Иногда раздавались тихие смешки на расстоянии мирившихся письками: «–– Х-м-м-м!..», «–– Вон того помнишь?», «–– Слышишь! Смотри...», которые тонули в общем шушуканье. Самые непримиримые стояли в первых рядах: волком смотревший на всех из-под капюшона Петренко; лейтенант Евдокимов – единственный выживший из группы полковника Черепанова, тогда еще носивший имя Толя Жесткач; однорукий сержант Рогов, отдавший битвам с зоной почти шесть лет и правую руку, увешенный ожерельем из карих кабаньих клыков; с боями выведший своих людей с «Янова» Шульга с одной стороны и, по другую сторону, Макс – снайпер-легенда, в обветренном бронекостюме, с искусанными губами, шрамом, рассекающим бровь и СВУ на плече; Глинтвейн – русый сталкер в балаклаве от «REVER SIDE OF THE MEDAL», два часа вместе с Кэпом державший барьер и, лишившись патронов, лежа у бочки раненным, высекавший ножом у горлышка искры, параллельно грозя безмолвно наступавшим на него монолитовцам начать бросаться стельками в них; ушедший последним с «Янова» Локи, люди которого помогали Гавайцу спасать "хархары", которому в ближайшем будущем волею «Marvel» предстояло пережить виток новых шуток о том, что он бог, тупое ты созданье; человек-лучик, вечный оптимист и обладатель единственного на всю группировку костюма «СЕВА» – боец Угрюмый, обществу остряков и особо унылых, каковых в коллективах всегда большинство, предпочитающий отдых на краю хутора, облюбованного кровососами. К одноименному герою известного литературного произведения он, к слову, никакого отношения не имел. Он оставался непроницаемым, т.к. был одет в шлем.
Между бойцами «Долга», слегка скосив голову, стоял вооруженный обрезом Бармен. Его коллега Скряга, в капюшоне, очках и цветастых сандалях поверх синих носков стоял за Угрюмым и, сняв очки, подыскивал случая, чтоб закрепить их у того на лбу на подобии нимба. Были здесь также и обычные сталкеры, также решившиеся на переход.
Наконец, когда долговцев перед базой скопилось до неприличия много, из-за сгрудившихся спин выступил Лукаш. Это был мужчина, уже шагнувший за сорок со смуглым лицом, мышцами, поднимавшимися и под пластинами, бритый, слегка резанный за ухом, с губами, посиневшими от волненья и кофе. Следом ща ним выступили два война, вооруженных помповыми дробовиками и в желтых экзоскелетах, которые при свете дня отливали болотным золотом. Внутри массы «Долга» произошло движение, бойцы уважительно начали расступаться, и кто-то шагнул навстречу ему. Это был он – генерал Воронин. На полголовы выше среднего, слегка осунувшийся, с внушительными мешками под глазами и порядком поседевший, как заметенный снегом костер, в легкой броне, он встал напротив. Волосы у него уже давно перестали расти и в кругу друзей его с добрым смешком называли снегоголовым мутантом. Был идеальный момент напряжения и таковым бы он и остался, если бы где-то в задних рядах зеленых не раздался бы звук, подражающий однострунной ноте из вестернов, причем осуществленный именно ртом:
–– Пярл-л-л-м!
В рядах и напряглись и немного хихикнули, а когда давившие друг друга взглядами и не обратившие никакого внимания на выкрик Лукаш и Воронин наконец очень медленно пожали руки, все с большим облегчением выдохнули. Конечно, все собравшиеся именно того и ждали, но... Но все равно момент был особенный.
Немедленно среди молодых бойцов, а всего более – среди сталкеров началось братание, не редко соседствовавшее с желанием переложить на кого-нибудь частицу вещей. Длилось оно от силы пятерку минут, после чего гигантский отряд, до сели еще невиданный зоной, направился на блокпост «Свободы» у Рыжего леса и в великом спокойствии этим же вечером вышел к вышечке Лесника.
Звук его голоса сотряс Тимура самым приятным за всю жизнь электричеством. Ему, в свою очередь предшествовали крепчайшие хлопки рукопожатий, донесшиеся снизу и визг, в котором смешались все буквы приветствия. Едва появившись в дверях, Литра заорал как сотня павлинов:
–– Оп-оп-оп-оп-оп!
