собственных чувствах, и предложит прервать их отношения. Временно или навсегда. Но Бэй оказался не готов к встрече с Кариной, посеребренной светом луны и смотревшей на него бездонными глазами.
– Не скажу.
– Кто она? У тебя с ней... отношения? – голос Карины все-таки предательски дрогнул.
Бэй повернулся на спину, разглядывая темно-серый, холодный от лунного света потолок.
– У меня с ней случайные встречи.
Как еще он мог ответить на этот вопрос? Получилось предельно правдиво.
Вернувшееся в комнату напряженное молчание прерывалось глубокими вдохами и выдохами. Профессиональная спортсменка и помешанный на спорте частный детектив, каждый по-своему, были заняты дыхательными упражнениями для самоконтроля.
– Знаешь, с того самого момента, как ты увидел ее в зале, и до того, как получил в нос, ты изменился. До неузнаваемости. Ты был не в себе, Кобейн.
Бэй почувствовал, как заныло сердце, стоило вспомнить гибкий силуэт в легком струящемся платье, подумать, что еще несколько часов назад он держал Шенми в руках и чувствовал ее прикосновения, но она снова исчезла – неизвестно куда и неизвестно на сколько.
– Вот и снова глаза заблестели, забегали, – Карина шумно вздохнула, отворачиваясь, уставилась взглядом в потолок. – Джини правильно сказала, ты выглядел, словно накурившийся наркоман. И тебя не узнавали ни твои родители, ни Рич, ни другие.
Раздражение было похоже на стаю кусачих муравьев, набросившихся на его тело со всех сторон. Заканчивалось действие обезболивающих, и заболело лицо. Или все тело? Или только тот орган, что должен качать кровь по сосудам?
– Зачем ты мне это говоришь? Достаточно будет сказать, что уходишь оскорбленная предательством.
– Бэй, выпусти пар. Не стоит так заводиться, мы просто разговариваем.
Он повернулся к Карине и увидел, что она прикрыла глаза, и из-под век скатилась блестящая слеза. Каренина была не так спокойна, какой хотела казаться.
– Я бы ушла, если бы у меня была уверенность, что это сделает счастливее хотя бы тебя. Но ты выглядел больным и закончил в больнице.
– Об этом вы весь вечер говорили? – взорвался Кобейн, резко поднимая голову, но тут же уронив ее обратно на подушку, от боли и навалившейся тошноты – О том, как спасать меня от самого себя? Вам всем известно, когда я болен, а когда здоров? – Последние слова вышли полушепотом.
– Только не пытайся мне сказать, что все эти месяцы, то время, что мы вместе, ты притворялся и изображал из себя счастливого человека! – Наконец, раздражение проявилось и в голосе Карины.
Кобейну хотелось крикнуть: «Да, притворялся!» Но это было бы ложью, а наносить больше ударов, чем уже были им нанесены, не хотелось.
– Молчишь... – Карина снова повернулась к нему лицом.
Они так и лежали на неразобранной постели в одежде – Бэй в рубашке и брюках, Карина в банном халате, друг напротив друга, на расстоянии в полметра. Бездонные глаза Карины напоминали переполненные водой колодца, но она не плакала и не вызывала желания пожалеть ее или отвернуться.
– Я вспоминала всю нашу с тобой историю. И мне кажется, что не ошибусь, когда скажу, что ваших встреч было не больше трех. И каждый раз ты сначала отдалялся, но потом возвращался ко мне, и мы снова долгие месяцы были счастливы – до следующего провала. Перелом руки... Скажи, Бэй, – голос Карины зазвенел, – ведь это случилось, когда я была на яхте у Тажинского? Когда ты решил, что у меня с ним что-то было?
– Если ты приблизишься к ней еще раз, я убью тебя, – проговорил с грубым акцентом Цепной Пес, даже не пытаясь хорошо выговаривать слова. – Ты меня услышал?!
