И ведь говорит так, словно радоваться в пору! Ишь какой молодец мне в супружники набивается!
– На лицо не урод! Не беден! Чем не жених? Чего ради тебе у Кощея томиться, спину гнуть?
Истомилася я… Ажно кушать не могу, как истомилась! На платки узорчатые глядеть тошно! Бусы на груди звенят и вовсе гадостно!
И чего за мужик нынче пошел? Раз в жены зовет, так я рыдать от радости должна, что ли? Навроде Змей Горыныч, а поглядишь получше – ведь не умней Ивана-Дурака!
– А не по сердцу ты мне – вот и весь сказ, – отвечаю с усмешкой. – Тута, у Кощея, мне воля вольная! Я в богатстве и почете живу! Никто и слова поперек не скажет! Разве так живется мужней жене?
Будто ушам собственным Змей не верит. Ажно рот разинул от изумления. Вот не мыслит он в доле бабьей. Или о себе думает больно хорошо. Мол, коли не урод – уже красавец и все девки окрест его.
Хотя с лица воду не пить. Вона Иван-царевич – покраше всяко будет. Волос золотой вьется, глаза зеленые сверкают, брови соболиные… Век любоваться можно, а все не налюбуешься. Да токмо кому царевич непутевый надобен окромя Акулинки? Даже Василиса и то на него рукой махнула.
– Девкам замуж идти положено! – Горыныч возмущается. – От мужа богатство и почет заиметь! Какой-такой жених тебе надобен, что ты от меня нос-то воротишь?
Гляжу, осерчал Горыныч не на шутку. Ручища ко мне тянет. Как бы вовсе скрасть не надумал…
У меня внутри все захолодело уже, как голос зазвучал за спиной моей:
– Ты это чего удумал, гость дорогой?
Я-то мыслила, Кощей уже в лаборатории своей на три засова заперся, а он вона – снова на двор вернулся.
Понурился тута Змей, с ответом не нашелся.
– Сколько уже раз сказано тебе! Неча на Марью заглядываться. Ты ей не люб – вот и отступись. А силком я забрать ключницу свою тебе всяко не дам.
Развернулась я и белкой юркой в замок нырнула. А у самой тепло в груди разливается и улыбка с лица никак не сходит. Завсегда Кощей за меня горой стоит. Кто бы обидеть ни норовил – что дурак деревенский, что сотоварищ Кощеев, – а токмо ни единого разу супостат супротив меня сторону не принял.
А на кухне работа кипит, никто без дела сидеть не смеет. Хороша из Феклы рябой кухарка вышла: и руки золотые, и характер железный. Челядь при ней не то что присесть, замереть лишний раз не смеет.
Покивала я с одобрением, в каждую кастрюлю заглянула, все самолично опробовала.
– Годится ли, Марья Ивановна? – с почтением Фекла вопрошает.
Гляжу я ей в глаза, вижу, девка-то непростая, с гонором она, а токмо знает, когда и перед кем очи долу опустить. Словом, умна да хитра.
– На славу потрудилась, – отвечаю. – Гости, поди из-за стола сами выйти не сумеют – выкатятся.
Так оно и надобно. А то где ж это видано, чтобы не до отвала хозяева кормили? Даже в голодный год в бедном доме гостю самолучший кусок на тарелку клали. А уж Кощеево хозяйство обильно.
Поглядела на меня Фекла, помялась, а после и говорит:
– А скока у Кощея Бессмертного служить надобно, чтобы приданое собрать? Да не бедное – самолучшее.
Усмехнулась я с пониманием.
Славная девка, не токмо с руками, но и с головой.
– Коли самолучшее, то, почитай, пару годков надобно тута потрудиться. Выйдешь за ворота богатейшей невестой окрест. Кощей не скуп.
Да только пожелает ли девка опосля тех двух годков из услужения уходить? Тут-то житье послаще будет, чем в деревне.
– Это славно, – Фекла говорит и словно успокаивается. – Я-то тебе не чета, на лицо не красавица. Меня токмо с приданым хорошим замуж возьмут.
Тут смущение меня одолело. Не такая уж я и раскрасавица была. Не рябая, не конопатая, на косу богата… А так, почитай, и повидней девок видывала. Та же Акулинка, поди, на личико-то помилей будет.