Кайф не успел встать с матраса, как Литра уже наклонился и сгреб его в потискивания. Он был в нереально стильном, подбитым серым войлоком черном плаще из натуральной кожи, которая приятно скрипела при амплитудных движениях и широкополой шляпе, которую, вдохновившись примером, пусть и не удачным, с серым плащом, выменял до завтра у одного из свободовцев. Какое-то время, они, как были – один сидя, второй стоя – походили на двух иностранцев в чужой стране, услышавших какое-нибудь слово, схожее с их родным языком, т.к. вышло оно из латыни.
Встав и выйдя из комнатушки, Кайф с радостью произнес, оглядывая его:
–– Ну нихуя ты гробовщик!
В улыбке Литры что-то померкло, однако он почти с этим справился и, закивав, легонько выдохнул.
–– Это да...
–– Литра... –– Кайф едва заметно дернулся, испугавшись, что сказал что-то обидное. –– Ты в порядке?..
Литра кивнул.
–– Где Чих?..
Литра не кивнул.
–– Что-то случилось?
По лицам подошедших Форсажа и Крыма Литра довольно быстро все понял.
–– Так значит они тебе ничего не рассказывали...
Два часа спустя наступал вечер. Небо, пережившее еще один нетипичный для зоны солнечный день, незаметно сделалось серым, точно бы выгорело и вымоталось, как все они. На завтра был назначен выход, маршруты каждые десять минут корректировались, буквально на коленке производились замеры, Лукаш держал связь с отрядом, оставшимся у передатчика на складах, который попеременно сообщал информацию и должен был подойти уже ночью; всюду разворачивались временные лежанки. У ворот Рыжего леса было не протолкнуться – сталкеры, долговцы, бойцы свободы – все сидели, шутили возле костров. Кто-то сопел, кто-то выслушивал от снабженцев, что харчи подсчитаны и больше не дадут в одни руки, кто-то причесывался, кто-то объяснял, как с помощью щербины в зубах определить половую принадлежность червей. Один свободовец доказывал сталкеру, что он неправильно существует, т.к. только кошки бывают трехцветные, а коты нет, а у него на голове волосы черные, борода бледная, а усы – рыжие. Возле вагончика один одиночка заливался смехом настолько, что один только взгляд на него вызывал пружинящую боль у присутствующих. У одного из дубов "кульками", "котёнками" и "ребетёнками" беспощадно обнаруживала себя Кубань – говоривший рассказывал историю про то, как последний из этого списка пошел купаться и к несчастью утоп. Те кто историю уже слышали, вяло протестовали против переноса места действия – говорили, что «–– Раньше он тонул у тебя на копанке, а не в реке! Мухлюешь!». Из-за куста с лежаками «Свободы» слышалось сперва: «–– Алое!», а какое-то время спустя и: «–– Валера, настало твое время!». Топор войны был зарыт, на время – как минимум, а вместе с ним были погребены и шутки про улыбавшегося долговца/свободовца с лопатой (нужное подчеркнуть), возвращавшегося с похорон и тому подобные бу-га-га, хотя кончено самые безобидные виды подобного юмора не могли исчезнуть так быстро в среде, где рядом друг с другом сидели (некоторые – скрипя зубами), еще недавно "любившие" друг друга люди, а потому извечная классика: «–– Чай? Кофе? По ебалу?», с улыбкой произнесенная, находила место среди костров. Часть бойцов вспоминала прошлые столкновения, но все это случилось так далеко, что от этих воспоминаний веяло чем-то вроде тепла и не теплом даже, а молодостью и... Наивностью, что ли. Без поминаний погибших не обошлось, однако поскольку все понимали, какому делу предстояло начаться завтра, в употребление шли только кофе и чай. Дозорные играли с чащей в гляделки. Рыжий лес – этот аномальный пожар, не так давно поразивший взор и воображение Кайфа, стушевался и стих, словно бы притаившись и оценивая свои силы. Судя по похожей на удивление тишине, он впервые не был готов воевать в открытую с посетителями. А что же сам Кайф?