Женский крик сзади остановил Бэя от провала в темноту. Испуганный и возмущенный. Самый желанный и сводящий с ума голос! Ему захотелось улыбнуться даже в этой идиотской ситуации. Шенми что-то быстро заговорила на незнакомом языке. Кобейн не мог вычленить ни единого знакомого слова из всех языков, что знал. Рубленый удар в плечо лишил-таки его света дня и звуков и, когда Бэй пришел в себя, он уже лежал на полу, а над ним суетились незнакомые люди, плакала Карина, белело лицо Джини, и к отелю подъезжала машина скорой помощи.
– Бэй! – простонала Карина, увидев, что он открыл глаза.
– Кажется, танцы отменяются, – пошутил он, посмотрев в полыхающие злостью глаза девушки брата.
Итак, он снова побывал в больнице по вине Цепного Пса, человека-паука или сумасшедшего ниндзя с невероятно быстрыми движениями. На этот раз с расквашенным лицом, будто несмышленый мальчишка. Спасибо местным пластическим хирургам! Они обещали, что кроме неудобств на ближайшее время и синего заплывшего лица Бэй обойдется без незапланированной смены формы носа. Передние зубы немного качались, но вываливаться не собирались. Больше всего пострадало самолюбие. Бэя ткнули носом в стол, и теперь он должен был несколько дней являть миру опухшее и расцветающее фиолетовыми красками лицо.
Постыдные удары и не менее постыдные их последствия возымели отрезвляющее действие и включили здравый смысл. Уже к вечеру в номере отеля началось тяжелое похмелье.
Что он вытворял пару часов назад?
Как одержимый, расталкивал всех на своем пути в зале. Ввалился в женский туалет? Не иначе, как прав Кайт – и у Бэя тяжелая форма гормонального отравления. Не может здоровый человек так реагировать. Не бывает таких чувств. Это ненормально, чтобы женщина сводила так с ума. С этим нужно что-то делать, но так сложно бороться! Стоит только закрыть глаза, и он тонет в серо-зеленых омутах, и скулы сводит от нестерпимого желания дотронуться до соблазнительных губ. Спина еще горит воспоминаниями от касаний сильных тонких ладоней, скользивших вдоль позвоночника вниз, к поясу. Аромат олеандра еще не убили запахи больницы и дезинфектантов.
Впору идти к психиатрам.
Вот хоть прямо сейчас, пока родители и Кун с Джини увели Карину на ужин. Сесть в машину, которой здесь нет, уехать в психбольницу, спрятаться там от самого себя и выйти с вычищенной и выправленной головой.
Если бы это было возможно...
Даже подобные мысли – проявление слабости.
Эта женщина делала Бэя зависимым от нее слабаком.
Звонок в дверь заставил подняться с постели и отогнать на время беспокойные мысли. На пороге стоял, вернее, сидел в коляске Кардинал, за его спиной привычно возвышался Рай с непроницаемой маской на лице. Он хорошо бы смотрелся в музее Мадам Тюссо. Вряд ли кто-нибудь догадался бы, что экземпляр в черном костюме – живой человек, а не восковая кукла. Даже цвет лица у него был подходящий – желтоватый.
– Как же большой семейный ужин? – вместо приветствия проворчал Бэй и посторонился, пропуская неожиданных посетителей.
– Успею. Тебя проведаю и сразу на ужин отправлюсь.
Рай подвез коляску с Анджи к столу и молча вышел в коридор, оставляя родственников наедине.
Несколько минут Кардинал хмуро рассматривал лицо Кобейна в пластырях, Бэй сквозь заплывшие веки глаз смотрел на гостя.
– Красавец, – постановил Кардинал. – Можешь объяснить, что случилось?
– Откуда такой повышенный интерес к моей особе, Анджи? Из всех многочисленных родственников? – накопившееся за несколько часов раздражение зашкаливало, толкая на грубость. – Работа у меня нервная. Иногда приходится кому-то на пятки наступать, иногда по морде за это получать.
– В Сэнт-Морице?
– Дороги Судьбы, как говорится, непредсказуемы.
