— Давай, малышка, — сказал он, и его голос стал мягче, почти ласково. — Давай сделаем это быстро. И я уйду.
Я посмотрела на Грея. Он отвернулся, прижавшись лбом к дереву. Его плечи дрожали. Я знала, что он не выдержит, если увидит. И я решила сделать так, чтобы он не видел.
Я глубоко вдохнула. Воздух был прохладным, и я почувствовала, как холод проникает в лёгкие, как дрожь пробегает по спине.
У меня не было выбора.
Я опустилась на колени. Трава была холодной, и влага мгновенно пропитала кожу. Плед остался лежать на траве — я не взяла его, не захотела. Я хотела чувствовать холод. Он напоминал мне, что я ещё жива.
Стянув брюки и трусы, я взяла в руки его член. Он был тёплым, почти обжигающим — как будто внутри него горел огонь, — и покрыт липким, сладковатым слоем, который блестел под слабым утренним светом, как расплавленный карамель. Я непонимающе подняла глаза на Рика, и он подмигнул, проводя языком по губам с такой непоколебимой уверенностью, словно мы договаривались об этом заранее.
— Попробуй, — сказал он, и в его голосе зазвучала лёгкая насмешка. — Не бойся, не укусит.
Я медленно поднесла руку ко рту, задержав дыхание. Лизнула осторожно, почти робко — я боялась, что это какая-то уловка. Но вкус...
Боже, какой вкус!
Сладкий. Насыщенный. Как расплавленный карамель, с лёгкой горчинкой, которая оттеняла сладость. Тёплый сироп растекался по языку, оставляя после себя привкус, от которого хотелось закрыть глаза и просто наслаждаться. Я закрыла глаза, сосредоточившись на ощущениях. Сахар. Но не простой — густой, сиропообразный, как будто он специально подготовил меня к этому.
Как же цинично... и как же прагматично, — подумала я, лизнув ещё раз. Глюкоза. Один из самых быстро усваиваемых веществ в организме. Рик не просто пришёл, чтобы меня трахнуть. Он пришёл, чтобы покормить.
Я помнила: сутки без воды и пищи. С водой благодаря дождю проблема решилась — я пила, когда он лил, ловила капли ртом, и они остывали на коже. Но с едой... Белок от спермы. И глюкоза для поддержания сил.
Наверное, это самый необычный «завтрак» за всю мою жизнь, — подумала я, и внутри меня что-то дрогнуло. Хотя... если подумать, я ела и страннее. Помню, как в студенческие годы мы с Джесс экспериментировали с веганскими батончиками, которые на вкус были как картон, смоченный в кленовом сиропе. Этот — определённо лучше.
Я лизнула ещё раз, чувствуя, как сладость тает на языке. Смешно. Я сижу на коленях перед оборотнем, слизываю сахар с его члена, и думаю о том, что это вкуснее, чем веганские батончики. Наверное, это называется «адаптация». Или «падение». Или «чувство юмора, которое никто не отнимет».
Я представила лицо Джесс, если бы она увидела меня сейчас. Она бы засмеялась. Сначала громко, потом до слёз. А потом спросила бы с неподдельным любопытством: «И как это на вкус? А они у всех такие сладкие, или только этот? И что, прямо с сахаром? Надо будет попробовать, если я когда-нибудь решу переспать с оборотнем... хотя, знаешь, я бы и без сахара попробовала».
Я улыбнулась этой мысли. И от этой улыбки мне стало чуточку легче. Джесс была моим якорем в этом безумном мире. И даже сейчас, на коленях перед Риком, я чувствовала её поддержку — как будто она стояла где-то рядом и подбадривала меня.
Обязательно расскажу ей об этом, — решила я. Когда выберусь отсюда. Когда всё это закончится. Скажу: «Джесс, я завтракала спермой с сахаром. И знаешь, это было не так уж плохо. Особенно по сравнению с той веганской гадостью, которую мы ели на втором курсе».
