Вот хоть кол на стеллаже теши – толку нет как нет!
Тута еще и Иван-дурак меня увидел. Кажись, мало ему показалось, когда чуба лишился. Подскочил ко мне и ну голосить!
– Марьюшка! Вернулася!
Гляжу, в руках у дурака кувшин пузатый, да не простой – весь в росписи. Такой бы в деревне только по большим праздникам доставали.
– Это чего это? – спрашиваю.
Тут уж взгляд у Ивана сторожкий стал как у пса дворового.
– Мое это! Не для тебя!
Тут я и смекнула, что к чему. Кажись, нагляделся дурак на Акулинкины выверты и решил царевну попотчевать.
– И что там? Квас? – со смехом вопрошаю.
Мотнул головой Иван-дурак, ажно раздулся от гордости.
– Вино заморское!
И откуда он взял-то вино? Денег у Ивана отродясь не водилось… Все в доме его батюшка с матушкой покупали.
– А ну-ка, молодцы, кувшин его мне принесите, – стражам я велела. – Токмо не разбейте да не разлейте.
Швыдко кинулись молодцы приказ мой выполнять. Взвыл Иван-дурак, а куда деваться-то? Забрали у него кувшин заветный, мне отдали. А тихохонько склянку с зельем достала, пробочку малую вытащила. Рукава у меня длинные, не как у дочери царской, а все же подлить в вино зелье приворотное вышло. Никто и не заприметил ничего.
– И где только раздобыл? – с ленцой я говорю и кувшин стражам отдаю. – Пусть забирает пойло твое.
А славно-то вышло. Теперича сам Иван царевну и приворожит. А думать будет, что дар его сердце девичье тронул.
Поутру же крик да шум поднялся великий за стенами замковыми. Я ажно на постели подскочила да одеваться спешно начала. Ну а мало ли! Вдруг басурмане какие налетели да безобразничать начали под логова Кощеева? Конечно, люд лихой десятой дорогой замок объезжает, да только, знамо, на дюжину умных завсегда хоть один дурак да сыщется.
Кликнула я стражу верную, отправилась самолично глядеть, что да как стряслось.
Ступила за ворота – гляжу, а там страх да ужасть творится! Девки простоволосые друг на друга кидаются, за косы тыгают, сарафаны узорчатые друг на дружке рвут! И все с визгом да криками.
Стража Кощеева от этакого отшатнулась и едва за стены не побежали.
Присмотрелася – вижу, сидит на осинке Иван-дурак. Дрожит Ванька, и осинка вместе с ним трепещет. На девок взбеленившихся женишок мой бывший глазами дикими глядит и спускаться наземь уж всяко не хочет.
Подскочил тут староста, руки заламывает, едва не плачет.
– Марья Ивановна, заступница! Помоги, сделай милость! Девки мои тута словно одурели все до единой! Ваньку дурного этого тянут в разные стороны, каждая голосит белугой да твердит, что замуж за него желает! Никак их к порядку призвать не могу!
Тут у меня ажно сердце упало.
Голову ломать долго не пришлось, девки, поди, зелья приворотного обпились, вот и присушило их к Ивану-дураку. Велик кувшин тот вина был… Но неужто на полторы дюжины ртов хватило? Или до того зелье Кощеево ядрено, что и глотка хватит для того, чтобы страсть неумная пришла?
Вона и Акулинка вокруг осинки вьется, Ивана вниз зовет. А тот только головой мотает да за стволе сильней прежнего держится. Кажись, не манит его краса девичья.
Царевич на то непотребство глядит с непониманием великим, головой с досадой качает, да только зазнобу к порядку призвать не спешит. Подикось, не так уж и надобна ему Акулинка та. Оно и понятно, чай, ему в суженые царевишны-королевишны в пору, на худой конец, дочери боярские али дворянские.
– Это не вином ли хмельным обпились они? – у старосты я спрашиваю с умыслом.
Про зелье-то напрямик спрашивать не след! Надо как-то хитро выведать.
– Да расшалились ввечеру малех, – Агафон Лукич ответствует, – у Ваньки беспутного кувшин вина хмельного отобрали и распили. Да сколько того вина было? Не могли же девки так захмелеть!
