И ведь говорит так, словно радоваться в пору! Ишь какой молодец мне в супружники набивается!
– На лицо не урод! Не беден! Чем не жених? Чего ради тебе у Кощея томиться, спину гнуть?
Истомилася я… Ажно кушать не могу, как истомилась! На платки узорчатые глядеть тошно! Бусы на груди звенят и вовсе гадостно!
И чего за мужик нынче пошел? Раз в жены зовет, так я рыдать от радости должна, что ли? Навроде Змей Горыныч, а поглядишь получше – ведь не умней Ивана-Дурака!
– А не по сердцу ты мне – вот и весь сказ, – отвечаю с усмешкой. – Тута, у Кощея, мне воля вольная! Я в богатстве и почете живу! Никто и слова поперек не скажет! Разве так живется мужней жене?
Будто ушам собственным Змей не верит. Ажно рот разинул от изумления. Вот не мыслит он в доле бабьей. Или о себе думает больно хорошо. Мол, коли не урод – уже красавец и все девки окрест его.
Хотя с лица воду не пить. Вона Иван-царевич – покраше всяко будет. Волос золотой вьется, глаза зеленые сверкают, брови соболиные… Век любоваться можно, а все не налюбуешься. Да токмо кому царевич непутевый надобен окромя Акулинки? Даже Василиса и то на него рукой махнула.
– Девкам замуж идти положено! – Горыныч возмущается. – От мужа богатство и почет заиметь! Какой-такой жених тебе надобен, что ты от меня нос-то воротишь?
Гляжу, осерчал Горыныч не на шутку. Ручища ко мне тянет. Как бы вовсе скрасть не надумал…
У меня внутри все захолодело уже, как голос зазвучал за спиной моей:
– Ты это чего удумал, гость дорогой?
Я-то мыслила, Кощей уже в лаборатории своей на три засова заперся, а он вона – снова на двор вернулся.
Понурился тута Змей, с ответом не нашелся.
– Сколько уже раз сказано тебе! Неча на Марью заглядываться. Ты ей не люб – вот и отступись. А силком я забрать ключницу свою тебе всяко не дам.
Развернулась я и белкой юркой в замок нырнула. А у самой тепло в груди разливается и улыбка с лица никак не сходит. Завсегда Кощей за меня горой стоит. Кто бы обидеть ни норовил – что дурак деревенский, что сотоварищ Кощеев, – а токмо ни единого разу супостат супротив меня сторону не принял.
А на кухне работа кипит, никто без дела сидеть не смеет. Хороша из Феклы рябой кухарка вышла: и руки золотые, и характер железный. Челядь при ней не то что присесть, замереть лишний раз не смеет.
Покивала я с одобрением, в каждую кастрюлю заглянула, все самолично опробовала.
– Годится ли, Марья Ивановна? – с почтением Фекла вопрошает.
Гляжу я ей в глаза, вижу, девка-то непростая, с гонором она, а токмо знает, когда и перед кем очи долу опустить. Словом, умна да хитра.
– На славу потрудилась, – отвечаю. – Гости, поди из-за стола сами выйти не сумеют – выкатятся.
Так оно и надобно. А то где ж это видано, чтобы не до отвала хозяева кормили? Даже в голодный год в бедном доме гостю самолучший кусок на тарелку клали. А уж Кощеево хозяйство обильно.
Поглядела на меня Фекла, помялась, а после и говорит:
– А скока у Кощея Бессмертного служить надобно, чтобы приданое собрать? Да не бедное – самолучшее.
Усмехнулась я с пониманием.
Славная девка, не токмо с руками, но и с головой.
– Коли самолучшее, то, почитай, пару годков надобно тута потрудиться. Выйдешь за ворота богатейшей невестой окрест. Кощей не скуп.
Да только пожелает ли девка опосля тех двух годков из услужения уходить? Тут-то житье послаще будет, чем в деревне.
– Это славно, – Фекла говорит и словно успокаивается. – Я-то тебе не чета, на лицо не красавица. Меня токмо с приданым хорошим замуж возьмут.
Тут смущение меня одолело. Не такая уж я и раскрасавица была. Не рябая, не конопатая, на косу богата… А так, почитай, и повидней девок видывала. Та же Акулинка, поди, на личико-то помилей будет.
– А что? Не так, что ли? – стряпуха спрашивает. – С вас вона и Змей Горыныч глаз отвесть не может. И Иван-царевич посматривает… Даже Кощей – нет-нет, а залюбуется.
Слушаю я слова Феклины, а щеки печет все сильней да сильней. И бес с ними, со Змеем да с царевичем, но вот Кощей…
И девки на кухне еще перемигиваются да посмеиваются. Вот им веселье!
Швыдко опомнилася я.
– Хватит языком молоть! На стол пора подавать, гостей потчевать! И чтобы боле я тех разговоров не слыхала!
