Но вся эта суета, во всей её многогранности меркла по сравнению с полученным им письмом. Неизвестно как, но Кустар Вакунастри получил донесение о разгроме неимоверно быстро и в присущей ему горделивой манере (уж кому, как не Инокену Вестерну не узнать её!) сообщал о том, что бросает всё и мчится в столицу, плюя на запреты. Сосланный писал, среди прочего, так: «...что, помимо этого, готов предстать перед гражданским иском, но терпеть поражение, точно ножом рвущее мне сердце, а также обман, которым ты (он называл так Инокена впервые) через своих мышей будешь вновь меня пичкать я не намерен. Мои друзья в столице (у него всё ещё были друзья и он – Инокен! – всё ещё не узнал и извёл их!) сумели пробиться сквозь сотни стен из лжи и поклёпа, что ты возвел вокруг моей виллы и теперь я вижу картину полностью. О, как я был слеп, о, как обманут! Клянусь честью всего рода Вакунастари, тянущейся ещё из доимперских времён, когда густокровность ещё делилась на уровни и двум нижним не был доступен свет образования, что всеми силами души и среда посодействую разгрому врага, что, только вдуматься, два года безнаказанно терзает родные земли! Но это не всё. Покончив с ним, я предам изучению компетентных органов всё то безумие, какое в своём нежелании делиться властью, выстроил ты, вплетя в свои сети и часть военных, и часть сената. С горечью пишу это, но запомни слово моё – все вы обречены и обречены праведно. Я добьюсь вашего иссыхания. Покуда всем вам не запретят омоложение и вы, вечно запертые, не сгинете в тюремных ответвлениях шахт любимого города, что так долго претерпевал от вас волюнтаризм, я не успокоюсь».
Несколько ниже нисколько не смягчавшийся Кустар добавлял: «О дочери не беспокойся. Она не повинна ни в том, что полюбила меня, ни также в том, что её отец – преступник, окостеневший в своих халатности и вседозволенности. На суде я лично предстану её защитником, если правосудие простит мне нарушение путевого запрета. Если же нет, то что ж – я и семья моя не настолько бедны, как тебе бы хотелось. Я найду для неё лучших законных защитников, как и для себя. Что-то подсказывает мне, что после победы найдётся множество лекарей, падких на укрываемые тобою язвы».
Завершалось же письмо так: «Несмотря на всю мою суть, требующую немедленно бросить всё и мчаться к столице, я выступаю через два дня, в течении которых планирую собрать хоть сколько-то войска. Не вздумай препятствовать мне, отец, каким я думал звать тебя когда-то. Займись лучше сбором всех доступных ресурсов – людских и скарба. Тем ты поспособствуешь выторговыванию себе приговора, описанного мной выше с позором гражданской казни, но не с несмываемым ужасом казни физической. 6-ое число, Кустар В., некогда жаждавший подписываться твоим сыном».
Постаревший сверх бессонных кругов Инокен тихо шептал:
–– Он нас погубит! О, о судьба! О, о Габривия!..
Несколько минут он сидел молча во мраке рабочего кабинета, после же зажег камин и выбросил в него конверт от письма, в шторме мыслей спутав его с самим письмом, отчего оно и дошло до нас в целости. После же отвернулся и сжал кулаки.
–– До Мафора ты не доберешься.
С этими словами человек, назначенный главой обороны своим заместителем и сборщиком резервных сил, надел кольчугу и попросту скрылся, бросив на произвол город, людей, саму свою дочь, чтобы решить одно своё мелочное, личное дело.
Так и не доискавшись досточтимого гражданина Инокена Вестерна, сбор добровольцев было решено начать без него. Его полномочия, им же самим столь долго выпрашиваемые, Колен Барнс передал гражданину не менее досточтимому и значительному, а именно – генералу Курту Пибади Бегсену. Курт Пибади приступил к новым обязанностям со всей ответственностью, какую только можно было от него ожидать – перепоручил это дело Фролу Паскудо, а себя попросил прописать в одной двери от рабочего кабинета бывшей красной мантии, чтобы, конечно, своевременно и полно информировать сенатора о ходе дел. Для Фрола Паскудо эта внезапная должность означало только одно – ему предстояло вновь покинуть столицу. За прошедшее время он пребывал в Мафоре почти безвылазно и потому эта необходимость, которую он, к несчастью, не мог в свою очередь тоже перепоручить, заставляла вновь вспомнить о жизни в седле, от которой капитан успел отвыкнуть. Как и все, получившие ведущее к оседлости назначение, он полагал себя теперь до смерти привязанным к рабочему месту.