Захмелеть-то не могли…
– Ты уж помоги, матушка, – сызнова староста взмолился, руки заламывая. – Хотя бы дочерь мою любимую от Ваньки того оттащи! В голове у ней чегой-то помутилось не ко времени! Царевич ей люб! И токмо он! А коли опозорится она в край, так на нее сын царский и смотреть не станет!
Закатила я очи.
Вот навроде хитер Агафон Лукич, а все одно дурак. Ишь как высоко метит – и ведь по сурьезу метит! Неужто надумал староста деревенский, будто дитятко его драгоценное так пригоже, что и царевичу не стыдно замуж взять?
Чай, красных девиц во всех сторонах видимо-невидимо, уж царский сын себе может и покраше невесту сыскать, и побогаче, и кровей знатных. Та Акулинка годится разве что для сеновала.
Да и только в мечтах у дурищ неразумных царевны да боярыни день-деньской сидят, ручки белые сложив. И знатным женам надобно и кашеварить, и рукодельничать и дом вести. А что прислуги много – так потому как хозяйство великое.
Ленивиц да неумех никому не надо.
– И что ж ты думаешь, я самолично пойду девок по углам расталкивать? Али страже велю палками их прочь гнать? Да и царевичу навроде глаза никто не выкалывал. Он твою Акулинку нынче во всех видах увидал. И к венцу точно не поведет. Так что выдай-ка ты ее за того Ваньку. Хоть какой-то, а прибыток выйдет.
Морщится староста, носом воротит. Не по нраву ему дочку за этакую бестолочь замуж отдавать, особливо, когда журавля в небе уже увидал.
– Палками гнать? Девиц? Ты чего ж такое говоришь, Марья Ивановна! Страх какой! У кого ж рука-то поднимется?
Ну, положим, коли у меня на царевну рука поднялась, то и тут поднимется… Да только больно много девок взбеленилось. Одна-то всяко не управлюсь, а стражники – они ведь и перестараться могут. И тогда ну такой вой поднимется, что и словами не обсказать.
– Да и за дурака того дочерь я не отдам!
Гляжу на старосту – эвона как борода боевито топорщит. Смех один.
Хотя и Иван, гляжу, вряд ли Акулинку за себя возьмет.
Вот точно дурак, иначе и не назвать его! Вино заморское царевне в дар нес – а уберечь не сумел. Не был бы раззявой, уже бы с царевной в стольный град скакал свататься. И, поди, не отказал бы царь-надежа. Уж больно плешь ему Василиса проела.
Кинулася я со всех ног в замок, стража – за мной. Кажись, они поболе меня девок взбеленившихся испужались.
Уж как не хотелось мне с дурными вестями к Кощею Бессмертными с вестью дурною идти, а деваться-то и некуда! Токмо ему одному и по силам что-то измыслить.
Вбежала я в ворота, а супостат там уже поджидает – позевывает, глаза потирает.
– Чего за переполох-то с утра пораньше начался, Марья? – колдун спрашивает.
Тут залилась я краской, потупилась.
– Беда случилась, Кощей. Зелье твое… В общем, его все девки, кажись, выпили. Окромя Василисы. И теперича за Ивана-дурака биться начали боем смертным.
Гляжу, вытянулося лицо у Кощея, глаза выпучились. Но спервоначала-то злодей и слова не вымолвил. Думала я, дара речи лишился хититель мой, но все ж таки просипел он:
– И как так вышло?
Тут уж крик да вой поднялся пуще прежнего. Девки крестьянские униматься никак не желали. На зависть у Кощея приворот вышел.
– Ума не приложу! Иван навроде как над вином тем трясся, токмо царевне его отдать желал… Чего сейчас-то делать, а?
– Хотел Иван-дурак царевну попотчевать вином заморским. Ну так я в него зелье и подлила. А крестьянские дочери у Ваньки беспутного кувшин отобрали и сами выпили… Вот и заварилось все.
Навроде как и нет большой вины за мной. А навроде и есть – не уследила ведь, не досмотрела. Надобно было самолично убедиться, что дары Ивановы царевне-лягушке достались. Понадеялась на дурака – и вона чего вышло-то.
Вздохнул Кощей Бессмертный тяжко, а после и молвит:
– Не кручинься, Марья, не печалься. Не велика беда… Ну, порвут девки деревенские дурака на клочки мелкие. Так и что? Слезы по нему лить станешь, что ли?