Да только всем-то языки не укоротить… Болтать все одно станут.
Но разве могло так быть, чтобы колдун могучий глаза на ключницу свою, девку простую, положил? Кощей-то до баб не охочий. Крал – то бывало, ну так и что? В башню усадит, там они и сидят, спасителей дожидаются. А сам колдун о них лишнего разу и не вспомнит. С чего на меня-то супостату глядеть?
В залу я пошла, проследить чтобы все на столе честь по чести было, а у самой мысли, что мыши перепуганные мечутся. Из рук все валится… Вот она, дурь бабская, и на меня накатила, стороной не обошла.
Подходит ко мне Баба Яга, глядит этак с подозрением, словно кожу снять примеривается.
– Чегой-то ты, Марья свет Ивановна, нынче с лица спавшая? Али стряслось чего? Али беда неминучая пришла?
Вот и что тут ответишь? Соврать боюсь – раскусит ведьма, правду сказать – и того хуже. Отмахнулась я от Яги Ягишны, вздохнула тяжко.
– Да ничего такого, душно сегодня просто…
А в зале все оконца настежь.
Токмо дышать-то все одно тяжело.
И тут как назло Кощей входит.
Откормила я его себе на погибель, не иначе. Чай, когда только увидела, сплюнуть через плечо захотелось, сдыхоть и сдыхоть, а нынче до чего мужик справный вышел.
Баба Яга же как назло глядит на меня до посмеивается. Такая все и понять могла.
Хититель же меня приметил, нахмурился встревоженно да поближе подошел.
– Ты чего это, Марья, глядишь на меня странно? – Кощей спрашивает. – Поплохело тебе? Али от страху еще не отошла?
Спервоначала-то я даже не уразумела о коем страхе речь зашла. А это он про то, как меня Змей Горыныч в жены звал.
– Ладно все со мной. Так, голова кругом пошла, – отвечаю, а сама в глаза белесые глянуть лишний раз не смею.
И то от колдуна многомудрого не укрылось.
– Чего это ты от меня взор-то воротишь?
Мне хоть сквозь землю провались!
– Что да как! – Баба Яга молвит, а сама от Кощея меня бочком оттирает. – Вот вы, мужики, народ дурной! Все вам обскажи да объясни! Неча перед трапезой разговоры пустые вести. Лучше сам подумай малех. Чай, говорят, умен ты без меры!
Хотел было супостат еще чего сказать, да только улепетнула я зайцем прытким – только и видели.
– На лицо не урод! Не беден! Чем не жених? Чего ради тебе у Кощея томиться, спину гнуть?
Истомилася я… Ажно кушать не могу, как истомилась! На платки узорчатые глядеть тошно! Бусы на груди звенят и вовсе гадостно!
И чего за мужик нынче пошел? Раз в жены зовет, так я рыдать от радости должна, что ли? Навроде Змей Горыныч, а поглядишь получше – ведь не умней Ивана-Дурака!
– А не по сердцу ты мне – вот и весь сказ, – отвечаю с усмешкой. – Тута, у Кощея, мне воля вольная! Я в богатстве и почете живу! Никто и слова поперек не скажет! Разве так живется мужней жене?
Будто ушам собственным Змей не верит. Ажно рот разинул от изумления. Вот не мыслит он в доле бабьей. Или о себе думает больно хорошо. Мол, коли не урод – уже красавец и все девки окрест его.
Хотя с лица воду не пить. Вона Иван-царевич – покраше всяко будет. Волос золотой вьется, глаза зеленые сверкают, брови соболиные… Век любоваться можно, а все не налюбуешься. Да токмо кому царевич непутевый надобен окромя Акулинки? Даже Василиса и то на него рукой махнула.
– Девкам замуж идти положено! – Горыныч возмущается. – От мужа богатство и почет заиметь! Какой-такой жених тебе надобен, что ты от меня нос-то воротишь?
Гляжу, осерчал Горыныч не на шутку. Ручища ко мне тянет. Как бы вовсе скрасть не надумал…
У меня внутри все захолодело уже, как голос зазвучал за спиной моей:
– Ты это чего удумал, гость дорогой?
Я-то мыслила, Кощей уже в лаборатории своей на три засова заперся, а он вона – снова на двор вернулся.
Понурился тута Змей, с ответом не нашелся.
– Сколько уже раз сказано тебе! Неча на Марью заглядываться. Ты ей не люб – вот и отступись. А силком я забрать ключницу свою тебе всяко не дам.
Развернулась я и белкой юркой в замок нырнула. А у самой тепло в груди разливается и улыбка с лица никак не сходит. Завсегда Кощей за меня горой стоит. Кто бы обидеть ни норовил – что дурак деревенский, что сотоварищ Кощеев, – а токмо ни единого разу супостат супротив меня сторону не принял.
