Экзотические путешествия, спортивные победы, головокружительная карьера… А теперь понимаю — счастье может быть вот таким: тихим и теплым, когда просто находишься рядом с человеком, которого хочется держать за руку и смотреть, как он улыбается.
Алиса повернулась к нему и её сердце ёкнуло.
— Егор… я не могу поверить, что это действительно происходит со мной, что я действительно это чувствую», — сказала она. — Всё так спокойно и естественно, ты понимаешь, о чем я?
— Разумеется! Это и есть волшебство, — ответил Егор, и его рука сама двинулась к её ладони и осторожно переплела пальцы. — Настоящее волшебство.
Кафе оказалось маленьким и уютным — с большими окнами, за которыми медленно темнело, и тёплым светом ламп, будто специально придуманным для тихих разговоров. Внутри тихо играла музыка, пахло свежемолотым кофе, ванилью и пряностями.
Они сели у окна. Егор заказал два капучино и большую порцию мороженого — ванильного, с карамелью и орехами. Алиса всё ещё была в том самом платье, в котором утром шагнула в новый день, и сейчас сидела напротив, обхватив ладонями горячую чашку, будто грелась не столько от напитка, сколько от самого момента.
— Мороженое в мороз — это почти акт протеста, — усмехнулся Егор, ставя перед ней креманку с двумя шариками.
— Я всю жизнь была слишком правильной, — улыбнулась Алиса. — Когда-нибудь пора начинать эти правила нарушать.
— Тогда я в деле, — подмигнул ей мужчина и поднял свою чашку с капучино. — За маленькие радости!
Они ели молча несколько минут. Алиса медленно водила ложечкой по мороженому, наблюдая, как карамель тянется тонкими нитями. В какой-то момент она вдруг сказала — не глядя на Егора:
— Я раньше очень любила такие вечера. Но… редко позволяла себе.
— Почему? — спокойно спросил тот.
Она пожала плечами.
— Когда я жила с мамой, — начала она осторожно, — любое мороженое превращалось в лекцию. Про вес. Про «кому ты такая нужна». Про то, что «надо взять себя в руки».
Она чуть усмехнулась, но в улыбке было больше усталости, чем иронии.
— Знаешь, самое обидное было не в словах. А в том, что это говорила она. Не враг. Не посторонний человек. Мама.
Егор не перебивал. Только чуть наклонился вперёд, весь — внимание.
— Не напрямую, нет. — Алиса грустно улыбнулась. — Вроде бы «заботясь» обо мне, помогая и подталкивая. Вот это всё:
«Ты бы похудела — тебе было бы легче жить».
«Девушка должна быть стройной»
«Мужчинам такое не нравится».
Она тихо выдохнула.
— И больнее всего было не то, что она высказывала мне это. А то, что она ни разу не сказала: «Ты у меня хорошая. Я люблю тебя такую, какая ты есть. Я с тобой, какой бы ты ни была». И в какой-то момент я поняла, что мне проще съехать, снять квартиру и жить одной, чем каждый день слышать, что со мной что-то не так. Что я не такая, какой она хочет меня видеть. Что я не оправдала маминых ожиданий.
Егор медленно сжал чашку в руке. Взгляд у него стал темнее, серьёзнее.
— Могу представить, как тебе было больно, — сказал он, нахмурившись. — Особенно когда это говорит мама, самый родной и близкий человек.
— Да, — кивнула Алиса. — От чужих можно отмахнуться. А от родных… нет.
Она наконец подняла на него глаза.
— Я не сбежала от неё. Я… спасала себя.
Егор смотрел на неё долго. Без жалости. Без вопросов. С уважением.
— Ты правильно сделала, — сказал он уверенно. — Никто не имеет права ломать тебя, даже если это родной человек.
Мужчина помолчал, потом отставил чашку и посмотрел девушке прямо в глаза.
— Хочешь, расскажу про своих?
— Хочу, — сказала она мягко.
— Мне было десять, когда мама ушла от отца, — начал он без пафоса, будто рассказывал давно принятую правду. — Но я помню всё. Скандалы. Крики. Как отец пил. Как поднимал на нее руку. Не всегда, но… достаточно.