– Успокойся, Бэй, – почти приказал Кардинал, недовольно поморщившись. Поднялся из кресла и прошел к окну. Спокойно, уверенно, не подрагивая руками, как человек, привыкший искать опору. Даже палка, которая стояла рядом со столом за бранчем, была не нужна, отметил Кобейн. – Моему повышенному вниманию к твоей персоне ты отвечаешь тем, что копаешься в моих личных делах.
– Настало время говорить начистоту? Вы это практикуете, уважаемый родственник? – Бэй хотел скривиться в усмешке, но плохо получилось от боли. Он продолжал внимательно следить за движениями Кардинала. Кобейну было, с чем сравнивать. В тот период, когда Анджи делился с ним теорией инвалидной коляски, он иногда поднимался из нее в присутствии Бэя – осторожно, неуверенно переставляя ноги, опираясь на предметы мебели. Сейчас его движения были как у человека, для которого ходьба – это привычная часть жизни.
– Я практикую откровенные и честные разговоры, когда мне это выгодно.
– В чем причины вашего повышенного интереса к моему здоровью или нездоровью? – Бэй опустился на кровать, не спуская глаз с родственника.
Разве может быть грация в движениях бывшего инвалида, нарушаемая лишь резкими и рублеными пассами? Но Кобейн видел короткие периоды плавного взаимодействия мышц.
– Почему тебя так интересует Нидершерли? Например, моя операция?
Слова Кардинала служили подтверждением мыслей Бэя, но вместо того, чтобы их озвучить, он задал другой вопрос.
– В том, что со мной случилось сегодня, вас больше всего беспокоит, как я мог пропустить удар и оказаться с разбитым носом?
– Удивляет... – поправил Кардинал.
– Удар был слишком неожиданным, – Бэй даже не врал, но смотрел прямо в глаза Анджи, пытаясь уловить хоть какую-нибудь реакцию на его слова.
Кардинал пожал плечом, посмотрел на часы на руке, проверяя время.
– Не ожидал, что с твоей подготовкой ты станешь легкой жертвой.
– Противник оказался сильным, а хороший первый удар – это уже почти выигранный поединок.
– Кто они, эти люди? Девчонка, за которой ты несся, как щенок за сладкой косточкой, и напавший на тебя мужчина?
– Женщина проходила свидетельницей по одному делу, она уклонялась от дачи показаний, вот и решил воспользоваться внезапной встречей. Дело еще не раскрыто. Не ожидал, что она окажется с охранником. Или мне сильно не повезло, и на меня напал какой-нибудь случайный психопат.
– Ты сам веришь в то, что мне рассказываешь?
Бэй рассмеялся.
– Про психопата – не очень. Остальное сомнений не вызывает.
Кардинал достал из кармана блейзера телефон.
– А как же разговор начистоту?
Анджи повернулся к племяннику.
– Ты ведь сам догадался? Меня интересуют определенные характеристики, связанные с наследованием. У нас с тобой есть что-то общее, а именно – хорошие физические данные. Скажем даже, уникальные. Мне они помогают бороться с инвалидностью. Куда приведут тебя – вопрос, который мне кажется очень интересным. У нас с тобой разные исходные точки, я с ранней юности серьезно болен, ты – изначально здоров. Для этого я и провожу исследования в Нидершерли. Моя операция? Ты так хотел узнать подробности о ней в клинике. Мог бы спросить меня сам. – Анджи подошел к столу и налил себе из бутылки воды в стакан, не спеша выпил, разглядывая инвалидное кресло, темневшее в нескольких шагах от него. – Мне надоело мое кресло. Тем более, надоело скрывать, что оно мне скоро не будет больше нужно. Операция была пластической, чтобы убрать несколько старых шрамов, не люблю безобразные следы на своем теле, и я решил использовать ее как ширму, выдав за более серьезное и на самом деле невозможное вмешательство. К счастью, мир обывателей хоть и любопытен, но недалек. Ему не нужны скучные детали, и его легко сбить с толку непонятными терминами. Пересадка костного мозга, куска нерва, искусственный сустав. Придумывай, что хочешь, смешивай с тем, что на слуху, и в это поверят. Так что все теперь уверены, что медицина, как добрая фея, поднимает меня из инвалидного кресла. Во многом так и есть, потому что за спиной десятилетия поиска средств и методов, но ничего бы не помогло без врожденной способности к восстановлению. Так же, как твои кости. Ты же понимаешь, что переломы со смещением не излечиваются так быстро и без последствий?