А Кайф сидел на порожках, уходивших наверх от двери Лесника. В комнатке старика Лукаш и Воронин организовали временный штаб и потому там было не протолкнуться, а он просто сидел, глядя в кружку и временами делал глоток растворимого чая, который остыл и от капавших слез ставший давно соленым. Кайф посмотрел на свою руку и очень крепко себя обругал. Он вспомнил свое состояние перед болезнью, когда ему казалось, что из-за одного пальца мир для него окончился и против всего одного этого несчастного пальца в его голое вставал Чих, которого просто не было. Кайф столько раз сидел с ним плечом к плечу, что это просто не привязывалось в голове. А еще Кайф думал о том, что и Крым, которому объективно из них двоих гораздо больше досталось, понимает ровно тоже самое, но у него еще и нашлось дружеского сострадания к нему сколько можно было не говорить о гибели Чиха потому что он – Кайф, сидел расклеившись и умудрялся бухтеть о том, что ему сначала не дают, а затем – недодают каши. Когда чай был еще горячим, Тимур не выдержал, спустился к расположившимся у вагончика торгашам и решил попытаться хоть как-то отвлечься. У Скряги он нашел плеер с наушниками, а у Бармена к нему – флешку с музыкой. Вернувшись, он попробовал разобраться, как все это работает, однако из-за прилива чувств не преуспел и отложил это дело до завтрашнего похода. Потом на лестницу подтянулись друзья. Форсаж сел сзади и приобнял его. Крым встал в углу, дымя напасиком. Если бы у Крыма водились вши, они бы сдохли. Литра стоял в углу напротив, уперев в ладонь локоть и мрачно смотря в черный блокнот, как будто в первый раз его видел. «Оно и понятно» –– Подумал Тимур, вспомнив, что это дневник. –– «Такой пиздец твориться кругом...». Литра помолчал, не стал ничего записывать и убрал блокнот обратно в кармашек.
–– Пошлите, наверное, спать...
Много позже, в без десяти четыре утра, дозорный встретил группу «Свободы», наконец вышедшую с Армейских складов. Войны валились с ног, до рассвета оставалось не много времени, до выхода – и того меньше, поэтому почти всех из них пустили сразу к кострам, где они все моментально уснули. Однако предводителя их все-таки несколько задержали. Удостоверившись, что аппаратура с передатчика снята, караульный из «Долга» спросил у него дежурную фразу:
–– Хвоста за собой не приволокли?
Боец «Свободы» отрицательно замотал головой. Затем обернулся и добавил контрастности в ПНВ; прибор усиленно запиликал, напоминая пенье сверчков. Он долго вглядывался в темноту, в контуры мешков с песком, труб и деревьев оставшегося позади покинутого блокпоста, словно бы впитывая какое-то чувство. Чувством этим была тревога. Тревога, которую сколько он не рассматривал, так и не мог себе объяснить. Наконец, он снова обернулся к долговцу.
–– Нет.
Тот кивнул и, оборачивая на блокпост, сказал:
–– Забей и спи. Мимо нас не проскочит.
Тот с благодарностью кивнул и отошел к костру. Долговец сжал автомат посильнее.
«–– Прекрасно службу несут» –– Подумал человек в кожаной куртке, сидевший на расстоянии двухсот метров от блокпоста на холме возле водонапорной хуторной башни. –– «–– Не хочешь посмотреть?
–– Нет» –– Ответил ему голос в голове, принадлежавший фигуре в капюшоне с большими горящими янтарем глазами. Слишком большими для человека. Некоторое время они ни о чем не думали и сталкер смотрел в глаза не видящему его долговцу, который тем не менее смотрел четко на них. Фигура выпрямилась и посмотрела на лагерь, не воспользовавшись биноклем.
«–– Отличный парень» –– Подумал мужчина.
«–– Да» –– Ответила тень.
«–– Э-эх, не туда-то ты смотришь» –– С сожалением подумал человек, отнесясь к долговцу и навел бинокль за его спину. Туда же посмотрел и его собеседник. Словно почувствовав на себе взгляд, лежавший на земле Шар, не поворачивая головы осмотрелся одними глазами. Справа и слева не было никого. Не найдя предмета для беспокойства, он все же передвинулся и скрылся за деревом.
«–– Мы можем предупредить их?
–– Так, чтобы не выдать себя – нет».
Человек лег на спину, положил бинокль на грудь и впервые произнес вслух, притом – очень тихо:
–– Ненавижу бессилие!
«–– То, что он замыслил, ему не удастся. Он планировал убить двоих. После объединения их стало пятеро. Плюс видевшие его бойцы из свободы. Я аккуратно покопался в их памяти... У него смутный образ, но они могут его узнать. Отчасти он и сам это понимает. Он об этом думает. В этой войне ему не победить.