Тем не менее Фрол оставался человеком с мозгами. Взявшись за дело, он почти мгновенно подчинил новым обязанностям всех младших по званиям, которым по штату полагалась лошадь. Полученный им приказ требовал мобилизации ввиду военной угрозы. Масштаб военной угрозы капитану не сообщался полностью; секретность была обусловлена военной тайной. Т.к. военная тайна, хоть и не предписывает, но подразумевает под собой секретность и подсудную ответственность, лейтенантам, высылаемым им по всей территории столичной провинции, Фрол сообщил информации ещё меньше, заявив при этом, что нужно во чтобы-то ни стало в текущую неделю обскакать всю провинцию.
Руководствуясь самыми общими указаниями, рекрутёры-вербовщики понеслись во весь опор вплоть до дальней воды, отмеченные на карте голубыми штрихами, а также и сквозь эти штрихи, напоминая скорей глашатаев-истериков. Всюду, где бы они не появлялись, их окружало кольцо людей, внутри которого они носились, едва сдерживая коней, стегая их по бокам и мордам с таким остервенением, выкрикивая при этом столько поспешных фраз, которые по-хорошему следовало сообщать, растолковывая наедине окрестным старостам, что вслед за облаками побоев и пыли (в порыве охватывавшего глашатаев душевного треволнения, плётками доставалось и случайным зевакам) из-под копыт вырывались тучи слухов разной степени достоверности. Поскольку любимым спортом любого народа является интерпретация услышанного от властей на свой лад, довольно скоро бесновалась уже вся провинция. Что происходило – было решительно непонятно в принципе, а из-за недомолвок (большая часть глашатаев влетала в село, била себя в грудь, кричала: «–– Добровольцев! Срочно! К Мафору!», на вопрос: «–– А что там?», отвечала то: «–– Ничего страшного!», то «–– Страшная смерть!», затем выпячивала глаза, и все понимали, что там что-то такое, что трудно даже вообразить) как на поверхности, так и в самой толще народных масс были отысканы тысячи неоспоримых причин сложившегося положения вокруг Мафора и каждый знал об этом лучше соседа. Одни говорили, что разбомблены орбитальные силы, другие толковали, что скорее всего силы Империи потерпели поражение где-то в далеких звёздах и теперь пытаются восполнить эти потери под предлогом смехотворного нападения на столицу (у придерживавшихся этой точки зрения основанья так думать были самые крепкие – их родственники, а уж они-то брехать не будут, служили помощникам носильщиков, которые раз в неделю видели пекарей, которые, в свою очередь поставляли хлеб важным купцам, а те, несомненно имевшие тесные связи с правительством если уж не напрямую, то на кривую, вели себя спокойно и весело и ни о каком разгроме никогда не слыхали), третьи утверждали, что сами видели, как глашатаи, объявляя о том, что всех добровольцев после победы освободят от повинности и снабдят землёй, в подтверждение столичной щедрости раздавали всем желающим эмалированные кружки. Самые деловитые же сходились во мнении, что в скором времени мёд и мука подорожают. В общем, не лежебокой была в то время народная мысль.
Масла в огонь подливали знамения. Никому не известно, было то или нет, однако просто народ перешёптывался, что в одну и колон ратуши города Дизмас – маленького каменного поселения в провинции Застоличная, лежащей по ту сторону от реки Хлитр и зажатого между парой холмов – во время грозы ударила молния, в Кферамирфе прошёл каменный дождь, а в доме одного из тамошних сенаторов закровоточила картина.