– А что? Не так, что ли? – стряпуха спрашивает. – С вас вона и Змей Горыныч глаз отвесть не может. И Иван-царевич посматривает… Даже Кощей – нет-нет, а залюбуется.
Слушаю я слова Феклины, а щеки печет все сильней да сильней. И бес с ними, со Змеем да с царевичем, но вот Кощей…
И девки на кухне еще перемигиваются да посмеиваются. Вот им веселье!
Швыдко опомнилася я.
– Хватит языком молоть! На стол пора подавать, гостей потчевать! И чтобы боле я тех разговоров не слыхала!
Да только всем-то языки не укоротить… Болтать все одно станут.
Но разве могло так быть, чтобы колдун могучий глаза на ключницу свою, девку простую, положил? Кощей-то до баб не охочий. Крал – то бывало, ну так и что? В башню усадит, там они и сидят, спасителей дожидаются. А сам колдун о них лишнего разу и не вспомнит. С чего на меня-то супостату глядеть?
В залу я пошла, проследить чтобы все на столе честь по чести было, а у самой мысли, что мыши перепуганные мечутся. Из рук все валится… Вот она, дурь бабская, и на меня накатила, стороной не обошла.
Подходит ко мне Баба Яга, глядит этак с подозрением, словно кожу снять примеривается.
– Чегой-то ты, Марья свет Ивановна, нынче с лица спавшая? Али стряслось чего? Али беда неминучая пришла?
Вот и что тут ответишь? Соврать боюсь – раскусит ведьма, правду сказать – и того хуже. Отмахнулась я от Яги Ягишны, вздохнула тяжко.
– Да ничего такого, душно сегодня просто…
А в зале все оконца настежь.
Токмо дышать-то все одно тяжело.
И тут как назло Кощей входит.
Откормила я его себе на погибель, не иначе. Чай, когда только увидела, сплюнуть через плечо захотелось, сдыхоть и сдыхоть, а нынче до чего мужик справный вышел.
Баба Яга же как назло глядит на меня до посмеивается. Такая все и понять могла.
Хититель же меня приметил, нахмурился встревоженно да поближе подошел.
– Ты чего это, Марья, глядишь на меня странно? – Кощей спрашивает. – Поплохело тебе? Али от страху еще не отошла?
Спервоначала-то я даже не уразумела о коем страхе речь зашла. А это он про то, как меня Змей Горыныч в жены звал.
– Ладно все со мной. Так, голова кругом пошла, – отвечаю, а сама в глаза белесые глянуть лишний раз не смею.
И то от колдуна многомудрого не укрылось.
– Чего это ты от меня взор-то воротишь?
Мне хоть сквозь землю провались!
– Что да как! – Баба Яга молвит, а сама от Кощея меня бочком оттирает. – Вот вы, мужики, народ дурной! Все вам обскажи да объясни! Неча перед трапезой разговоры пустые вести. Лучше сам подумай малех. Чай, говорят, умен ты без меры!
Хотел было супостат еще чего сказать, да только улепетнула я зайцем прытким – только и видели.
Подикось, спознала Баба Яга, что по Кощею сохнуть я начала. И чего делать-то теперь? А ну-ка выдаст она тайну мою колдуну? Все ж таки дружат они да крепко. И что опосля того делать-то? Вдруг попрет меня со двора хититель? На кой ему под боком девка дурная? Будто Василисы одной не хватает.
Не любит Кощей, когда в доме сумятица да суета.
Бреду я замку, а тут навстречу Настасья Микулишна вышагивает, вздыхает с великой задумчивостью.
– Чего кручинишься-то, славная богатырка? – спрашиваю. – Невесела, голову повесила.
Ухмыльнулась криво поляница и в ответ молвит:
– Да ты вона тоже навроде счастьем-то не блещешь.
Крыть было и нечем.
– Да я-то что? У меня тута хлопот полон рот, за день и присесть минутки не выдастся! Какое уж тут счастье? А ты навроде гостья, в холе и неге. Чего недовольная-то?
Постояла Настасья, подумала, а после отвечает:
– Меня Тугарин замуж позвал.
Экий швыдкий-то! И дня не прошло, как я у него цветочки аленькие дрыном отбивала, а он вона чего сотворил.
– Хоть подарил что?