Бэй не ожидал подобной откровенности от Кардинала, парой фраз разрешившего давние подозрения, и, пользуясь настроем Анджи, поспешил задать вопрос:
– Ари Вивьен. Вы думаете, что гены нашей исключительно хорошей формы берут начало с нее?
Кардинал помедлил, прежде чем ответить.
– У меня есть основание так думать.
– Вам многое известно о самой прародительнице?
– Думаю, достаточно, – последовал осторожный ответ Кардинала.
– И о том, что она совсем не Ари и на самом деле была артисткой цирка?
Кардинал не стал скрывать удивление, проступившее тонкими линиями на аристократическом лице. Взлетевшие брови, напрягшаяся линяя губ, блеск во взгляде. Руки герцога отложили на стол телефон и сложились вместе, начиная отсчет тихим хлопкам. Один, два… пять.
– Почти овация, Кобейн! Как плату за мою откровенность, жду от тебя подробностей о цирковом прошлом Ари.
– Спасибо, за комплимент. И много нас таких одаренных в семье?
– Очень немного, – ответил Кардинал и нажал вызов телефона. – Но я вынужден прервать обмен информацией. Рай, я готов, – сказал он в телефон, а потом снова Кобейну: – Открой дверь моим вечерним ногам. Рассуждать на темы генетики и прошлого прародительницы нам придется в другое время и в другом месте.
Когда в номер вошел Грем, Кардинал спокойно вернулся к коляске, оставшейся посередине комнаты, и опустился в нее, позволив плечам немного провиснуть. Актер был готов к спектаклю. Прошедший день должен был утомить начинавшего ходить благодаря чудотворной операции инвалида.
– Зачем это все? – с легким презрением в голосе спросил Бэй. – Весь театр?
– Я предпочитаю задавать вопросы и не люблю, когда их задают мне. Даже если они касаются моего здоровья. Особенно, когда они его касаются. Тем более, когда у меня нет на них ответов.
Оставшись один, Кобейн подвел итог состоявшемуся разговору.
– Искупались в полуправде и проявили недоверие друг к другу, – и закончил использованием нескольких грубых выражений из разряда Зосиных, которые растворились в желании зевнуть.
Чувствительном, но неостановимом.
Обезболивающие, противовоспалительные, остатки наркоза и насыщенная цепь событий лишили Бэя желания продлевать и так затянувшийся день.
Он без ужина лег в кровать и провалился в глубокий сон без сновидений, но в котором не хватало свежего воздуха.
Тяжелый, потому что сон придавливал его тело к матрацу.
Проснулся Кобейн от напряженной тишины. Бывает, оказывается, и такое. Тишина разорвала покрывало сна, оставив детектива в освещенной почти полной луной комнате рядом с молчавшей женщиной. Не спавшей, переполненной мыслями и эмоциями настолько, что они превратились в ощутимые прикосновения и лишили Кобейна сна.
– Карина? – Бэй решил не притворяться. То, что он проснулся, понятно по изменившемуся ритму дыхания.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила Карина.
– Удивлен.
Света луны было достаточно, чтобы хорошо видеть друг друга, только глаза обоих казались бездонно-черными.
– Удивлен, что видишь меня рядом с собой, а не в соседней комнате, сотрясающейся от рыданий?
Бэй поморщился и признался:
– Да...
– Что ты мне скажешь? Что это было связано с твоей работой?
Бэй поразился спокойствию женского голоса. Усталого, но совершенно лишенного ярости или обиды. Безразличной Карину тоже нельзя было назвать, потому что слишком настойчивым был ее взгляд.