Алиса напряглась, слушая его, ее пальцы сами собой сжались в кулак.
— Я тогда впервые понял, что мужчина может быть не защитой, а угрозой, — продолжил Егор. — И помню один вечер… когда я просто сидел в своей комнате и думал, что так жить нельзя. Что если я когда-нибудь стану таким — значит, я проиграл.
Он посмотрел на Алису прямо.
— Тогда я дал себе слово. Прямо тогда, пацаном. Что никогда не буду пить ничего крепче вина или сидра. И что если рядом со мной будет женщина, — я буду её защищать. Всегда. От кого угодно. Даже от самого себя, если вдруг что.
Он усмехнулся и продолжил:
— Ты не думай, я не геройствую. Просто… считаю, что это правильно.
Между ними повисла тишина — плотная, но тёплая. Алиса вдруг почувствовала, как внутри что-то мягко сжалось — ее сердце откликнулось не болью, а благодарностью.
— Знаешь, — сказала она, — у взрослого Егора отлично получается сдерживать слово, данное самому себе.
Он хмыкнул, и напряжение в его плечах спало. Уголки его губ дрогнули в улыбке.
— Да? Ну, это хорошо. Потому что это правило номер один. Нарушать нельзя.
— А правило номер два? — поддразнила его Алиса, набирая на ложечку тающее мороженое.
— Правило номер два, — Егор сделал вид, что серьезно задумался, а потом внезапно хихикнул, — никогда не заказывать мороженое, когда у твоей девушки диета. Это садизм. Но раз уж случилось... — Он ловко поймал ее ложку своей и отправил мороженое себе в рот. — ...то надо разделять ответственность.
Алиса рассмеялась, а вслед за ней улыбнулся и Егор — не широко, но так, что вокруг словно стало светлее.
— Ну что, — сказал он, протягивая руку через стол и накрывая её ладонь своей, — будем считать, что мы оба выбрались из не самых простых историй. И имеем право написать новые.
Алиса переплела пальцы своей руки с его пальцами. За окном падал снег, в кафе было тепло, а внутри нее — спокойно.
— Мне нравится эта глава, которую мы пишем сейчас, — тихо сказала она.
— Мне тоже, — ответил он. — И я не хочу её торопить.
Машина Егорa стояла в полумраке пустой улицы у подъезда Алисы, но девушка не торопилась открывать дверцу. Она сидела, прижавшись к Егору, и время казалось ей таким тягучим и пластичным, будто ночь нарочно остановилась, чтобы подарить им этот момент близости.
Их первый поцелуй был лишь прелюдией. Сейчас, в полумраке салона, не было нужды никуда спешить.
Егор провёл большим пальцем по девичьей щеке, очертив линию подбородка. Рука медленно скользнула в ее волосы, растворившись в их густоте. Пальцы Алисы цеплялись за воротник его куртки, то притягивая ближе, то слегка отстраняя, чтобы то вдохнуть воздух, то снова его потерять в каждом следующем поцелуе.
Это были не легкие, вопросительные прикосновения. Это были долгие, глубокие поцелуи, в которых таял весь съеденный за вечер сахар от мороженого и горечь откровений о прошлом. Ее губы были мягкими и сладкими, его — уверенными, чуть шершавыми. Каждый раз, когда он отрывался, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкасались, и они оба слышали тяжелое, частое дыхание друг друга, смешанное с тихими, непроизвольными вздохами.
Алиса слегка запрокинула голову, и их глаза встретились — тёмные, полные желания. Девушка прижалась к Егору всем телом, чувствуя, как оно откликается на каждую ласку, на каждое движение рук, которые становились все смелее.
— Алиса, — его голос был низким и хриплым от страсти, губы обжигающе коснулись ее виска, затем уголка рта, кончика носа. — Ты понимаешь… я, кажется, не смогу тебя отпустить.
Он поцеловал ее в шею, чуть ниже уха, в то самое чувствительное место, от которого по ее телу пробежала яркая, горячая дрожь. Она запрокинула голову на подголовник, ее глаза закрылись, а пальцы впились в его плечи.