Невеста мужу приданое приносит, но и женихаться с пустыми руками не след. Надобно подарками одарить любушку.
– С голыми руками явился, – Настасья Микулишна вздыхает. – Говорит, мол, люблю тебя спасу нет, в жены взять хочу.
Изумление меня взяло великое.
– А ты что?
Морщится богатырка.
– Что я-то? Не в отхожем месте, чай себя нашла. От ворот поворот женишку таком. Злодей ведь, басурман! Да и кто ж так сватается?! Я у отца-матери единая дочерь любимая, вот пусть к ним и является. А уж батюшка любимый дубьем из Тугарина всю дурь и выбьет.
Микула Селянинович нравом крут, то верно. И уж всяко жениху такому не порадуется. Да токмо сумеет ли он Змея от Настасьи отвадить?
Навроде как сильно у него заиграло-то! Как богатырку увидел, так глаз с нее и не сводит. Будто и не шутки шуткует сотоварищ Кощеев.
– А коли не утихомириться Тугарин-Змей? – вопрошаю да не без хитрецы.
Тута потупилась Настасья Микулишна, раскраснелась.
– А коли не утихомирится, тогда и судить да рядить станут. И… с приданым права ты. Вспоможение мне потребуется. А то из всего приданого – токмо кольчуга да конь боевой.
Так, глядишь, в зиме и свадебку сыграют.
Тугарин-Змей всяко расстарается, пир закатит горой. Любит от гульбища шумные да веселые.
Как тут самой не призадуматься да не пригорюниться?
– Что-то ты уж совсем лицом почернела, Марья Ивановна, – грусть-печаль мою богатырка заприметила.
Смолчала я. А что тут сказать-то можно было? Что сердце девичье – дурное, и заглядываться на Кощея началась? Такое и подушке своей не скажешь… А ну-как подслушивает кто? Велик замок черный, но и народу тут без числа – кто не убирает, тот чинит, а кто не чинит, тот кашеварит. Одно слово скажешь – и дня не пройдет, как его каждому передадут.
– Да пустое все, – вздохнула я тяжко. – Помогу я тебе с приданым.
Кручинься али не кручинься, а потребно за хозяйством идти – прачек проверить, вышивальщиц поторопить. Надобная на стол скатерть новая, шелком шитая, чтобы все земли Кощеевы на то скатерти как на карте можно было узреть.
Не до любовей тута…
Вдруг слышу – тишь да гладь наступили окрест. Вой да крики девкины прекратилися. Кажись, в этот раз сдюжил Серый Волк, скрал кого надобно. Теперича тревог-то поменьше будет, хоть и не на много.
– Ты иди, откушай покамест, неча холодное есть, – говорю я богатырке. – А мне проверить кой-чего надобно.
Вижу, навроде и хотела было подоле меня порасспрашивать поляница, да токмо на своем она стоять и не стала. Вот уж кто нрава легкого. Разве что рука у ней все одно тяжелая, Тугарин-Змей соврать не даст.
Поднялась я на стены высокие, вниз глянула – вижу, стоит царевича шатер, чуть подале – царевнин. Хозяева рядом стоят, по сторонам озираются. Белый Полянин тоже никуда не подевался, подле сына государева отираются. Агафон Лукич промеж землянок мечется, и глаза у него уж до того выпученные, что как еще совсем не выпали. А токмо девок-то нет как нет. Одна только Василиса осталася, а вот дочери крестьянские все до единой пропали. Поди, как и задумано было, вслед за Иваном-дураком кинулися.
Задрал голову староста деревенский, меня на стене узрел и заголосил:
– Беда стряслась, Марья Ивановна! Девицы-красавицы прочь убегли! Сорвались – и только их и видели! А до того Ивана, жениха твово Серый Волк унес! Сожрать, подикось, хочет!
Так уж Волк и станет дурака жрать, да еще и немытого-нечесаного. Чай, не голодает зверь дивный, его еще поди накорми. Чуть что – нос воротит, наплакалась я с ним поболе, чем даже с самим Кощеем бессмертным, уж до того Серый волк привередливый!
– Ну, походят девки твои, побродят – и сами вернутся. Голод не тетка.
Токмо ежели у них зелье приворотное последний ум не отшибло. А то всякое бывает… Кощей-то среди колдунов и ведьм наипервейшим слывет – и по силе колдовской, и по искусству. Даже если досталось каждой девке по одному глотку, еще поди разбери, сколько страсть волшебная продлится.