Рик, стоящий надо мной, не знал, о чём я думаю. Он видел только мою сосредоточенность, мою покорность. Но внутри я смеялась над абсурдностью ситуации. Я, Александра Вэнс, будущий ветеринар, сижу на коленях перед оборотнем и слизываю сахар с его члена. Но если это поможет мне выжить... если это даст мне силы пройти через всё остальное... то что же, в конце концов, я теряю?
Я облизнула губы и взяла его член в рот, чувствуя, как сладкий сироп смешивается со слюной. Движения стали более уверенными, и я почувствовала, как моё тело начинает откликаться на эту пищу — как энергия, пусть и слабая, начинает разливаться по жилам. Каждый глоток приближал меня к выживанию, и я чувствовала, как силы возвращаются, как холод перестаёт быть таким острым.
Я слышала дыхание Грея за спиной. Тяжёлое, рваное. Я знала, что он отвернулся, что он не смотрит — но он слышит. Каждый звук, каждый глоток, каждый мой вздох. Я чувствовала, как его кулаки сжимаются, как его тело напрягается от бессилия. И это было почти так же тяжело, как стоять на коленях перед Риком. Почти.
Рик стоял неподвижно. Его поза была расслабленной, почти ленивой — руки на бёдрах, голова слегка наклонена, — но я чувствовала, что он контролирует ситуацию. Его глаза смотрели на меня с любопытством, почти изучающе. В них не было жестокости — только лёгкая насмешка и, возможно, тень уважения. Я не знала, заслужила ли я его, но он был здесь. И он делал то, что должен был.
— Ну что, нравится? — спросил Рик, и в его голосе зазвучала ирония. — Не стесняйся.
О, он ещё и шутник, — подумала я, не прерывая движения. Наверное, это его способ справиться с ситуацией. Или просто он такой — прагматичный и циничный. Как и я.
Я не ответила. Слишком занятая тем, чтобы слизать остатки сахара с его члена. Язык скользил по горячей коже, собирая каждую каплю сладкого сиропа. Каждый лизок приносил новую волну сладости, и я не могла остановиться. Это было как наркотик — сладко, опасно, запретно. Я чувствовала, как слюна накапливается во рту, как я глотаю, чувствуя, как сахар разносится по телу, давая мне силы, которых у меня почти не осталось.
Я ускорила движения, чувствуя, как он напрягается, как его дыхание становится более частым. Его пальцы скользнули по моим волосам — легко, почти невесомо, — и я почувствовала, как он направляет мою голову, задавая ритм. Я подчинилась. У меня не было выбора. Но внутри я улыбалась.
Я справлюсь, — подумала я. Я выживу. И когда-нибудь я расскажу Джесс о своём самом странном завтраке.
Я ускорила движения, чувствуя, как его член пульсирует у меня во рту, как напряжение нарастает в его теле. Рик не спешил, но и не затягивал — он знал, что делает, и не витал в облаках. Его рука легла мне на затылок, направляя движения, но не давя. Я чувствовала, как его бёдра дёрнулись, как член стал ещё твёрже, и поняла — он близко. Его дыхание стало более частым, и я ощутила, как его пальцы слегка сжались на моих волосах — не больно, а скорее предупреждающе.
Ещё один кивок головы, ещё один глоток сладкого сиропа, и я почувствовала, как горячая струя спермы ударила в горло. Я не успела отреагировать — просто проглотила, чувствуя, как густая, липкая жидкость стекает по пищеводу, наполняя меня теплом. Вкус смешался со сладким послевкусием сахара, и я замерла, пережидая, пока последние капли не скатились по языку. Я чувствовала, как его член пульсирует у меня во рту, как последние капли стекают по моему языку, смешиваясь со слюной.
Рик не отстранился сразу. Он подождал, пока я не отстранилась сама, и только тогда медленно вынул член изо рта. Я облизнула губы, собирая остатки, и взглянула на него. Его глаза смотрели на меня с лёгкой усмешкой, но в них не было торжества — только спокойное удовлетворение.
Он наклонился ко мне, схватил за подбородок и поцеловал в губы — быстро, почти сухо, но неожиданно нежно. Его губы были тёплыми, а дыхание — ровным. Я чувствовала его запах — лес, дождь и что-то дикое, животное, что смешивалось с его кожей.