–– Война...» –– Подумал человек. –– «––Тебе не кажется...
–– Что?
–– Что это слово... Фм-м-м...
–– Неуместно?..
–– Да.
––... Может быть преждевременно? Не питай иллюзий, друг мой. Она грядет, и здесь – и на большой земле, не нужно быть телепатом, чтобы это осмыслить. Даже бессловесные твари, безмозглые и трясущиеся в своих норах чувствуют ее приближение, пробуждение чувств и эмоций людей, перетекающие в поступки тому подтверждение. Не видеть этого может только сумасшедший. Ты разве не видел то видео из Одессы?
–– Видео – видел. Войны – не вижу.
–– А это и не удивительно. От человека с той кличкой, которую они тебе дали, другого и ждать нельзя» –– Усмехнулась тень.
«–– За это я на них не в обиде. И на тебя, хоть ты и очень стараешься. Даже у такого, как я, когда-то были друзья. Среди людей» –– Поправился человек.
«–– Я знаю.
–– Возможно я не вижу этой войны, потому что очень сильно ее не желаю.
–– Может быть. А еще потому что ты не смотришь новости.
–– Это тоже».
Они улыбнулись оба – человек и контролер.
«–– Никто не хотел войны... Именно поэтому она была неизбежной».
Теперь оба предались унынию.
«–– Мы точно не можем им никак помочь?
–– Не сейчас. Наша помощь может потребоваться позднее».
В этот момент в небе над ними пролетела комета и человек спутал ее с упавшей звездой. Он загадал желание. Эта мысль, наивная, не укрылась от того, кто стоял над ним и смотрел на дремавший лагерь людей. Как показала позже история, желание сталкера не сбылось и дело тут было далеко не в комете.
Двадцатью восьмью часами ранее полковник Корпач, покрывшись потом, положил трубку. После он сел, глядя в открытое ночное окно и, открыл выдвижной ящичек и стал нервно шарить. Затем достал древний жестяной портсигар, похожий на урезанную версию тульского пряника из металла, достал сигарету. Долго глядя в окно, он думал о своем, а когда, наконец, достал зажигалку, оказалось, что сигарета смялась в виде волны. Удивившись себе, он бросил ее в стоявшую под столом урну, извлек из портсигара новую и поджог. Он курил впервые с 91-ого года.
В это же время, человек, говоривший с ним от лица и, как в какой-то момент показалось Корпачу даже голосом министра, смотрел на распечатки телефонных звонков, нанесенные поверх карты. В углу виднелась шкала операторов. Одинокая лампа освещала его затемненный, небольшой кабинет и зеленые глаза мрачно блестели. Был ровно час ночи. Сидевший вновь поднял руку, слегка замешкался, дав возможность глазам насладиться ростом отбрасываемой локтем тени, поднял трубку и позвонил.
Все еще не ложившиеся Аквилла и Белый нервно переглянулись. Они уже давно ждали этот звонок.
?
Между бойцами «Долга», слегка скосив голову, стоял вооруженный обрезом Бармен. Его коллега Скряга, в капюшоне, очках и цветастых сандалях поверх синих носков стоял за Угрюмым и, сняв очки, подыскивал случая, чтоб закрепить их у того на лбу на подобии нимба. Были здесь также и обычные сталкеры, также решившиеся на переход.
Наконец, когда долговцев перед базой скопилось до неприличия много, из-за сгрудившихся спин выступил Лукаш. Это был мужчина, уже шагнувший за сорок со смуглым лицом, мышцами, поднимавшимися и под пластинами, бритый, слегка резанный за ухом, с губами, посиневшими от волненья и кофе. Следом ща ним выступили два война, вооруженных помповыми дробовиками и в желтых экзоскелетах, которые при свете дня отливали болотным золотом. Внутри массы «Долга» произошло движение, бойцы уважительно начали расступаться, и кто-то шагнул навстречу ему. Это был он – генерал Воронин. На полголовы выше среднего, слегка осунувшийся, с внушительными мешками под глазами и порядком поседевший, как заметенный снегом костер, в легкой броне, он встал напротив. Волосы у него уже давно перестали расти и в кругу друзей его с добрым смешком называли снегоголовым мутантом. Был идеальный момент напряжения и таковым бы он и остался, если бы где-то в задних рядах зеленых не раздался бы звук, подражающий однострунной ноте из вестернов, причем осуществленный именно ртом:
–– Пярл-л-л-м!