– Да как же так-то! Марья Ивановна, матушка! Заступись за дитяток неразумных! А ну-как сгинут, по полям да лесам скитаясь?!
Как будто стану я по девкам тем плакать! От них ведь токмо разом да докука! Шумят, луга окрестные топчут, речку эвон загадили – стирка у них, видишь ли! Да в замке Кощеевом грязного белья, кажись, поменьше копится!
– Так сам бы в погоню и отправился, – говорю я, а сама усмехаюсь.
Ну а чего мужик хитрый надумал? Что самолично я за крестьянками взбеленившимися рысью кинусь али сетью стану их ловить? Вот уж точно нет!
– Стар я уже да немощен! Прыть уже не так! Не угонюся я за ними! Уж никак не угонюсь!
Поглядела я на Агафона Лукича с насмешкою. Стар да немощен! Как же, как же. Да у него в бороде всклокоченной от силы десяток нитей серебряных сыщешь, а туда же!
Уразумел мужик деревенский, что уж всяко не кинусь я вдогонку за девками его, иную песню завел:
– Коли сама не поможешь, так хоть Марью Моревну попроси! У ней-то ковер волшебный есть, летающий! На нем и сыскать будет попроще!
Так уж и погонится славная богатырка за крестьянками утекшими! Держи карман шире! И другим ковра своего не даст. Мало ли. Один-то раз уже скрали.
Пал перед стенами черными староста на колени, шапку с головы сорвал, слезы льет горючие в три ручья. Ну, чисто царевна-лягушка, когда я ее метлой со двора гнала.
– Чего ты мне жалишься-то? – вопрошаю с недовольством и губы поджимаю. – Кощей, знамо, злодей наипервейший! А я при нем ключница! Вон подле тебя добры молодцы – Иван-царевич да Белый Полянин. Вот им впору дела добрые творить да подвиги.
Как по мне, совет-то вышел справный. Да вот царев сын да сотоварищ его навроде как не рвались крестьянок сбежавших спасать. Стоят оба, в сторону смотрят, будто ничего не видали и не слыхали.
– На лицо не урод! Не беден! Чем не жених? Чего ради тебе у Кощея томиться, спину гнуть?
Истомилася я… Ажно кушать не могу, как истомилась! На платки узорчатые глядеть тошно! Бусы на груди звенят и вовсе гадостно!
И чего за мужик нынче пошел? Раз в жены зовет, так я рыдать от радости должна, что ли? Навроде Змей Горыныч, а поглядишь получше – ведь не умней Ивана-Дурака!
– А не по сердцу ты мне – вот и весь сказ, – отвечаю с усмешкой. – Тута, у Кощея, мне воля вольная! Я в богатстве и почете живу! Никто и слова поперек не скажет! Разве так живется мужней жене?
Будто ушам собственным Змей не верит. Ажно рот разинул от изумления. Вот не мыслит он в доле бабьей. Или о себе думает больно хорошо. Мол, коли не урод – уже красавец и все девки окрест его.
Хотя с лица воду не пить. Вона Иван-царевич – покраше всяко будет. Волос золотой вьется, глаза зеленые сверкают, брови соболиные… Век любоваться можно, а все не налюбуешься. Да токмо кому царевич непутевый надобен окромя Акулинки? Даже Василиса и то на него рукой махнула.
– Девкам замуж идти положено! – Горыныч возмущается. – От мужа богатство и почет заиметь! Какой-такой жених тебе надобен, что ты от меня нос-то воротишь?
Гляжу, осерчал Горыныч не на шутку. Ручища ко мне тянет. Как бы вовсе скрасть не надумал…
У меня внутри все захолодело уже, как голос зазвучал за спиной моей:
– Ты это чего удумал, гость дорогой?
Я-то мыслила, Кощей уже в лаборатории своей на три засова заперся, а он вона – снова на двор вернулся.
Понурился тута Змей, с ответом не нашелся.
– Сколько уже раз сказано тебе! Неча на Марью заглядываться. Ты ей не люб – вот и отступись. А силком я забрать ключницу свою тебе всяко не дам.