— Егор… — она прошептала, больше как стон, чем как имя.
Она рассмеялась, но смех был дрожащим от волнения и желания, которое медленно растекалось по телу.
— Ты смеешься, — сказал он, улыбаясь уголками губ, — а я серьёзно. Ты... ты не представляешь, что со мной делаешь. Здесь. Сейчас.
Его руки пробрались под ее куртку, ощутив тепло женского тела, такого родного и желанного, огладив каждый его изгиб и задержавшись на талии. Алиса прикрыла глаза и потерлась носом о щеку мужчины, который обнимал ее так крепко, словно боялся упустить.
Он ответил новым поцелуем в губы, еще более властным и глубоким, заставив ее полностью раствориться в ощущениях. Его рука спустилась с ее талии на бедро, сжимая его сквозь тонкую ткань платья, не скрывая своего желания, но и не торопясь, давая ей время отстраниться. Но она не отстранялась. Наоборот, ее тело выгнулось навстречу, желая еще большего контакта, большего тепла.
Воздух в машине стал густым, наполненным звуками их дыхания, тихим шуршанием одежды и биением двух сердец, стучащих в унисон. Казалось, время остановилось в этой точке, между миром за стеклом и маленькой вселенной, которую они создали здесь, на передних сиденьях.
Внезапно Егор отстранился, откинулся на свое сиденье, закрыв глаза. Его грудь сильно вздымалась. Он провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть магию, которая возникла в салоне, чтобы вернуть себе контроль над происходящим.
— Слушай, — выдохнул он, не открывая глаз. Голос был натянут, как струна. — Если ты сейчас не поднимешься в квартиру… я заведу машину и украду тебя к себе. На всю ночь. Без всяких вопросов и обещаний отпустить утром. Алиса... я на грани.
Он открыл глаза и посмотрел на нее. Алиса заглянула в его лицо, и увидела то, о чем он говорил. Он действительно был на грани. В его глазах бушевало настоящее, едва контролируемое торнадо. Буря эмоций, среди которых - страсть, нежность, острое желание, но над этим всем - та самая клятва, данная себе в детстве. Клятва защищать, а не пользоваться. Он давал ей выбор. Последний шанс на отступление.
Алиса повернулась к нему и её сердце ёкнуло.
— Егор… я не могу поверить, что это действительно происходит со мной, что я действительно это чувствую», — сказала она. — Всё так спокойно и естественно, ты понимаешь, о чем я?
— Разумеется! Это и есть волшебство, — ответил Егор, и его рука сама двинулась к её ладони и осторожно переплела пальцы. — Настоящее волшебство.
***
Кафе оказалось маленьким и уютным — с большими окнами, за которыми медленно темнело, и тёплым светом ламп, будто специально придуманным для тихих разговоров. Внутри тихо играла музыка, пахло свежемолотым кофе, ванилью и пряностями.
Они сели у окна. Егор заказал два капучино и большую порцию мороженого — ванильного, с карамелью и орехами. Алиса всё ещё была в том самом платье, в котором утром шагнула в новый день, и сейчас сидела напротив, обхватив ладонями горячую чашку, будто грелась не столько от напитка, сколько от самого момента.
— Мороженое в мороз — это почти акт протеста, — усмехнулся Егор, ставя перед ней креманку с двумя шариками.
— Я всю жизнь была слишком правильной, — улыбнулась Алиса. — Когда-нибудь пора начинать эти правила нарушать.
— Тогда я в деле, — подмигнул ей мужчина и поднял свою чашку с капучино. — За маленькие радости!
Они ели молча несколько минут. Алиса медленно водила ложечкой по мороженому, наблюдая, как карамель тянется тонкими нитями. В какой-то момент она вдруг сказала — не глядя на Егора:
— Я раньше очень любила такие вечера. Но… редко позволяла себе.
— Почему? — спокойно спросил тот.
Она пожала плечами.
— Когда я жила с мамой, — начала она осторожно, — любое мороженое превращалось в лекцию. Про вес. Про «кому ты такая нужна». Про то, что «надо взять себя в руки».
Она чуть усмехнулась, но в улыбке было больше усталости, чем иронии.