Мотнула я головою. Вот уж всяко нет! Чего это только колдуну выдумывать захотелось? И глядит эвона как – с подозрением. Будто в очах моих что выглядывает.
– Мне до Ивана того и дела нет! Но ведь не по-моему вышло! Да и родня его понаедет – шума будет больше! Надобно как-то на девок управу найти, Кощей!
Смотрю – навроде как заулыбался супостат, плечи расправил гоголем. Смотрю я на него и налюбоваться не могу. Высок, строен, глаза лукавством да разумом сверкают. Хорош – сил нет, куда там тем богатырям. Поглядела-поглядела и сызнова потупилась.
А Кощей Бессмертный молвит:
– Зелье мое приворотное крепкое, всем на зависть. Даже ежели один глоток отпить, все одно долго страсть колдовская продлится.
Велико было искусство колдовское, с тем и не поспорить. И первый раз я о том пожалела.
– Может, другое зелье сваришь? Чтобы девки о наваждении своем позабыли? – спрашиваю с робостию.
Призадумался злодей, повздыхал.
– Было бы то легко да просто, уже бы над котлом стоял, – говорит он с расстройством великим. – Да только вот, Марья, супротив моих чар легко-то не пойдешь. Даже мне самому нелегко будет. Надобно голову спервоначала поломать.
А девки все голосят и голосят… Никак не уймутся!
– Но сейчас-то что делать-то?
Усмехнулся недобро Кощей Бессмертный, а после свистнул залихватски, сам Соловей-Разбойник обзавидовался бы.
Появился тута пред нами Серый Волк. И этот тоже зевает. Дрых где-то бессовестный, поди. Глядит Волк на колдуна неласково да вопрошает:
– Чего тебе, Кощей беззаконный, надобно?
Ответствует супостат:
– Служба для тебя имеется. И теперь выполни уже по совести, а не как в прошлый раз.
Понурился Волче, фыркнул недовольно.
– Чего ты мне все старое поминаешь! Уж сколько я у тебя прощенья-то просил! Ну, обмишурился разок, так с кем не бывает-то! Али у самого все ладится?
Девки крестьянские вопить не прекратили, словно Волку Серому вторя. И на Кощея проруха бывает.
А только словами такими колдуна умилостивить не удалося. Глядит он сердитей прочего. Уж больно досадовал, когда Серый Волк из темницы царевича унес.
– Ты зубы мне не заговаривай. Иди-ка ты, сделай то, чего прежде не сделал. Скради Ивана-дурака. Не того, который царевич-дурак, а сына крестьянского. Где он там сейчас, Марья?
Спешно объясняю я:
– Он за стенами на осинке сидит. А вокруг осинки той девки мечутся. И сам Иван в рубахе грязной латаной, портках застиранных да лаптях худых. Смотри, не перепутай!
Пофыркал зверь дивный, шерсть от обиды вздыбил, а после через стену замковую одним прыжком перемахнул.
– Волк Ивана унесет, а девки за ним сами потянутся, – Кощей со смешком говорит. – А я покамест подумаю, чего с приворотом сотворить.
У меня ажно камень с души упал от слов супостатовых. Вот умеет он так – скажет навроде и мало, а только кажется разом, что беды никакой и нетути, а все так, пустая дурья бабья.
Улыбнулась я и молвлю:
– А что будет, коли не выйдет зелье сварить отворотное?
Пожимает Кощей Бессмертный плечами.
– Не выйдет – тогда и станет судить да рядить. А покамест и тревожиться причин нет. Иди лучше, по хозяйству хлопочи.
Оно и верно. Так о меня всяко пользы поболе будет.
Махнула я рукой да прочь пошла.
Вышагиваю по двору, гляжу Тугарин-Змей цветочки рвет. Да не просто цветочки, а заморские, алые, кои сама выбирала и высаживала! И любила сверх меры.
Зло меня взяло великое… Вижу, дрын лежит. Ну, так я то дрын хвать – и как кинусь к гостюшке вороватому. И ту же поперек хребта ему даю.
– Ах ты басурман проклятый!
Взвыл Тугарин, отскочил от меня, а сам цвятки сорванные в лапище беззаконной мнет.
– Ты чего это взбеленилась, Марья? – вопрошает.
Ему еще и объяснять потребно!
Наступаю я на ворога бесстыжего, дрыном потрясаю.
– Неча к чужому руки тянуть! Не твои цвятки – не тебе и рвать!