Развернулась я и белкой юркой в замок нырнула. А у самой тепло в груди разливается и улыбка с лица никак не сходит. Завсегда Кощей за меня горой стоит. Кто бы обидеть ни норовил – что дурак деревенский, что сотоварищ Кощеев, – а токмо ни единого разу супостат супротив меня сторону не принял.
А на кухне работа кипит, никто без дела сидеть не смеет. Хороша из Феклы рябой кухарка вышла: и руки золотые, и характер железный. Челядь при ней не то что присесть, замереть лишний раз не смеет.
Покивала я с одобрением, в каждую кастрюлю заглянула, все самолично опробовала.
– Годится ли, Марья Ивановна? – с почтением Фекла вопрошает.
Гляжу я ей в глаза, вижу, девка-то непростая, с гонором она, а токмо знает, когда и перед кем очи долу опустить. Словом, умна да хитра.
– На славу потрудилась, – отвечаю. – Гости, поди из-за стола сами выйти не сумеют – выкатятся.
Так оно и надобно. А то где ж это видано, чтобы не до отвала хозяева кормили? Даже в голодный год в бедном доме гостю самолучший кусок на тарелку клали. А уж Кощеево хозяйство обильно.
Поглядела на меня Фекла, помялась, а после и говорит:
– А скока у Кощея Бессмертного служить надобно, чтобы приданое собрать? Да не бедное – самолучшее.
Усмехнулась я с пониманием.
Славная девка, не токмо с руками, но и с головой.
– Коли самолучшее, то, почитай, пару годков надобно тута потрудиться. Выйдешь за ворота богатейшей невестой окрест. Кощей не скуп.
Да только пожелает ли девка опосля тех двух годков из услужения уходить? Тут-то житье послаще будет, чем в деревне.
– Это славно, – Фекла говорит и словно успокаивается. – Я-то тебе не чета, на лицо не красавица. Меня токмо с приданым хорошим замуж возьмут.
Тут смущение меня одолело. Не такая уж я и раскрасавица была. Не рябая, не конопатая, на косу богата… А так, почитай, и повидней девок видывала. Та же Акулинка, поди, на личико-то помилей будет.
– А что? Не так, что ли? – стряпуха спрашивает. – С вас вона и Змей Горыныч глаз отвесть не может. И Иван-царевич посматривает… Даже Кощей – нет-нет, а залюбуется.
Слушаю я слова Феклины, а щеки печет все сильней да сильней. И бес с ними, со Змеем да с царевичем, но вот Кощей…
И девки на кухне еще перемигиваются да посмеиваются. Вот им веселье!
Швыдко опомнилася я.
– Хватит языком молоть! На стол пора подавать, гостей потчевать! И чтобы боле я тех разговоров не слыхала!
Да только всем-то языки не укоротить… Болтать все одно станут.
Но разве могло так быть, чтобы колдун могучий глаза на ключницу свою, девку простую, положил? Кощей-то до баб не охочий. Крал – то бывало, ну так и что? В башню усадит, там они и сидят, спасителей дожидаются. А сам колдун о них лишнего разу и не вспомнит. С чего на меня-то супостату глядеть?
В залу я пошла, проследить чтобы все на столе честь по чести было, а у самой мысли, что мыши перепуганные мечутся. Из рук все валится… Вот она, дурь бабская, и на меня накатила, стороной не обошла.
Подходит ко мне Баба Яга, глядит этак с подозрением, словно кожу снять примеривается.
– Чегой-то ты, Марья свет Ивановна, нынче с лица спавшая? Али стряслось чего? Али беда неминучая пришла?
Вот и что тут ответишь? Соврать боюсь – раскусит ведьма, правду сказать – и того хуже. Отмахнулась я от Яги Ягишны, вздохнула тяжко.
– Да ничего такого, душно сегодня просто…
А в зале все оконца настежь.
Токмо дышать-то все одно тяжело.
И тут как назло Кощей входит.
Откормила я его себе на погибель, не иначе. Чай, когда только увидела, сплюнуть через плечо захотелось, сдыхоть и сдыхоть, а нынче до чего мужик справный вышел.
Баба Яга же как назло глядит на меня до посмеивается. Такая все и понять могла.
Хититель же меня приметил, нахмурился встревоженно да поближе подошел.
– Ты чего это, Марья, глядишь на меня странно? – Кощей спрашивает. – Поплохело тебе? Али от страху еще не отошла?