— Знаешь, самое обидное было не в словах. А в том, что это говорила она. Не враг. Не посторонний человек. Мама.
Егор не перебивал. Только чуть наклонился вперёд, весь — внимание.
— Не напрямую, нет. — Алиса грустно улыбнулась. — Вроде бы «заботясь» обо мне, помогая и подталкивая. Вот это всё:
«Ты бы похудела — тебе было бы легче жить».
«Девушка должна быть стройной»
«Мужчинам такое не нравится».
Она тихо выдохнула.
— И больнее всего было не то, что она высказывала мне это. А то, что она ни разу не сказала: «Ты у меня хорошая. Я люблю тебя такую, какая ты есть. Я с тобой, какой бы ты ни была». И в какой-то момент я поняла, что мне проще съехать, снять квартиру и жить одной, чем каждый день слышать, что со мной что-то не так. Что я не такая, какой она хочет меня видеть. Что я не оправдала маминых ожиданий.
Егор медленно сжал чашку в руке. Взгляд у него стал темнее, серьёзнее.
— Могу представить, как тебе было больно, — сказал он, нахмурившись. — Особенно когда это говорит мама, самый родной и близкий человек.
— Да, — кивнула Алиса. — От чужих можно отмахнуться. А от родных… нет.
Она наконец подняла на него глаза.
— Я не сбежала от неё. Я… спасала себя.
Егор смотрел на неё долго. Без жалости. Без вопросов. С уважением.
— Ты правильно сделала, — сказал он уверенно. — Никто не имеет права ломать тебя, даже если это родной человек.
Мужчина помолчал, потом отставил чашку и посмотрел девушке прямо в глаза.
— Хочешь, расскажу про своих?
— Хочу, — сказала она мягко.
— Мне было десять, когда мама ушла от отца, — начал он без пафоса, будто рассказывал давно принятую правду. — Но я помню всё. Скандалы. Крики. Как отец пил. Как поднимал на нее руку. Не всегда, но… достаточно.
Алиса напряглась, слушая его, ее пальцы сами собой сжались в кулак.
— Я тогда впервые понял, что мужчина может быть не защитой, а угрозой, — продолжил Егор. — И помню один вечер… когда я просто сидел в своей комнате и думал, что так жить нельзя. Что если я когда-нибудь стану таким — значит, я проиграл.
Он посмотрел на Алису прямо.
— Тогда я дал себе слово. Прямо тогда, пацаном. Что никогда не буду пить ничего крепче вина или сидра. И что если рядом со мной будет женщина, — я буду её защищать. Всегда. От кого угодно. Даже от самого себя, если вдруг что.
Он усмехнулся и продолжил:
— Ты не думай, я не геройствую. Просто… считаю, что это правильно.
Между ними повисла тишина — плотная, но тёплая. Алиса вдруг почувствовала, как внутри что-то мягко сжалось — ее сердце откликнулось не болью, а благодарностью.
— Знаешь, — сказала она, — у взрослого Егора отлично получается сдерживать слово, данное самому себе.
Он хмыкнул, и напряжение в его плечах спало. Уголки его губ дрогнули в улыбке.
— Да? Ну, это хорошо. Потому что это правило номер один. Нарушать нельзя.
— А правило номер два? — поддразнила его Алиса, набирая на ложечку тающее мороженое.
— Правило номер два, — Егор сделал вид, что серьезно задумался, а потом внезапно хихикнул, — никогда не заказывать мороженое, когда у твоей девушки диета. Это садизм. Но раз уж случилось... — Он ловко поймал ее ложку своей и отправил мороженое себе в рот. — ...то надо разделять ответственность.
Алиса рассмеялась, а вслед за ней улыбнулся и Егор — не широко, но так, что вокруг словно стало светлее.
— Ну что, — сказал он, протягивая руку через стол и накрывая её ладонь своей, — будем считать, что мы оба выбрались из не самых простых историй. И имеем право написать новые.
Алиса переплела пальцы своей руки с его пальцами. За окном падал снег, в кафе было тепло, а внутри нее — спокойно.
— Мне нравится эта глава, которую мы пишем сейчас, — тихо сказала она.