Хотел, было, Тугарин-Змей меня на смех поднять. Ну как же, из-за цветочков девка на него войной пошла. А токмо когда сызнова на него замахнулась, не до смеха уже гостю Кощееву стало.
– Да уймись ты! Я ж того… Настасье Микулишне хотел задарить! Неужто пожалела-то?!
Ишь чего удумал! Иные за тридевять земель скачут, чтобы подарки для любушки-голубушки сыскать. А этот мой цветник надумал обносить!
Нахмурилась я, глазами сверкаю. Как только искры во все стороны не летят!
– В чисто поле иди – там себе цветочки ищи, – говорю грозно. – А к моим лапы тянуть не смей.
Вздохнул Тугарин-Змей с грустию да печалью. И уж до того жалобно, что хоть слезу пускай.
– Ромашки да васильки? Такой красе?! Да ты, никак, совсем ума лишилась! – гостюшка возмущается.
Снова я дрыном взмахнула. Коли такая великая краса, пусть бы ехал на торжище большое, там бы искал, чем поляницу потешить. Чай там чего Настасье Микулишне под стать найдется.
– Сейчас как отправлюсь Кощею жаловаться! Ужо он тебя! За ворота выставит и боле велит не пущать!
Тута с лица Тугарин все ж таки спал, понурился. Кажись, поверил он словам моим, что колдун сотоварища боле видеть у себя не пожелает. Я вот… сумлевалась малость. Пусть Кощей меня и поперед многих ставит, но неужто же и поперед Змея.
– Чтоб тебе пусто было с цветами твоими! – говорит злодей, покражу наземь бросает и прочь идет. Вроде как обиду великую я ему нанесла.
Стою я, вслед ему смотрю, а тут из-за сараюшки Настасья Микулишна появилася, в кулак посмеивается, очами посверкивает.
– Ишь чего надумал, цветочками меня приманить крадеными, – богатырка молвит да фыркает кошкой. – Не на ту напал! Пусть помается, голову поломает!
Я только очи к небесами возвожу. Приохотилась поляница, по душе ей пришлось, что Тугарин-Змей подле увивается, угодить норовит. Вот и седмицы не прошло, а уж не краснеет от смущения. Откуда что взялось-то?
– Ну… пусть. Раз тебе это любо, – вздыхаю, а сама смотрю на цветник разоренный.
Одна беда с этими их любовями!
От одного Змея избавилась – другой тут как тут. Гляжу, Змей Горыныч ко мне идет. Ступает он важно, плечи расправил чисто барин-боярин, глядит пристально.
– Только солнце встало, а ты уже на ногах, Марья, – молвит Горыныч ласково. – Ажно зависть берет, какая Кощею ключница досталась.
Как тут было с постели не подорваться, когда такой ор поднялся!
– Ты не перехваливай меня, Змей Горыныч, – ответствую с усмешкой, а сама глаз с гостя не свожу. Мало ли, чего он сотворить надумал? – Мало ли девиц-умелиц по городам да весям живет?
А Змей беззаконный токмо головой качает да вздыхает горестно.
– Умелиц, может, и в избытке, а таких как ты не сыщешь, хоть всю землю переверни. И лицом ты хороша, и станом тонка… Тебя бы не ключницей – полновластной хозяйкой к себе залучить и женой мужнею.
Ох и не по нраву мне были разговоры те! И то, что подбирается ко мне Змей Горыныч мало-помалу – тоже не по нраву!
Он ко мне шажок делает – я на два отступаю.
– Ты что же, Марья, боишься меня, что ли? – злодей вопрошает, а сам хмурится недовольно.
А я не так чтобы и боюсь… Вот токмо дел иметь со Змеей уж всяко не желаю. Уж больно ухмыляется он гадостно, паскудник!
Оперлась я на дрын, коим Тугарина отходила.
– Кто тебя боится? Безобразить станешь – стражу кликну. Али самого Кощея. Уж он-то на тебя управы швыдко сыщет.
Хититель-то мой среди сотоварищей своих самый могучий. Даже Баба Яга – и та признает, что один на один Кощей Бессмертный любого заборет. Да токмо мирного он нрава, потому редко бьется с ним.
Покачал головою Горыныч с неодобрением великим.
– Да чего ж ты со мной так дичишься-то? Я ж со всей душою! К венцу тебя вести хочу!