Подбадриваемые такими слухами, фермеры, тем не менее, потянулись к Мафору. По мере прибытия всё новых сил, выявился недостаток оружейной насыщенности новых подразделений и очень скоро в столице зачадили кузницы. Окрестности города, включая самые отдалённые поселения, вплоть до одноуличных деревень и лесопилок, состоявших из пилы да водного колеса, под руководством Фрола и Бегсена (Фрола – в большей степени, Бегсена – в микроскопической) превращались одну огромную снабженческую базу – жителей предместий переселяли, часто – просто на улицы, их дома использовали под вещевые и продовольственные склады.
В это же время за множество далеких переходов отсюда, недалеко от фамильной виллы рода Вакунастари свершилась очередная странность «Огненной войны», а если точнее – первая часть второй странности «Огненной войны».
VII
Кустар Вакунастари покинул виллу и перебрался в город, оставшись глухим к мольбам и стонам Прикола Андреича, нещадно терзаемого плотоядной тётушкой Квазаридонной-Экспедицией с, как начинало казаться дипломату, молчаливого согласия его старого друга. «Если это так,» –– думал, нервно сглатывая Прикол Андреич, прячась от Квазаридонны в одном из шкафов. –– «то в таком случае это доказывает только одной: несчастный друг мой Кустар на фоне неутешительных новостей о военных поражениях лишился сердца!». При всём уважении к Приколу Андреичу, прав он не был. Сердце у Кустара как раз оставалось. Именно его веления во многом и определили ход дальнейших событий.
Пронзаемый поминутно то любовной, то государственной болью, Кустар велел позвать двух сержантов, с которыми был давно знаком, а также Лушика. Отдав сержантам распоряжения, слуге он велел седлать коня, после чего покинул виллу.
Едва прибыв в город, он разослал в окрестные земли сообщения с призывом сбора вооружённого ополчения, которое, однако, несколько отличалось от громогласного крика, который выслушивали люди по ту сторону гор. В первую очередь Кустар Вакунастари, пускай и сосланный, но представитель знатного рода, густокровный гражданин Вечной Империи, человек, обличённый блеском медалей, которых на его груди было больше, чем звёзд, иссушавших планету Риам (как помнит каждый младенец, вокруг неё крутится восемь светил, уступающих ей в размерах и оттого каждая из них обречена притягиваться в бесконечном кружении), так вот Кустар Вакунастари каждое село посетил лично. Один, на лошади, не зная сна, от чего он два раза сваливался с седла, он носился от деревни к деревне, от посёлка к посёлку, собрания земледельцев и, больше того, беседовал с ними. Неслыханное снизошествие до мозолистых рук, до этой воды, набранной у канавы, как иные густокровные назвали бы их, намекая тем самым на то различие, какое имеет чистая кровь и вода, набранная у обочины осталось, однако никем не осмеянным: этому мешало одно незначительное обстоятельство – все иные густокровные граждане, за исключением Прикола Андреича, а также пары упомянутых ранее сержантов, входивших в Кустарову свиту, остались там, с той стороны Шайтана, отчасти сопя, склоняясь над картами, отчасти – уже разорванные Рамидами на куски. На удивление любому из них землепашцы, ремесленники, бочкары, мукомолы, случайные путники, шедший в поисках подаяния по пустым тропам – все эти люди, прижатые и без того не лёгкой судьбой и за редким исключением за всю свою жизнь не отдалявшиеся от своих деревень и полей далее, чем на ярмарку, отзывались на призыв Кустара в полом составе. Его речь, возвышенная, подошедшая бы скорее великосветскому разговору или беседе в кругу межпланетарных промышленников, понималась их сморщенным ухом. Реагировали они не многословно: когда, к примеру, он обрисовывал им по зачитанным до дыр сводкам, которые помнил наизусть то, насколько существенный удар был нанесён столице в этом или ином сражении, когда, рассказывая о сожжённых полях объяснял, насколько каждое из них ослабляло положение всей провинции в целом, они молча кивали, поводя губами. Лишь изредка слышалось, как некоторые особо заросшие мужички, взявшись за усы, говорили: «–– Крепко!..».