— Мне тоже, — ответил он. — И я не хочу её торопить.
***
Машина Егорa стояла в полумраке пустой улицы у подъезда Алисы, но девушка не торопилась открывать дверцу. Она сидела, прижавшись к Егору, и время казалось ей таким тягучим и пластичным, будто ночь нарочно остановилась, чтобы подарить им этот момент близости.
Их первый поцелуй был лишь прелюдией. Сейчас, в полумраке салона, не было нужды никуда спешить.
Егор провёл большим пальцем по девичьей щеке, очертив линию подбородка. Рука медленно скользнула в ее волосы, растворившись в их густоте. Пальцы Алисы цеплялись за воротник его куртки, то притягивая ближе, то слегка отстраняя, чтобы то вдохнуть воздух, то снова его потерять в каждом следующем поцелуе.
Это были не легкие, вопросительные прикосновения. Это были долгие, глубокие поцелуи, в которых таял весь съеденный за вечер сахар от мороженого и горечь откровений о прошлом. Ее губы были мягкими и сладкими, его — уверенными, чуть шершавыми. Каждый раз, когда он отрывался, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкасались, и они оба слышали тяжелое, частое дыхание друг друга, смешанное с тихими, непроизвольными вздохами.
Алиса слегка запрокинула голову, и их глаза встретились — тёмные, полные желания. Девушка прижалась к Егору всем телом, чувствуя, как оно откликается на каждую ласку, на каждое движение рук, которые становились все смелее.
— Алиса, — его голос был низким и хриплым от страсти, губы обжигающе коснулись ее виска, затем уголка рта, кончика носа. — Ты понимаешь… я, кажется, не смогу тебя отпустить.
Он поцеловал ее в шею, чуть ниже уха, в то самое чувствительное место, от которого по ее телу пробежала яркая, горячая дрожь. Она запрокинула голову на подголовник, ее глаза закрылись, а пальцы впились в его плечи.
— Егор… — она прошептала, больше как стон, чем как имя.
Она рассмеялась, но смех был дрожащим от волнения и желания, которое медленно растекалось по телу.
— Ты смеешься, — сказал он, улыбаясь уголками губ, — а я серьёзно. Ты... ты не представляешь, что со мной делаешь. Здесь. Сейчас.
Его руки пробрались под ее куртку, ощутив тепло женского тела, такого родного и желанного, огладив каждый его изгиб и задержавшись на талии. Алиса прикрыла глаза и потерлась носом о щеку мужчины, который обнимал ее так крепко, словно боялся упустить.
Он ответил новым поцелуем в губы, еще более властным и глубоким, заставив ее полностью раствориться в ощущениях. Его рука спустилась с ее талии на бедро, сжимая его сквозь тонкую ткань платья, не скрывая своего желания, но и не торопясь, давая ей время отстраниться. Но она не отстранялась. Наоборот, ее тело выгнулось навстречу, желая еще большего контакта, большего тепла.
Воздух в машине стал густым, наполненным звуками их дыхания, тихим шуршанием одежды и биением двух сердец, стучащих в унисон. Казалось, время остановилось в этой точке, между миром за стеклом и маленькой вселенной, которую они создали здесь, на передних сиденьях.
Внезапно Егор отстранился, откинулся на свое сиденье, закрыв глаза. Его грудь сильно вздымалась. Он провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть магию, которая возникла в салоне, чтобы вернуть себе контроль над происходящим.
— Слушай, — выдохнул он, не открывая глаз. Голос был натянут, как струна. — Если ты сейчас не поднимешься в квартиру… я заведу машину и украду тебя к себе. На всю ночь. Без всяких вопросов и обещаний отпустить утром. Алиса... я на грани.
Он открыл глаза и посмотрел на нее. Алиса заглянула в его лицо, и увидела то, о чем он говорил. Он действительно был на грани. В его глазах бушевало настоящее, едва контролируемое торнадо. Буря эмоций, среди которых - страсть, нежность, острое желание, но над этим всем - та самая клятва, данная себе в детстве. Клятва защищать, а не пользоваться. Он давал ей выбор. Последний шанс на отступление.