Тута еще и Иван-дурак меня увидел. Кажись, мало ему показалось, когда чуба лишился. Подскочил ко мне и ну голосить!
– Марьюшка! Вернулася!
Гляжу, в руках у дурака кувшин пузатый, да не простой – весь в росписи. Такой бы в деревне только по большим праздникам доставали.
– Это чего это? – спрашиваю.
Тут уж взгляд у Ивана сторожкий стал как у пса дворового.
– Мое это! Не для тебя!
Тут я и смекнула, что к чему. Кажись, нагляделся дурак на Акулинкины выверты и решил царевну попотчевать.
– И что там? Квас? – со смехом вопрошаю.
Мотнул головой Иван-дурак, ажно раздулся от гордости.
– Вино заморское!
И откуда он взял-то вино? Денег у Ивана отродясь не водилось… Все в доме его батюшка с матушкой покупали.
– А ну-ка, молодцы, кувшин его мне принесите, – стражам я велела. – Токмо не разбейте да не разлейте.
Швыдко кинулись молодцы приказ мой выполнять. Взвыл Иван-дурак, а куда деваться-то? Забрали у него кувшин заветный, мне отдали. А тихохонько склянку с зельем достала, пробочку малую вытащила. Рукава у меня длинные, не как у дочери царской, а все же подлить в вино зелье приворотное вышло. Никто и не заприметил ничего.
– И где только раздобыл? – с ленцой я говорю и кувшин стражам отдаю. – Пусть забирает пойло твое.
А славно-то вышло. Теперича сам Иван царевну и приворожит. А думать будет, что дар его сердце девичье тронул.
Поутру же крик да шум поднялся великий за стенами замковыми. Я ажно на постели подскочила да одеваться спешно начала. Ну а мало ли! Вдруг басурмане какие налетели да безобразничать начали под логова Кощеева? Конечно, люд лихой десятой дорогой замок объезжает, да только, знамо, на дюжину умных завсегда хоть один дурак да сыщется.
Кликнула я стражу верную, отправилась самолично глядеть, что да как стряслось.
Ступила за ворота – гляжу, а там страх да ужасть творится! Девки простоволосые друг на друга кидаются, за косы тыгают, сарафаны узорчатые друг на дружке рвут! И все с визгом да криками.
Стража Кощеева от этакого отшатнулась и едва за стены не побежали.
Присмотрелася – вижу, сидит на осинке Иван-дурак. Дрожит Ванька, и осинка вместе с ним трепещет. На девок взбеленившихся женишок мой бывший глазами дикими глядит и спускаться наземь уж всяко не хочет.
Подскочил тут староста, руки заламывает, едва не плачет.
– Марья Ивановна, заступница! Помоги, сделай милость! Девки мои тута словно одурели все до единой! Ваньку дурного этого тянут в разные стороны, каждая голосит белугой да твердит, что замуж за него желает! Никак их к порядку призвать не могу!
Тут у меня ажно сердце упало.
Голову ломать долго не пришлось, девки, поди, зелья приворотного обпились, вот и присушило их к Ивану-дураку. Велик кувшин тот вина был… Но неужто на полторы дюжины ртов хватило? Или до того зелье Кощеево ядрено, что и глотка хватит для того, чтобы страсть неумная пришла?
Вона и Акулинка вокруг осинки вьется, Ивана вниз зовет. А тот только головой мотает да за стволе сильней прежнего держится. Кажись, не манит его краса девичья.
Царевич на то непотребство глядит с непониманием великим, головой с досадой качает, да только зазнобу к порядку призвать не спешит. Подикось, не так уж и надобна ему Акулинка та. Оно и понятно, чай, ему в суженые царевишны-королевишны в пору, на худой конец, дочери боярские али дворянские.
– Это не вином ли хмельным обпились они? – у старосты я спрашиваю с умыслом.
Про зелье-то напрямик спрашивать не след! Надо как-то хитро выведать.
– Да расшалились ввечеру малех, – Агафон Лукич ответствует, – у Ваньки беспутного кувшин вина хмельного отобрали и распили. Да сколько того вина было? Не могли же девки так захмелеть!
Захмелеть-то не могли…
– Ты уж помоги, матушка, – сызнова староста взмолился, руки заламывая. – Хотя бы дочерь мою любимую от Ваньки того оттащи! В голове у ней чегой-то помутилось не ко времени! Царевич ей люб! И токмо он! А коли опозорится она в край, так на нее сын царский и смотреть не станет!