О существовании Мафора, о том, что это столица, от силы знал дай три жены каждый десятый. Спасать его вызывались все. Немногие просили отпустить их проститься с семьями. Кустар кивал, говорил, куда следует подходить после и, стегнув коня, уносился далее. Пока он скакал к отдалённой деревне, запущённый им механизм голосов, работавший, в общем-то, на тех же принципах, что и запущенный подчинёнными Фрола, распространял известие о сборе по ближайшим сёлам и таким образом в конечном итоге за два ураганом пронёсшихся дня к городу Тмир – тому самому, об узкие улицы которого так много раз Кустар бился плечами. Всего стеклись около девятисот человек и ещё около двухсот авантюристов, большей частью мещан, имевших лошадь, какой-никакой скарб и желание заработать монетку при случае. Этого количества недоставало, но даже не малочисленность была основной проблемой Кустара. Ни у кого из собравшихся, кроме искателей приключений, не было оружия.
Провинция Пляс-пляши, в которой располагалась вилла рода Вакунастари, в отличии от Зашайтанной, оружейное производство в которой было распространено, на всём Большом Вулво славилось собираемыми с полей урожаями. Океаны ржи, точно отлитые из чистого золота, рыболовство (не в них, но в реках) и заготовка леса, свежая дичь, шерсть, лён – всё это собиралось, заготавливалось и хранилось здесь. Всё это также продавалось отсюда. В тот же Мафор в обычные годы большая часть припасов доставлялась сушей по кромке земли, ныне терзаемой не прекращавшимися набегами чудовищ после занятия ими заставы. Единственным достижением Колена Барнса как сперва красной мантии, а затем просто сенатора столицы была наладка поступления продовольствия морем, однако подобное мероприятие не могло похвастать большими объёмами. К тому же наличие сил на орбите заставляли бывшую красную мантию действовать скрытно, стараясь привлечь как можно меньше внимания, иначе мог быть поднят вполне резонный о его профпригодности. Результатом данной теневой деятельности явилась неполная загрузка столичных складов. Уничтожение полей в разных частях провинции, по существу, оказавшейся отрезанной от остальных, только ухудшило положение дел. Еды в Мафоре было не много, в отличии от оружия. Пляс-пляши же являла ироничный контраст. Вместо клинков и лазерных копей, рыцарских и легионерских доспехов, стальных и кожевенных мастерских провинция полнилась от фруктов и булок. В другое время – приятное обстоятельство, однако в описываемый период один земледелец заметил с горечью в голосе: «–– Что ж мы теперь, хлебом разве что в них станем кидать?».
Понимая сложившуюся ситуацию, Кустар скупил всё доступное снаряжение и вооружение за свои деньги руками Лушика. В те же два дня, что его хозяин находился в разъездах, выразивший столько же рвения Лушик успел подготовить для него всё, что требовалось, так что после того, как Кустар возвратился в Тмир, из самого обеспеченного гражданина провинции, он превратился в неимущего, восхищённо подводить глаза, слушая о судьбе которого могли бы только самые наивные и молодые девушки среднего достатка, излишне рьяно увлекающиеся романами. Купленное с трудом смогло покрыть основные нужды и далеко не
Несколько ниже нисколько не смягчавшийся Кустар добавлял: «О дочери не беспокойся. Она не повинна ни в том, что полюбила меня, ни также в том, что её отец – преступник, окостеневший в своих халатности и вседозволенности. На суде я лично предстану её защитником, если правосудие простит мне нарушение путевого запрета. Если же нет, то что ж – я и семья моя не настолько бедны, как тебе бы хотелось. Я найду для неё лучших законных защитников, как и для себя. Что-то подсказывает мне, что после победы найдётся множество лекарей, падких на укрываемые тобою язвы».
Завершалось же письмо так: «Несмотря на всю мою суть, требующую немедленно бросить всё и мчаться к столице, я выступаю через два дня, в течении которых планирую собрать хоть сколько-то войска. Не вздумай препятствовать мне, отец, каким я думал звать тебя когда-то. Займись лучше сбором всех доступных ресурсов – людских и скарба. Тем ты поспособствуешь выторговыванию себе приговора, описанного мной выше с позором гражданской казни, но не с несмываемым ужасом казни физической. 6-ое число, Кустар В., некогда жаждавший подписываться твоим сыном».
Постаревший сверх бессонных кругов Инокен тихо шептал:
–– Он нас погубит! О, о судьба! О, о Габривия!..