В рядах и напряглись и немного хихикнули, а когда давившие друг друга взглядами и не обратившие никакого внимания на выкрик Лукаш и Воронин наконец очень медленно пожали руки, все с большим облегчением выдохнули. Конечно, все собравшиеся именно того и ждали, но... Но все равно момент был особенный.
Немедленно среди молодых бойцов, а всего более – среди сталкеров началось братание, не редко соседствовавшее с желанием переложить на кого-нибудь частицу вещей. Длилось оно от силы пятерку минут, после чего гигантский отряд, до сели еще невиданный зоной, направился на блокпост «Свободы» у Рыжего леса и в великом спокойствии этим же вечером вышел к вышечке Лесника.
***
Звук его голоса сотряс Тимура самым приятным за всю жизнь электричеством. Ему, в свою очередь предшествовали крепчайшие хлопки рукопожатий, донесшиеся снизу и визг, в котором смешались все буквы приветствия. Едва появившись в дверях, Литра заорал как сотня павлинов:
–– Оп-оп-оп-оп-оп!
Кайф не успел встать с матраса, как Литра уже наклонился и сгреб его в потискивания. Он был в нереально стильном, подбитым серым войлоком черном плаще из натуральной кожи, которая приятно скрипела при амплитудных движениях и широкополой шляпе, которую, вдохновившись примером, пусть и не удачным, с серым плащом, выменял до завтра у одного из свободовцев. Какое-то время, они, как были – один сидя, второй стоя – походили на двух иностранцев в чужой стране, услышавших какое-нибудь слово, схожее с их родным языком, т.к. вышло оно из латыни.
Встав и выйдя из комнатушки, Кайф с радостью произнес, оглядывая его:
–– Ну нихуя ты гробовщик!
В улыбке Литры что-то померкло, однако он почти с этим справился и, закивав, легонько выдохнул.
–– Это да...
–– Литра... –– Кайф едва заметно дернулся, испугавшись, что сказал что-то обидное. –– Ты в порядке?..
Литра кивнул.
–– Где Чих?..
Литра не кивнул.
–– Что-то случилось?
По лицам подошедших Форсажа и Крыма Литра довольно быстро все понял.
–– Так значит они тебе ничего не рассказывали...
Два часа спустя наступал вечер. Небо, пережившее еще один нетипичный для зоны солнечный день, незаметно сделалось серым, точно бы выгорело и вымоталось, как все они. На завтра был назначен выход, маршруты каждые десять минут корректировались, буквально на коленке производились замеры, Лукаш держал связь с отрядом, оставшимся у передатчика на складах, который попеременно сообщал информацию и должен был подойти уже ночью; всюду разворачивались временные лежанки. У ворот Рыжего леса было не протолкнуться – сталкеры, долговцы, бойцы свободы – все сидели, шутили возле костров. Кто-то сопел, кто-то выслушивал от снабженцев, что харчи подсчитаны и больше не дадут в одни руки, кто-то причесывался, кто-то объяснял, как с помощью щербины в зубах определить половую принадлежность червей. Один свободовец доказывал сталкеру, что он неправильно существует, т.к. только кошки бывают трехцветные, а коты нет, а у него на голове волосы черные, борода бледная, а усы – рыжие. Возле вагончика один одиночка заливался смехом настолько, что один только взгляд на него вызывал пружинящую боль у присутствующих. У одного из дубов "кульками", "котёнками" и "ребетёнками" беспощадно обнаруживала себя Кубань – говоривший рассказывал историю про то, как последний из этого списка пошел купаться и к несчастью утоп. Те кто историю уже слышали, вяло протестовали против переноса места действия – говорили, что «–– Раньше он тонул у тебя на копанке, а не в реке! Мухлюешь!». Из-за куста с лежаками «Свободы» слышалось сперва: «–– Алое!», а какое-то время спустя и: «–– Валера, настало твое время!». Топор войны был зарыт, на время – как минимум, а вместе с ним были погребены и шутки про улыбавшегося долговца/свободовца с лопатой (нужное подчеркнуть), возвращавшегося с похорон и тому подобные бу-га-га, хотя кончено самые безобидные виды подобного юмора не могли исчезнуть так быстро в среде, где рядом друг с другом сидели (некоторые – скрипя зубами), еще недавно "любившие" друг друга люди, а потому извечная классика: «–– Чай? Кофе? По ебалу?», с улыбкой произнесенная, находила место среди костров. Часть бойцов вспоминала прошлые столкновения, но все это случилось так далеко, что от этих воспоминаний веяло чем-то вроде тепла и не теплом даже, а молодостью и... Наивностью, что ли. Без поминаний погибших не обошлось, однако поскольку все понимали, какому делу предстояло начаться завтра, в употребление шли только кофе и чай. Дозорные играли с чащей в гляделки. Рыжий лес – этот аномальный пожар, не так давно поразивший взор и воображение Кайфа, стушевался и стих, словно бы притаившись и оценивая свои силы. Судя по похожей на удивление тишине, он впервые не был готов воевать в открытую с посетителями. А что же сам Кайф?