В больнице и когда Кобейн оставался один в номере, он представлял себе, как будет плакать и тонуть в горе его Каренина, обманутая любовью и раздавленная предательством, и собирал слова, которыми скажет ей, что запутался в себе и собственных чувствах, и предложит прервать их отношения. Временно или навсегда. Но Бэй оказался не готов к встрече с Кариной, посеребренной светом луны и смотревшей на него бездонными глазами.
– Не скажу.
– Кто она? У тебя с ней... отношения? – голос Карины все-таки предательски дрогнул.
Бэй повернулся на спину, разглядывая темно-серый, холодный от лунного света потолок.
– У меня с ней случайные встречи.
Как еще он мог ответить на этот вопрос? Получилось предельно правдиво.
Вернувшееся в комнату напряженное молчание прерывалось глубокими вдохами и выдохами. Профессиональная спортсменка и помешанный на спорте частный детектив, каждый по-своему, были заняты дыхательными упражнениями для самоконтроля.
– Знаешь, с того самого момента, как ты увидел ее в зале, и до того, как получил в нос, ты изменился. До неузнаваемости. Ты был не в себе, Кобейн.
Бэй почувствовал, как заныло сердце, стоило вспомнить гибкий силуэт в легком струящемся платье, подумать, что еще несколько часов назад он держал Шенми в руках и чувствовал ее прикосновения, но она снова исчезла – неизвестно куда и неизвестно на сколько.
– Вот и снова глаза заблестели, забегали, – Карина шумно вздохнула, отворачиваясь, уставилась взглядом в потолок. – Джини правильно сказала, ты выглядел, словно накурившийся наркоман. И тебя не узнавали ни твои родители, ни Рич, ни другие.
Раздражение было похоже на стаю кусачих муравьев, набросившихся на его тело со всех сторон. Заканчивалось действие обезболивающих, и заболело лицо. Или все тело? Или только тот орган, что должен качать кровь по сосудам?
– Зачем ты мне это говоришь? Достаточно будет сказать, что уходишь оскорбленная предательством.
– Бэй, выпусти пар. Не стоит так заводиться, мы просто разговариваем.
Он повернулся к Карине и увидел, что она прикрыла глаза, и из-под век скатилась блестящая слеза. Каренина была не так спокойна, какой хотела казаться.
– Я бы ушла, если бы у меня была уверенность, что это сделает счастливее хотя бы тебя. Но ты выглядел больным и закончил в больнице.
– Об этом вы весь вечер говорили? – взорвался Кобейн, резко поднимая голову, но тут же уронив ее обратно на подушку, от боли и навалившейся тошноты – О том, как спасать меня от самого себя? Вам всем известно, когда я болен, а когда здоров? – Последние слова вышли полушепотом.
– Только не пытайся мне сказать, что все эти месяцы, то время, что мы вместе, ты притворялся и изображал из себя счастливого человека! – Наконец, раздражение проявилось и в голосе Карины.
Кобейну хотелось крикнуть: «Да, притворялся!» Но это было бы ложью, а наносить больше ударов, чем уже были им нанесены, не хотелось.
– Молчишь... – Карина снова повернулась к нему лицом.
Они так и лежали на неразобранной постели в одежде – Бэй в рубашке и брюках, Карина в банном халате, друг напротив друга, на расстоянии в полметра. Бездонные глаза Карины напоминали переполненные водой колодца, но она не плакала и не вызывала желания пожалеть ее или отвернуться.
– Я вспоминала всю нашу с тобой историю. И мне кажется, что не ошибусь, когда скажу, что ваших встреч было не больше трех. И каждый раз ты сначала отдалялся, но потом возвращался ко мне, и мы снова долгие месяцы были счастливы – до следующего провала. Перелом руки... Скажи, Бэй, – голос Карины зазвенел, – ведь это случилось, когда я была на яхте у Тажинского? Когда ты решил, что у меня с ним что-то было?