Несколько минут он сидел молча во мраке рабочего кабинета, после же зажег камин и выбросил в него конверт от письма, в шторме мыслей спутав его с самим письмом, отчего оно и дошло до нас в целости. После же отвернулся и сжал кулаки.
–– До Мафора ты не доберешься.
С этими словами человек, назначенный главой обороны своим заместителем и сборщиком резервных сил, надел кольчугу и попросту скрылся, бросив на произвол город, людей, саму свою дочь, чтобы решить одно своё мелочное, личное дело.
***
Так и не доискавшись досточтимого гражданина Инокена Вестерна, сбор добровольцев было решено начать без него. Его полномочия, им же самим столь долго выпрашиваемые, Колен Барнс передал гражданину не менее досточтимому и значительному, а именно – генералу Курту Пибади Бегсену. Курт Пибади приступил к новым обязанностям со всей ответственностью, какую только можно было от него ожидать – перепоручил это дело Фролу Паскудо, а себя попросил прописать в одной двери от рабочего кабинета бывшей красной мантии, чтобы, конечно, своевременно и полно информировать сенатора о ходе дел. Для Фрола Паскудо эта внезапная должность означало только одно – ему предстояло вновь покинуть столицу. За прошедшее время он пребывал в Мафоре почти безвылазно и потому эта необходимость, которую он, к несчастью, не мог в свою очередь тоже перепоручить, заставляла вновь вспомнить о жизни в седле, от которой капитан успел отвыкнуть. Как и все, получившие ведущее к оседлости назначение, он полагал себя теперь до смерти привязанным к рабочему месту.
Тем не менее Фрол оставался человеком с мозгами. Взявшись за дело, он почти мгновенно подчинил новым обязанностям всех младших по званиям, которым по штату полагалась лошадь. Полученный им приказ требовал мобилизации ввиду военной угрозы. Масштаб военной угрозы капитану не сообщался полностью; секретность была обусловлена военной тайной. Т.к. военная тайна, хоть и не предписывает, но подразумевает под собой секретность и подсудную ответственность, лейтенантам, высылаемым им по всей территории столичной провинции, Фрол сообщил информации ещё меньше, заявив при этом, что нужно во чтобы-то ни стало в текущую неделю обскакать всю провинцию.
Руководствуясь самыми общими указаниями, рекрутёры-вербовщики понеслись во весь опор вплоть до дальней воды, отмеченные на карте голубыми штрихами, а также и сквозь эти штрихи, напоминая скорей глашатаев-истериков. Всюду, где бы они не появлялись, их окружало кольцо людей, внутри которого они носились, едва сдерживая коней, стегая их по бокам и мордам с таким остервенением, выкрикивая при этом столько поспешных фраз, которые по-хорошему следовало сообщать, растолковывая наедине окрестным старостам, что вслед за облаками побоев и пыли (в порыве охватывавшего глашатаев душевного треволнения, плётками доставалось и случайным зевакам) из-под копыт вырывались тучи слухов разной степени достоверности. Поскольку любимым спортом любого народа является интерпретация услышанного от властей на свой лад, довольно скоро бесновалась уже вся провинция. Что происходило – было решительно непонятно в принципе, а из-за недомолвок (большая часть глашатаев влетала в село, била себя в грудь, кричала: «–– Добровольцев! Срочно! К Мафору!», на вопрос: «–– А что там?», отвечала то: «–– Ничего страшного!», то «–– Страшная смерть!», затем выпячивала глаза, и все понимали, что там что-то такое, что трудно даже вообразить) как на поверхности, так и в самой толще народных масс были отысканы тысячи неоспоримых причин сложившегося положения вокруг Мафора и каждый знал об этом лучше соседа. Одни говорили, что разбомблены орбитальные силы, другие толковали, что скорее всего силы Империи потерпели поражение где-то в далеких звёздах и теперь пытаются восполнить эти потери под предлогом смехотворного нападения на столицу (у придерживавшихся этой точки зрения основанья так думать были самые крепкие – их родственники, а уж они-то брехать не будут, служили помощникам носильщиков, которые раз в неделю видели пекарей, которые, в свою очередь поставляли хлеб важным купцам, а те, несомненно имевшие тесные связи с правительством если уж не напрямую, то на кривую, вели себя спокойно и весело и ни о каком разгроме никогда не слыхали), третьи утверждали, что сами видели, как глашатаи, объявляя о том, что всех добровольцев после победы освободят от повинности и снабдят землёй, в подтверждение столичной щедрости раздавали всем желающим эмалированные кружки. Самые деловитые же сходились во мнении, что в скором времени мёд и мука подорожают. В общем, не лежебокой была в то время народная мысль.