Закатила я очи.
Вот навроде хитер Агафон Лукич, а все одно дурак. Ишь как высоко метит – и ведь по сурьезу метит! Неужто надумал староста деревенский, будто дитятко его драгоценное так пригоже, что и царевичу не стыдно замуж взять?
Чай, красных девиц во всех сторонах видимо-невидимо, уж царский сын себе может и покраше невесту сыскать, и побогаче, и кровей знатных. Та Акулинка годится разве что для сеновала.
Да и только в мечтах у дурищ неразумных царевны да боярыни день-деньской сидят, ручки белые сложив. И знатным женам надобно и кашеварить, и рукодельничать и дом вести. А что прислуги много – так потому как хозяйство великое.
Ленивиц да неумех никому не надо.
– И что ж ты думаешь, я самолично пойду девок по углам расталкивать? Али страже велю палками их прочь гнать? Да и царевичу навроде глаза никто не выкалывал. Он твою Акулинку нынче во всех видах увидал. И к венцу точно не поведет. Так что выдай-ка ты ее за того Ваньку. Хоть какой-то, а прибыток выйдет.
Морщится староста, носом воротит. Не по нраву ему дочку за этакую бестолочь замуж отдавать, особливо, когда журавля в небе уже увидал.
– Палками гнать? Девиц? Ты чего ж такое говоришь, Марья Ивановна! Страх какой! У кого ж рука-то поднимется?
Ну, положим, коли у меня на царевну рука поднялась, то и тут поднимется… Да только больно много девок взбеленилось. Одна-то всяко не управлюсь, а стражники – они ведь и перестараться могут. И тогда ну такой вой поднимется, что и словами не обсказать.
– Да и за дурака того дочерь я не отдам!
Гляжу на старосту – эвона как борода боевито топорщит. Смех один.
Хотя и Иван, гляжу, вряд ли Акулинку за себя возьмет.
Вот точно дурак, иначе и не назвать его! Вино заморское царевне в дар нес – а уберечь не сумел. Не был бы раззявой, уже бы с царевной в стольный град скакал свататься. И, поди, не отказал бы царь-надежа. Уж больно плешь ему Василиса проела.
Кинулася я со всех ног в замок, стража – за мной. Кажись, они поболе меня девок взбеленившихся испужались.
Уж как не хотелось мне с дурными вестями к Кощею Бессмертными с вестью дурною идти, а деваться-то и некуда! Токмо ему одному и по силам что-то измыслить.
Вбежала я в ворота, а супостат там уже поджидает – позевывает, глаза потирает.
– Чего за переполох-то с утра пораньше начался, Марья? – колдун спрашивает.
Тут залилась я краской, потупилась.
– Беда случилась, Кощей. Зелье твое… В общем, его все девки, кажись, выпили. Окромя Василисы. И теперича за Ивана-дурака биться начали боем смертным.
Гляжу, вытянулося лицо у Кощея, глаза выпучились. Но спервоначала-то злодей и слова не вымолвил. Думала я, дара речи лишился хититель мой, но все ж таки просипел он:
– И как так вышло?
Тут уж крик да вой поднялся пуще прежнего. Девки крестьянские униматься никак не желали. На зависть у Кощея приворот вышел.
– Ума не приложу! Иван навроде как над вином тем трясся, токмо царевне его отдать желал… Чего сейчас-то делать, а?
– Хотел Иван-дурак царевну попотчевать вином заморским. Ну так я в него зелье и подлила. А крестьянские дочери у Ваньки беспутного кувшин отобрали и сами выпили… Вот и заварилось все.
Навроде как и нет большой вины за мной. А навроде и есть – не уследила ведь, не досмотрела. Надобно было самолично убедиться, что дары Ивановы царевне-лягушке достались. Понадеялась на дурака – и вона чего вышло-то.
Вздохнул Кощей Бессмертный тяжко, а после и молвит:
– Не кручинься, Марья, не печалься. Не велика беда… Ну, порвут девки деревенские дурака на клочки мелкие. Так и что? Слезы по нему лить станешь, что ли?
Мотнула я головою. Вот уж всяко нет! Чего это только колдуну выдумывать захотелось? И глядит эвона как – с подозрением. Будто в очах моих что выглядывает.