А Кайф сидел на порожках, уходивших наверх от двери Лесника. В комнатке старика Лукаш и Воронин организовали временный штаб и потому там было не протолкнуться, а он просто сидел, глядя в кружку и временами делал глоток растворимого чая, который остыл и от капавших слез ставший давно соленым. Кайф посмотрел на свою руку и очень крепко себя обругал. Он вспомнил свое состояние перед болезнью, когда ему казалось, что из-за одного пальца мир для него окончился и против всего одного этого несчастного пальца в его голое вставал Чих, которого просто не было. Кайф столько раз сидел с ним плечом к плечу, что это просто не привязывалось в голове. А еще Кайф думал о том, что и Крым, которому объективно из них двоих гораздо больше досталось, понимает ровно тоже самое, но у него еще и нашлось дружеского сострадания к нему сколько можно было не говорить о гибели Чиха потому что он – Кайф, сидел расклеившись и умудрялся бухтеть о том, что ему сначала не дают, а затем – недодают каши. Когда чай был еще горячим, Тимур не выдержал, спустился к расположившимся у вагончика торгашам и решил попытаться хоть как-то отвлечься. У Скряги он нашел плеер с наушниками, а у Бармена к нему – флешку с музыкой. Вернувшись, он попробовал разобраться, как все это работает, однако из-за прилива чувств не преуспел и отложил это дело до завтрашнего похода. Потом на лестницу подтянулись друзья. Форсаж сел сзади и приобнял его. Крым встал в углу, дымя напасиком. Если бы у Крыма водились вши, они бы сдохли. Литра стоял в углу напротив, уперев в ладонь локоть и мрачно смотря в черный блокнот, как будто в первый раз его видел. «Оно и понятно» –– Подумал Тимур, вспомнив, что это дневник. –– «Такой пиздец твориться кругом...». Литра помолчал, не стал ничего записывать и убрал блокнот обратно в кармашек.
–– Пошлите, наверное, спать...
Много позже, в без десяти четыре утра, дозорный встретил группу «Свободы», наконец вышедшую с Армейских складов. Войны валились с ног, до рассвета оставалось не много времени, до выхода – и того меньше, поэтому почти всех из них пустили сразу к кострам, где они все моментально уснули. Однако предводителя их все-таки несколько задержали. Удостоверившись, что аппаратура с передатчика снята, караульный из «Долга» спросил у него дежурную фразу:
–– Хвоста за собой не приволокли?
Боец «Свободы» отрицательно замотал головой. Затем обернулся и добавил контрастности в ПНВ; прибор усиленно запиликал, напоминая пенье сверчков. Он долго вглядывался в темноту, в контуры мешков с песком, труб и деревьев оставшегося позади покинутого блокпоста, словно бы впитывая какое-то чувство. Чувством этим была тревога. Тревога, которую сколько он не рассматривал, так и не мог себе объяснить. Наконец, он снова обернулся к долговцу.
–– Нет.
Тот кивнул и, оборачивая на блокпост, сказал:
–– Забей и спи. Мимо нас не проскочит.
Тот с благодарностью кивнул и отошел к костру. Долговец сжал автомат посильнее.
«–– Прекрасно службу несут» –– Подумал человек в кожаной куртке, сидевший на расстоянии двухсот метров от блокпоста на холме возле водонапорной хуторной башни. –– «–– Не хочешь посмотреть?