— Молодец, — прошептал он, и в его голосе не было насмешки. Только уважение. — Ты сильная. Это поможет тебе выжить.
Я не успела отреагировать. Он наклонился ещё ниже, и внезапно его зубы впились мне в плечо. Резкая, острая боль пронзила кожу, заставляя вскрикнуть, но я сдержалась — не от страха, а от удивления. Я почувствовала, как его клыки входят в плоть, как кровь начинает сочиться из раны. Боль была короткой, но яркой, как вспышка молнии. А затем — тепло. Его слюна, горячая и живая, растеклась по ране, и я почувствовала, как кожу начинает стягивать, как края раны смыкаются, оставляя после себя только лёгкое жжение. Магия оборотней. Я чувствовала, как его слюна затягивает рану, оставляя после себя только лёгкий шрам, который будет напоминать мне о нём.
Рик разогнулся, отпустил меня и шагнул назад. Его взгляд был твёрдым, но без злобы. Он смотрел на меня сверху вниз, и я чувствовала, как его глаза изучают меня, оценивая мою реакцию.
— Будь готова, малышка, — сказал он, натягивая брюки. — Вечером всё начнётся.
И ушёл. Просто развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его шаги были уверенными, как у человека, который знает, что делает. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как его фигура растворяется в утреннем тумане, как его шаги становятся тише и тише, пока не исчезают совсем.
Я осталась на коленях. Смотрела ему вслед и переваривала всё, что только что произошло. Плечо горело, но боль была терпимой. Я потрогала место укуса, и пальцы стали мокрыми от крови, но раны уже не было — только шрам, который останется навсегда. Кожа под пальцами была гладкой, но я чувствовала под ней что-то новое — чужое, чужое, что теперь будет частью меня.
Оборотни... они такие разные, — подумала я, глядя на удаляющуюся фигуру Рика. Есть жесткие, как Дан. Есть нежные, как Грей. А есть такие, как Рик — прагматичные и ироничные одновременно. Каждый из них оставляет свой след. Буквально.
Я поняла, что значит его укус. Метка. Заявление о том, что он берёт меня под свою защиту. Что если я пройду ритуал, то стану не сукой стаи, а именно его сукой. И учитывая текущее положение Алекса... это не худший выбор. По крайней мере, Рик не будет пытать меня ради удовольствия. Он будет использовать меня, но прагматично. И, возможно, это мой единственный шанс выжить. В конце концов, Рик — не монстр. Он прагматик. И, судя по всему, он не против, чтобы я выжила, — подумала я. А ещё он кормит меня сладким сиропом.
Я усмехнулась этой мысли. Наверное, я схожу с ума. Но смех, даже горький, помогал мне держаться.
Я вздохнула, встала на ноги и потрясла головой, как будто пытаясь прояснить мысли. Впереди был сложный день. Я посмотрела на стену факелов — как раз в этот момент один из них погас, оставляя после себя только тонкую струйку дыма, которая растворялась в утреннем небе. Сколько их осталось? Десять. Ровно десять. Много. Но знала одно: каждый погасший факел приближал меня к концу.
Или к новому началу, — подумала я, глядя на догорающее пламя. Посмотрим.
Глава 23. Волчата
После Рика никого не было больше часа.
Я сидела на пледе, прижавшись к Грею, и считала минуты. Они тянулись медленно, как патока, и каждая отдавалась в висках глухим, пульсирующим стуком. Плед подо мной начал подсыхать — дождь кончился ещё ночью, и теперь солнце, медленно поднимавшееся над кронами деревьев, делало своё дело. Влажность ещё висела в воздухе, но она уже не была той ледяной, пробирающей до костей сыростью. Земля подо мной постепенно прогревалась, и я чувствовала, как тепло просачивается сквозь ткань пледа, согревая озябшее тело.
Птицы пели где-то вдалеке — их щебет казался почти издевательским в этой тишине, как будто они не знали, что происходит внизу. Я ловила носом запахи: мокрой земли, свежей травы, которая понемногу сохла, горьковатый аромат дыма от факелов. Всё это смешивалось в странную, почти будничную картину утра — будто обычный день, если не смотреть на детали.