Масла в огонь подливали знамения. Никому не известно, было то или нет, однако просто народ перешёптывался, что в одну и колон ратуши города Дизмас – маленького каменного поселения в провинции Застоличная, лежащей по ту сторону от реки Хлитр и зажатого между парой холмов – во время грозы ударила молния, в Кферамирфе прошёл каменный дождь, а в доме одного из тамошних сенаторов закровоточила картина.
Подбадриваемые такими слухами, фермеры, тем не менее, потянулись к Мафору. По мере прибытия всё новых сил, выявился недостаток оружейной насыщенности новых подразделений и очень скоро в столице зачадили кузницы. Окрестности города, включая самые отдалённые поселения, вплоть до одноуличных деревень и лесопилок, состоявших из пилы да водного колеса, под руководством Фрола и Бегсена (Фрола – в большей степени, Бегсена – в микроскопической) превращались одну огромную снабженческую базу – жителей предместий переселяли, часто – просто на улицы, их дома использовали под вещевые и продовольственные склады.
В это же время за множество далеких переходов отсюда, недалеко от фамильной виллы рода Вакунастари свершилась очередная странность «Огненной войны», а если точнее – первая часть второй странности «Огненной войны».
VII
Кустар Вакунастари покинул виллу и перебрался в город, оставшись глухим к мольбам и стонам Прикола Андреича, нещадно терзаемого плотоядной тётушкой Квазаридонной-Экспедицией с, как начинало казаться дипломату, молчаливого согласия его старого друга. «Если это так,» –– думал, нервно сглатывая Прикол Андреич, прячась от Квазаридонны в одном из шкафов. –– «то в таком случае это доказывает только одной: несчастный друг мой Кустар на фоне неутешительных новостей о военных поражениях лишился сердца!». При всём уважении к Приколу Андреичу, прав он не был. Сердце у Кустара как раз оставалось. Именно его веления во многом и определили ход дальнейших событий.
Пронзаемый поминутно то любовной, то государственной болью, Кустар велел позвать двух сержантов, с которыми был давно знаком, а также Лушика. Отдав сержантам распоряжения, слуге он велел седлать коня, после чего покинул виллу.
Едва прибыв в город, он разослал в окрестные земли сообщения с призывом сбора вооружённого ополчения, которое, однако, несколько отличалось от громогласного крика, который выслушивали люди по ту сторону гор. В первую очередь Кустар Вакунастари, пускай и сосланный, но представитель знатного рода, густокровный гражданин Вечной Империи, человек, обличённый блеском медалей, которых на его груди было больше, чем звёзд, иссушавших планету Риам (как помнит каждый младенец, вокруг неё крутится восемь светил, уступающих ей в размерах и оттого каждая из них обречена притягиваться в бесконечном кружении), так вот Кустар Вакунастари каждое село посетил лично. Один, на лошади, не зная сна, от чего он два раза сваливался с седла, он носился от деревни к деревне, от посёлка к посёлку, собрания земледельцев и, больше того, беседовал с ними. Неслыханное снизошествие до мозолистых рук, до этой воды, набранной у канавы, как иные густокровные назвали бы их, намекая тем самым на то различие, какое имеет чистая кровь и вода, набранная у обочины осталось, однако никем не осмеянным: этому мешало одно незначительное обстоятельство – все иные густокровные граждане, за исключением Прикола Андреича, а также пары упомянутых ранее сержантов, входивших в Кустарову свиту, остались там, с той стороны Шайтана, отчасти сопя, склоняясь над картами, отчасти – уже разорванные Рамидами на куски. На удивление любому из них землепашцы, ремесленники, бочкары, мукомолы, случайные путники, шедший в поисках подаяния по пустым тропам – все эти люди, прижатые и без того не лёгкой судьбой и за редким исключением за всю свою жизнь не отдалявшиеся от своих деревень и полей далее, чем на ярмарку, отзывались на призыв Кустара в полом составе. Его речь, возвышенная, подошедшая бы скорее великосветскому разговору или беседе в кругу межпланетарных промышленников, понималась их сморщенным ухом. Реагировали они не многословно: когда, к примеру, он обрисовывал им по зачитанным до дыр сводкам, которые помнил наизусть то, насколько существенный удар был нанесён столице в этом или ином сражении, когда, рассказывая о сожжённых полях объяснял, насколько каждое из них ослабляло положение всей провинции в целом, они молча кивали, поводя губами. Лишь изредка слышалось, как некоторые особо заросшие мужички, взявшись за усы, говорили: «–– Крепко!..».