Спервоначала-то я даже не уразумела о коем страхе речь зашла. А это он про то, как меня Змей Горыныч в жены звал.
– Ладно все со мной. Так, голова кругом пошла, – отвечаю, а сама в глаза белесые глянуть лишний раз не смею.
И то от колдуна многомудрого не укрылось.
– Чего это ты от меня взор-то воротишь?
Мне хоть сквозь землю провались!
– Что да как! – Баба Яга молвит, а сама от Кощея меня бочком оттирает. – Вот вы, мужики, народ дурной! Все вам обскажи да объясни! Неча перед трапезой разговоры пустые вести. Лучше сам подумай малех. Чай, говорят, умен ты без меры!
Хотел было супостат еще чего сказать, да только улепетнула я зайцем прытким – только и видели.
Подикось, спознала Баба Яга, что по Кощею сохнуть я начала. И чего делать-то теперь? А ну-ка выдаст она тайну мою колдуну? Все ж таки дружат они да крепко. И что опосля того делать-то? Вдруг попрет меня со двора хититель? На кой ему под боком девка дурная? Будто Василисы одной не хватает.
Не любит Кощей, когда в доме сумятица да суета.
Бреду я замку, а тут навстречу Настасья Микулишна вышагивает, вздыхает с великой задумчивостью.
– Чего кручинишься-то, славная богатырка? – спрашиваю. – Невесела, голову повесила.
Ухмыльнулась криво поляница и в ответ молвит:
– Да ты вона тоже навроде счастьем-то не блещешь.
Крыть было и нечем.
– Да я-то что? У меня тута хлопот полон рот, за день и присесть минутки не выдастся! Какое уж тут счастье? А ты навроде гостья, в холе и неге. Чего недовольная-то?
Постояла Настасья, подумала, а после отвечает:
– Меня Тугарин замуж позвал.
Экий швыдкий-то! И дня не прошло, как я у него цветочки аленькие дрыном отбивала, а он вона чего сотворил.
– Хоть подарил что?
Невеста мужу приданое приносит, но и женихаться с пустыми руками не след. Надобно подарками одарить любушку.
– С голыми руками явился, – Настасья Микулишна вздыхает. – Говорит, мол, люблю тебя спасу нет, в жены взять хочу.
Изумление меня взяло великое.
– А ты что?
Морщится богатырка.
– Что я-то? Не в отхожем месте, чай себя нашла. От ворот поворот женишку таком. Злодей ведь, басурман! Да и кто ж так сватается?! Я у отца-матери единая дочерь любимая, вот пусть к ним и является. А уж батюшка любимый дубьем из Тугарина всю дурь и выбьет.
Микула Селянинович нравом крут, то верно. И уж всяко жениху такому не порадуется. Да токмо сумеет ли он Змея от Настасьи отвадить?
Навроде как сильно у него заиграло-то! Как богатырку увидел, так глаз с нее и не сводит. Будто и не шутки шуткует сотоварищ Кощеев.
– А коли не утихомириться Тугарин-Змей? – вопрошаю да не без хитрецы.
Тута потупилась Настасья Микулишна, раскраснелась.
– А коли не утихомирится, тогда и судить да рядить станут. И… с приданым права ты. Вспоможение мне потребуется. А то из всего приданого – токмо кольчуга да конь боевой.
Так, глядишь, в зиме и свадебку сыграют.
Тугарин-Змей всяко расстарается, пир закатит горой. Любит от гульбища шумные да веселые.
Как тут самой не призадуматься да не пригорюниться?
– Что-то ты уж совсем лицом почернела, Марья Ивановна, – грусть-печаль мою богатырка заприметила.
Смолчала я. А что тут сказать-то можно было? Что сердце девичье – дурное, и заглядываться на Кощея началась? Такое и подушке своей не скажешь… А ну-как подслушивает кто? Велик замок черный, но и народу тут без числа – кто не убирает, тот чинит, а кто не чинит, тот кашеварит. Одно слово скажешь – и дня не пройдет, как его каждому передадут.
– Да пустое все, – вздохнула я тяжко. – Помогу я тебе с приданым.
Кручинься али не кручинься, а потребно за хозяйством идти – прачек проверить, вышивальщиц поторопить. Надобная на стол скатерть новая, шелком шитая, чтобы все земли Кощеевы на то скатерти как на карте можно было узреть.