– Мне до Ивана того и дела нет! Но ведь не по-моему вышло! Да и родня его понаедет – шума будет больше! Надобно как-то на девок управу найти, Кощей!
Смотрю – навроде как заулыбался супостат, плечи расправил гоголем. Смотрю я на него и налюбоваться не могу. Высок, строен, глаза лукавством да разумом сверкают. Хорош – сил нет, куда там тем богатырям. Поглядела-поглядела и сызнова потупилась.
А Кощей Бессмертный молвит:
– Зелье мое приворотное крепкое, всем на зависть. Даже ежели один глоток отпить, все одно долго страсть колдовская продлится.
Велико было искусство колдовское, с тем и не поспорить. И первый раз я о том пожалела.
– Может, другое зелье сваришь? Чтобы девки о наваждении своем позабыли? – спрашиваю с робостию.
Призадумался злодей, повздыхал.
– Было бы то легко да просто, уже бы над котлом стоял, – говорит он с расстройством великим. – Да только вот, Марья, супротив моих чар легко-то не пойдешь. Даже мне самому нелегко будет. Надобно голову спервоначала поломать.
А девки все голосят и голосят… Никак не уймутся!
– Но сейчас-то что делать-то?
Усмехнулся недобро Кощей Бессмертный, а после свистнул залихватски, сам Соловей-Разбойник обзавидовался бы.
Появился тута пред нами Серый Волк. И этот тоже зевает. Дрых где-то бессовестный, поди. Глядит Волк на колдуна неласково да вопрошает:
– Чего тебе, Кощей беззаконный, надобно?
Ответствует супостат:
– Служба для тебя имеется. И теперь выполни уже по совести, а не как в прошлый раз.
Понурился Волче, фыркнул недовольно.
– Чего ты мне все старое поминаешь! Уж сколько я у тебя прощенья-то просил! Ну, обмишурился разок, так с кем не бывает-то! Али у самого все ладится?
Девки крестьянские вопить не прекратили, словно Волку Серому вторя. И на Кощея проруха бывает.
А только словами такими колдуна умилостивить не удалося. Глядит он сердитей прочего. Уж больно досадовал, когда Серый Волк из темницы царевича унес.
– Ты зубы мне не заговаривай. Иди-ка ты, сделай то, чего прежде не сделал. Скради Ивана-дурака. Не того, который царевич-дурак, а сына крестьянского. Где он там сейчас, Марья?
Спешно объясняю я:
– Он за стенами на осинке сидит. А вокруг осинки той девки мечутся. И сам Иван в рубахе грязной латаной, портках застиранных да лаптях худых. Смотри, не перепутай!
Пофыркал зверь дивный, шерсть от обиды вздыбил, а после через стену замковую одним прыжком перемахнул.
– Волк Ивана унесет, а девки за ним сами потянутся, – Кощей со смешком говорит. – А я покамест подумаю, чего с приворотом сотворить.
У меня ажно камень с души упал от слов супостатовых. Вот умеет он так – скажет навроде и мало, а только кажется разом, что беды никакой и нетути, а все так, пустая дурья бабья.
Улыбнулась я и молвлю:
– А что будет, коли не выйдет зелье сварить отворотное?
Пожимает Кощей Бессмертный плечами.
– Не выйдет – тогда и станет судить да рядить. А покамест и тревожиться причин нет. Иди лучше, по хозяйству хлопочи.
Оно и верно. Так о меня всяко пользы поболе будет.
Махнула я рукой да прочь пошла.
Вышагиваю по двору, гляжу Тугарин-Змей цветочки рвет. Да не просто цветочки, а заморские, алые, кои сама выбирала и высаживала! И любила сверх меры.
Зло меня взяло великое… Вижу, дрын лежит. Ну, так я то дрын хвать – и как кинусь к гостюшке вороватому. И ту же поперек хребта ему даю.
– Ах ты басурман проклятый!
Взвыл Тугарин, отскочил от меня, а сам цвятки сорванные в лапище беззаконной мнет.
– Ты чего это взбеленилась, Марья? – вопрошает.
Ему еще и объяснять потребно!
Наступаю я на ворога бесстыжего, дрыном потрясаю.
– Неча к чужому руки тянуть! Не твои цвятки – не тебе и рвать!