О существовании Мафора, о том, что это столица, от силы знал дай три жены каждый десятый. Спасать его вызывались все. Немногие просили отпустить их проститься с семьями. Кустар кивал, говорил, куда следует подходить после и, стегнув коня, уносился далее. Пока он скакал к отдалённой деревне, запущённый им механизм голосов, работавший, в общем-то, на тех же принципах, что и запущенный подчинёнными Фрола, распространял известие о сборе по ближайшим сёлам и таким образом в конечном итоге за два ураганом пронёсшихся дня к городу Тмир – тому самому, об узкие улицы которого так много раз Кустар бился плечами. Всего стеклись около девятисот человек и ещё около двухсот авантюристов, большей частью мещан, имевших лошадь, какой-никакой скарб и желание заработать монетку при случае. Этого количества недоставало, но даже не малочисленность была основной проблемой Кустара. Ни у кого из собравшихся, кроме искателей приключений, не было оружия.
Провинция Пляс-пляши, в которой располагалась вилла рода Вакунастари, в отличии от Зашайтанной, оружейное производство в которой было распространено, на всём Большом Вулво славилось собираемыми с полей урожаями. Океаны ржи, точно отлитые из чистого золота, рыболовство (не в них, но в реках) и заготовка леса, свежая дичь, шерсть, лён – всё это собиралось, заготавливалось и хранилось здесь. Всё это также продавалось отсюда. В тот же Мафор в обычные годы большая часть припасов доставлялась сушей по кромке земли, ныне терзаемой не прекращавшимися набегами чудовищ после занятия ими заставы. Единственным достижением Колена Барнса как сперва красной мантии, а затем просто сенатора столицы была наладка поступления продовольствия морем, однако подобное мероприятие не могло похвастать большими объёмами. К тому же наличие сил на орбите заставляли бывшую красную мантию действовать скрытно, стараясь привлечь как можно меньше внимания, иначе мог быть поднят вполне резонный о его профпригодности. Результатом данной теневой деятельности явилась неполная загрузка столичных складов. Уничтожение полей в разных частях провинции, по существу, оказавшейся отрезанной от остальных, только ухудшило положение дел. Еды в Мафоре было не много, в отличии от оружия. Пляс-пляши же являла ироничный контраст. Вместо клинков и лазерных копей, рыцарских и легионерских доспехов, стальных и кожевенных мастерских провинция полнилась от фруктов и булок. В другое время – приятное обстоятельство, однако в описываемый период один земледелец заметил с горечью в голосе: «–– Что ж мы теперь, хлебом разве что в них станем кидать?».
Понимая сложившуюся ситуацию, Кустар скупил всё доступное снаряжение и вооружение за свои деньги руками Лушика. В те же два дня, что его хозяин находился в разъездах, выразивший столько же рвения Лушик успел подготовить для него всё, что требовалось, так что после того, как Кустар возвратился в Тмир, из самого обеспеченного гражданина провинции, он превратился в неимущего, восхищённо подводить глаза, слушая о судьбе которого могли бы только самые наивные и молодые девушки среднего достатка, излишне рьяно увлекающиеся романами. Купленное с трудом смогло покрыть основные нужды и далеко не