Не до любовей тута…
Вдруг слышу – тишь да гладь наступили окрест. Вой да крики девкины прекратилися. Кажись, в этот раз сдюжил Серый Волк, скрал кого надобно. Теперича тревог-то поменьше будет, хоть и не на много.
– Ты иди, откушай покамест, неча холодное есть, – говорю я богатырке. – А мне проверить кой-чего надобно.
Вижу, навроде и хотела было подоле меня порасспрашивать поляница, да токмо на своем она стоять и не стала. Вот уж кто нрава легкого. Разве что рука у ней все одно тяжелая, Тугарин-Змей соврать не даст.
Поднялась я на стены высокие, вниз глянула – вижу, стоит царевича шатер, чуть подале – царевнин. Хозяева рядом стоят, по сторонам озираются. Белый Полянин тоже никуда не подевался, подле сына государева отираются. Агафон Лукич промеж землянок мечется, и глаза у него уж до того выпученные, что как еще совсем не выпали. А токмо девок-то нет как нет. Одна только Василиса осталася, а вот дочери крестьянские все до единой пропали. Поди, как и задумано было, вслед за Иваном-дураком кинулися.
Задрал голову староста деревенский, меня на стене узрел и заголосил:
– Беда стряслась, Марья Ивановна! Девицы-красавицы прочь убегли! Сорвались – и только их и видели! А до того Ивана, жениха твово Серый Волк унес! Сожрать, подикось, хочет!
Так уж Волк и станет дурака жрать, да еще и немытого-нечесаного. Чай, не голодает зверь дивный, его еще поди накорми. Чуть что – нос воротит, наплакалась я с ним поболе, чем даже с самим Кощеем бессмертным, уж до того Серый волк привередливый!
– Ну, походят девки твои, побродят – и сами вернутся. Голод не тетка.
Токмо ежели у них зелье приворотное последний ум не отшибло. А то всякое бывает… Кощей-то среди колдунов и ведьм наипервейшим слывет – и по силе колдовской, и по искусству. Даже если досталось каждой девке по одному глотку, еще поди разбери, сколько страсть волшебная продлится.
– Да как же так-то! Марья Ивановна, матушка! Заступись за дитяток неразумных! А ну-как сгинут, по полям да лесам скитаясь?!
Как будто стану я по девкам тем плакать! От них ведь токмо разом да докука! Шумят, луга окрестные топчут, речку эвон загадили – стирка у них, видишь ли! Да в замке Кощеевом грязного белья, кажись, поменьше копится!
– Так сам бы в погоню и отправился, – говорю я, а сама усмехаюсь.
Ну а чего мужик хитрый надумал? Что самолично я за крестьянками взбеленившимися рысью кинусь али сетью стану их ловить? Вот уж точно нет!
– Стар я уже да немощен! Прыть уже не так! Не угонюся я за ними! Уж никак не угонюсь!
Поглядела я на Агафона Лукича с насмешкою. Стар да немощен! Как же, как же. Да у него в бороде всклокоченной от силы десяток нитей серебряных сыщешь, а туда же!
Уразумел мужик деревенский, что уж всяко не кинусь я вдогонку за девками его, иную песню завел:
– Коли сама не поможешь, так хоть Марью Моревну попроси! У ней-то ковер волшебный есть, летающий! На нем и сыскать будет попроще!
Так уж и погонится славная богатырка за крестьянками утекшими! Держи карман шире! И другим ковра своего не даст. Мало ли. Один-то раз уже скрали.
Пал перед стенами черными староста на колени, шапку с головы сорвал, слезы льет горючие в три ручья. Ну, чисто царевна-лягушка, когда я ее метлой со двора гнала.
– Чего ты мне жалишься-то? – вопрошаю с недовольством и губы поджимаю. – Кощей, знамо, злодей наипервейший! А я при нем ключница! Вон подле тебя добры молодцы – Иван-царевич да Белый Полянин. Вот им впору дела добрые творить да подвиги.
Как по мне, совет-то вышел справный. Да вот царев сын да сотоварищ его навроде как не рвались крестьянок сбежавших спасать. Стоят оба, в сторону смотрят, будто ничего не видали и не слыхали.