Хотел, было, Тугарин-Змей меня на смех поднять. Ну как же, из-за цветочков девка на него войной пошла. А токмо когда сызнова на него замахнулась, не до смеха уже гостю Кощееву стало.
– Да уймись ты! Я ж того… Настасье Микулишне хотел задарить! Неужто пожалела-то?!
Ишь чего удумал! Иные за тридевять земель скачут, чтобы подарки для любушки-голубушки сыскать. А этот мой цветник надумал обносить!
Нахмурилась я, глазами сверкаю. Как только искры во все стороны не летят!
– В чисто поле иди – там себе цветочки ищи, – говорю грозно. – А к моим лапы тянуть не смей.
Вздохнул Тугарин-Змей с грустию да печалью. И уж до того жалобно, что хоть слезу пускай.
– Ромашки да васильки? Такой красе?! Да ты, никак, совсем ума лишилась! – гостюшка возмущается.
Снова я дрыном взмахнула. Коли такая великая краса, пусть бы ехал на торжище большое, там бы искал, чем поляницу потешить. Чай там чего Настасье Микулишне под стать найдется.
– Сейчас как отправлюсь Кощею жаловаться! Ужо он тебя! За ворота выставит и боле велит не пущать!
Тута с лица Тугарин все ж таки спал, понурился. Кажись, поверил он словам моим, что колдун сотоварища боле видеть у себя не пожелает. Я вот… сумлевалась малость. Пусть Кощей меня и поперед многих ставит, но неужто же и поперед Змея.
– Чтоб тебе пусто было с цветами твоими! – говорит злодей, покражу наземь бросает и прочь идет. Вроде как обиду великую я ему нанесла.
Стою я, вслед ему смотрю, а тут из-за сараюшки Настасья Микулишна появилася, в кулак посмеивается, очами посверкивает.
– Ишь чего надумал, цветочками меня приманить крадеными, – богатырка молвит да фыркает кошкой. – Не на ту напал! Пусть помается, голову поломает!
Я только очи к небесами возвожу. Приохотилась поляница, по душе ей пришлось, что Тугарин-Змей подле увивается, угодить норовит. Вот и седмицы не прошло, а уж не краснеет от смущения. Откуда что взялось-то?
– Ну… пусть. Раз тебе это любо, – вздыхаю, а сама смотрю на цветник разоренный.
Одна беда с этими их любовями!
ГЛАВА 12
От одного Змея избавилась – другой тут как тут. Гляжу, Змей Горыныч ко мне идет. Ступает он важно, плечи расправил чисто барин-боярин, глядит пристально.
– Только солнце встало, а ты уже на ногах, Марья, – молвит Горыныч ласково. – Ажно зависть берет, какая Кощею ключница досталась.
Как тут было с постели не подорваться, когда такой ор поднялся!
– Ты не перехваливай меня, Змей Горыныч, – ответствую с усмешкой, а сама глаз с гостя не свожу. Мало ли, чего он сотворить надумал? – Мало ли девиц-умелиц по городам да весям живет?
А Змей беззаконный токмо головой качает да вздыхает горестно.
– Умелиц, может, и в избытке, а таких как ты не сыщешь, хоть всю землю переверни. И лицом ты хороша, и станом тонка… Тебя бы не ключницей – полновластной хозяйкой к себе залучить и женой мужнею.
Ох и не по нраву мне были разговоры те! И то, что подбирается ко мне Змей Горыныч мало-помалу – тоже не по нраву!
Он ко мне шажок делает – я на два отступаю.
– Ты что же, Марья, боишься меня, что ли? – злодей вопрошает, а сам хмурится недовольно.
А я не так чтобы и боюсь… Вот токмо дел иметь со Змеей уж всяко не желаю. Уж больно ухмыляется он гадостно, паскудник!
Оперлась я на дрын, коим Тугарина отходила.
– Кто тебя боится? Безобразить станешь – стражу кликну. Али самого Кощея. Уж он-то на тебя управы швыдко сыщет.
Хититель-то мой среди сотоварищей своих самый могучий. Даже Баба Яга – и та признает, что один на один Кощей Бессмертный любого заборет. Да токмо мирного он нрава, потому редко бьется с ним.
Покачал головою Горыныч с неодобрением великим.
– Да чего ж ты со мной так дичишься-то? Я ж со всей душою! К венцу тебя вести хочу!