Я смотрела на факелы.
Их оставалось девять. Девять огней, которые горели ровно, почти торжественно, в утреннем свете. На солнце они выглядели бледнее, чем ночью — жёлтое пламя почти сливалось с золотом лучей, и только лёгкое дрожание воздуха над ними напоминало о том, что они ещё горят. Девять часов. Девять ступеней к свободе. Или к новой тюрьме. Я не знала. Я просто смотрела на них и ждала.
Порой мимо проходили люди. Мужчины и женщины — некоторые с любопытством, другие — с откровенным осуждением. Я чувствовала их взгляды на себе, и это было почти физически ощутимо — как прикосновение чужой руки. Дети пробегали, смеясь и крича, не понимая, что происходит. Их голоса быстро затихали, и я оставалась одна с тишиной. Волки тоже появлялись — они бежали вдоль забора, не сбавляя скорости, и их глаза на мгновение вспыхивали, прежде чем они исчезали за деревьями. Но никто не заходил в круг. Никто не нарушал тишину.
С одной стороны, это радовало. Каждый час без мужчины увеличивал мои шансы на выживание. Чем дольше они ждали, тем меньше времени оставалось на всех. Каждый прошедший час был маленькой победой, и я цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку.
Но с другой стороны это пугало. Я помнила слова Грея: пятьдесят мужчин. И непонятно, будет ли это растянуто по времени или превратится в непрекращающийся марафон. Пока всё сдвигалось ко второму варианту. Тишина казалась затишьем перед бурей, и я чувствовала, как напряжение нарастает в воздухе, заставляя мышцы сжиматься, а сердце — биться быстрее.
Я чувствовала себя экспонатом в зоопарке. Люди смотрели на меня — на моё голое тело, на ошейник на шее, на плед, который прикрывал меня лишь наполовину. Я видела в их глазах всё: любопытство, осуждение, сочувствие. Иногда — похоть. И это было хуже всего. Особенно тяжело было от взглядов детей: они не понимали, что видят, и потому в них не было ни стыда, ни жалости — только чистое, беспристрастное удивление. И от этого становилось ещё страшнее: мир продолжал жить, смеяться, бегать, будто ничего особенного не происходило.
Пару раз я видела Дана. Он проходил мимо — не спеша, с руками в карманах, даже не глядя в мою сторону. Просто шёл, и его профиль мелькал между деревьев, прежде чем он исчезал за поворотом. Он не повернул головы, не взглянул на меня — как будто меня вообще не существовало.
И это это было обидно.
Я поймала себя на этой мысли и чуть не рассмеялась вслух.
Серьёзно, Саша? — спросила я себя. — Ты обижаешься, что мужик, который трахнул тебя на глазах у твоего парня и отдал на растерзание стае, не смотрит на тебя с утра? Что за чёртова женская логика?
Я хмыкнула, качая головой. Ну вот, я, Александра Вэнс, сижу на пледе в лесу, голая, с ошейником на шее, и обижаюсь, что вожак стаи не уделяет мне внимания.
Вчера он был так жаден, так ненасытен, — подумала я. — А сейчас проходит мимо, как будто я пустое место. И это меня задевает? Что за идиотизм?
Я усмехнулась собственным мыслям. Наверное, я схожу с ума. Или это просто женское — хотеть, чтобы тебя замечали, даже те, кого ты ненавидишь. Особенно те, кого ты ненавидишь.
Ты должна быть благодарна, что он не подходит, — напомнила я себе. — Что у тебя есть время отдохнуть. Что ты не стоишь на коленях перед очередным волком. Но нет, тебе обидно, что вожак не смотрит на твою голую задницу.
Я покачала головой, чувствуя, как внутри закипает злость — на себя. За эту глупую, совершенно идиотскую обиду. За то, что я позволяю себе думать о нём. За то, что меня волнует его внимание. Я ведь ненавижу его. Я должна ненавидеть его. Но вот я сижу и думаю о том, почему он не смотрит на меня.