–– Нет» –– Ответил ему голос в голове, принадлежавший фигуре в капюшоне с большими горящими янтарем глазами. Слишком большими для человека. Некоторое время они ни о чем не думали и сталкер смотрел в глаза не видящему его долговцу, который тем не менее смотрел четко на них. Фигура выпрямилась и посмотрела на лагерь, не воспользовавшись биноклем.
«–– Отличный парень» –– Подумал мужчина.
«–– Да» –– Ответила тень.
«–– Э-эх, не туда-то ты смотришь» –– С сожалением подумал человек, отнесясь к долговцу и навел бинокль за его спину. Туда же посмотрел и его собеседник. Словно почувствовав на себе взгляд, лежавший на земле Шар, не поворачивая головы осмотрелся одними глазами. Справа и слева не было никого. Не найдя предмета для беспокойства, он все же передвинулся и скрылся за деревом.
«–– Мы можем предупредить их?
–– Так, чтобы не выдать себя – нет».
Человек лег на спину, положил бинокль на грудь и впервые произнес вслух, притом – очень тихо:
–– Ненавижу бессилие!
«–– То, что он замыслил, ему не удастся. Он планировал убить двоих. После объединения их стало пятеро. Плюс видевшие его бойцы из свободы. Я аккуратно покопался в их памяти... У него смутный образ, но они могут его узнать. Отчасти он и сам это понимает. Он об этом думает. В этой войне ему не победить.
–– Война...» –– Подумал человек. –– «––Тебе не кажется...
–– Что?
–– Что это слово... Фм-м-м...
–– Неуместно?..
–– Да.
––... Может быть преждевременно? Не питай иллюзий, друг мой. Она грядет, и здесь – и на большой земле, не нужно быть телепатом, чтобы это осмыслить. Даже бессловесные твари, безмозглые и трясущиеся в своих норах чувствуют ее приближение, пробуждение чувств и эмоций людей, перетекающие в поступки тому подтверждение. Не видеть этого может только сумасшедший. Ты разве не видел то видео из Одессы?
–– Видео – видел. Войны – не вижу.
–– А это и не удивительно. От человека с той кличкой, которую они тебе дали, другого и ждать нельзя» –– Усмехнулась тень.
«–– За это я на них не в обиде. И на тебя, хоть ты и очень стараешься. Даже у такого, как я, когда-то были друзья. Среди людей» –– Поправился человек.
«–– Я знаю.
–– Возможно я не вижу этой войны, потому что очень сильно ее не желаю.
–– Может быть. А еще потому что ты не смотришь новости.
–– Это тоже».
Они улыбнулись оба – человек и контролер.
«–– Никто не хотел войны... Именно поэтому она была неизбежной».
Теперь оба предались унынию.
«–– Мы точно не можем им никак помочь?
–– Не сейчас. Наша помощь может потребоваться позднее».
В этот момент в небе над ними пролетела комета и человек спутал ее с упавшей звездой. Он загадал желание. Эта мысль, наивная, не укрылась от того, кто стоял над ним и смотрел на дремавший лагерь людей. Как показала позже история, желание сталкера не сбылось и дело тут было далеко не в комете.
Двадцатью восьмью часами ранее полковник Корпач, покрывшись потом, положил трубку. После он сел, глядя в открытое ночное окно и, открыл выдвижной ящичек и стал нервно шарить. Затем достал древний жестяной портсигар, похожий на урезанную версию тульского пряника из металла, достал сигарету. Долго глядя в окно, он думал о своем, а когда, наконец, достал зажигалку, оказалось, что сигарета смялась в виде волны. Удивившись себе, он бросил ее в стоявшую под столом урну, извлек из портсигара новую и поджог. Он курил впервые с 91-ого года.
В это же время, человек, говоривший с ним от лица и, как в какой-то момент показалось Корпачу даже голосом министра, смотрел на распечатки телефонных звонков, нанесенные поверх карты. В углу виднелась шкала операторов. Одинокая лампа освещала его затемненный, небольшой кабинет и зеленые глаза мрачно блестели. Был ровно час ночи. Сидевший вновь поднял руку, слегка замешкался, дав возможность глазам насладиться ростом отбрасываемой локтем тени, поднял трубку и позвонил.
Все еще не ложившиеся Аквилла и Белый нервно переглянулись. Они уже давно ждали этот звонок.
?