А на кухне работа кипит, никто без дела сидеть не смеет. Хороша из Феклы рябой кухарка вышла: и руки золотые, и характер железный. Челядь при ней не то что присесть, замереть лишний раз не смеет.
Покивала я с одобрением, в каждую кастрюлю заглянула, все самолично опробовала.
– Годится ли, Марья Ивановна? – с почтением Фекла вопрошает.
Гляжу я ей в глаза, вижу, девка-то непростая, с гонором она, а токмо знает, когда и перед кем очи долу опустить. Словом, умна да хитра.
– На славу потрудилась, – отвечаю. – Гости, поди из-за стола сами выйти не сумеют – выкатятся.
Так оно и надобно. А то где ж это видано, чтобы не до отвала хозяева кормили? Даже в голодный год в бедном доме гостю самолучший кусок на тарелку клали. А уж Кощеево хозяйство обильно.
Поглядела на меня Фекла, помялась, а после и говорит:
– А скока у Кощея Бессмертного служить надобно, чтобы приданое собрать? Да не бедное – самолучшее.
Усмехнулась я с пониманием.
Славная девка, не токмо с руками, но и с головой.
– Коли самолучшее, то, почитай, пару годков надобно тута потрудиться. Выйдешь за ворота богатейшей невестой окрест. Кощей не скуп.
Да только пожелает ли девка опосля тех двух годков из услужения уходить? Тут-то житье послаще будет, чем в деревне.
– Это славно, – Фекла говорит и словно успокаивается. – Я-то тебе не чета, на лицо не красавица. Меня токмо с приданым хорошим замуж возьмут.
Тут смущение меня одолело. Не такая уж я и раскрасавица была. Не рябая, не конопатая, на косу богата… А так, почитай, и повидней девок видывала. Та же Акулинка, поди, на личико-то помилей будет.
– А что? Не так, что ли? – стряпуха спрашивает. – С вас вона и Змей Горыныч глаз отвесть не может. И Иван-царевич посматривает… Даже Кощей – нет-нет, а залюбуется.
Слушаю я слова Феклины, а щеки печет все сильней да сильней. И бес с ними, со Змеем да с царевичем, но вот Кощей…
И девки на кухне еще перемигиваются да посмеиваются. Вот им веселье!
Швыдко опомнилася я.
– Хватит языком молоть! На стол пора подавать, гостей потчевать! И чтобы боле я тех разговоров не слыхала!
Да только всем-то языки не укоротить… Болтать все одно станут.
Но разве могло так быть, чтобы колдун могучий глаза на ключницу свою, девку простую, положил? Кощей-то до баб не охочий. Крал – то бывало, ну так и что? В башню усадит, там они и сидят, спасителей дожидаются. А сам колдун о них лишнего разу и не вспомнит. С чего на меня-то супостату глядеть?
В залу я пошла, проследить чтобы все на столе честь по чести было, а у самой мысли, что мыши перепуганные мечутся. Из рук все валится… Вот она, дурь бабская, и на меня накатила, стороной не обошла.
Подходит ко мне Баба Яга, глядит этак с подозрением, словно кожу снять примеривается.
– Чегой-то ты, Марья свет Ивановна, нынче с лица спавшая? Али стряслось чего? Али беда неминучая пришла?
Вот и что тут ответишь? Соврать боюсь – раскусит ведьма, правду сказать – и того хуже. Отмахнулась я от Яги Ягишны, вздохнула тяжко.
– Да ничего такого, душно сегодня просто…
А в зале все оконца настежь.
Токмо дышать-то все одно тяжело.
И тут как назло Кощей входит.
Откормила я его себе на погибель, не иначе. Чай, когда только увидела, сплюнуть через плечо захотелось, сдыхоть и сдыхоть, а нынче до чего мужик справный вышел.
Баба Яга же как назло глядит на меня до посмеивается. Такая все и понять могла.
Хититель же меня приметил, нахмурился встревоженно да поближе подошел.
– Ты чего это, Марья, глядишь на меня странно? – Кощей спрашивает. – Поплохело тебе? Али от страху еще не отошла?
Спервоначала-то я даже не уразумела о коем страхе речь зашла. А это он про то, как меня Змей Горыныч в жены звал.
– Ладно все со мной. Так, голова кругом пошла, – отвечаю, а сама в глаза белесые глянуть лишний раз не смею.
И то от колдуна многомудрого не укрылось.
– Чего это ты от меня взор-то воротишь?
Мне хоть сквозь землю провались!
– Что да как! – Баба Яга молвит, а сама от Кощея меня бочком оттирает. – Вот вы, мужики, народ дурной! Все вам обскажи да объясни! Неча перед трапезой разговоры пустые вести. Лучше сам подумай малех. Чай, говорят, умен ты без меры!
Хотел было супостат еще чего сказать, да только улепетнула я зайцем прытким – только и видели.
