Замороженный к описываемому периоду в звании и орденах, допрашиваемый без счёта, полковник всё ещё держался, как гвоздь, как стальной гвоздь, как самый стальной гвоздь из самых стальных гвоздей... Так, во всяком случае о нём доносили. И тем не менее даже полковник пошатнулся, узнав ужасающие подробности произошедшего...
После разгрома орбитальных сил у деревни Кучача, резервно-мобилизационные силы Вечной Империи спешно стягивались и реорганизовывались. Поскольку генерал Бегсен дипломатично самоустранился ото всех незначительных дел, как то вопросы налаживания продовольственного снабжения и обмундирования, учёта и обучения военному дело, всеми этими процессами руководил капитан Фрол – именно так теперь именовался Паскудо. Он очень осунулся, на всех смотрел, как на кровать и клонился вперед не столько даже от рабочей бессонницы, сколько от тяжести связных амулетов, которые на его шее было без счёта; так он поддерживал связь со всеми полками, формировавшимися в городе и за его пределами. Военных, размещавшихся в городе, он собственноножно обходил с проверками и предписаниями, следил за тем, чтоб новички обучались владеть поступавшим оружием, чтобы последнее не пропивалось, чтобы на всех хватало квартир, чтобы архитекторы, приписанные на стены, находились на этих самых стенах и занимались их укреплением, а не заходили в квартиры к новоприбывшим с советами, за каким углом в случае желания можно продать оружие и немножко кутнуть, вместо того, чтобы обучаться искусству владения сталью. Под его руководством с городом и людьми происходил процесс трансформации. Страх жителей плавно передавался легионерам, но так как они находились всё время вместе – на одних улицах и в крупном количестве – многочисленность помогала легионерам справляться с первичным страхом и, так сказать, сохранять себя в тонусе. Паника таким образом сперва рассеивалась, а после переплавлялась среди военных и жителей. Изо дня в день наблюдая за тем, как в столицу прибывают всё новые силы и принимая участие в их подготовке и оснащении, другими словами – вооружая военных собственными руками, горожане также делались боевитыми.
Комплектовавшаяся в городе новая армия численностью превосходила все предыдущие.
Вместе с ополчением прилегающих сёл, были также собраны дополнительные четыре тысячи рекрутов, плановый призыв которых должны состояться только через пять лет. Это повлекло за собой значительное омоложение вооружённых рядов и обернулось известными прорехами в дисциплине, Фролом Паскудо, впрочем, умело залатанных. Да, несколько витрин было разбито, несколько румяных несостоявшихся жён было испорчено, но вместе с тем молодой возраст придал свежих сил военной машине, поизносившейся в последних боях.
Одновременно с этим, защита города простёрла руки над тюрьмами: было призвано до тысячи заключённых, переступивших закон не самым широким шагом. Условия им были обещаны без смеха значительные: снятье повинностей, восстановление прав, пересмотр дел, двойная оплата за каждый день, проведённых в боях (на этот пункт внимание тактично не акцентировали), выплаты по которой должны были начаться после завершения боевых действий (об этом пункте вообще не сообщалось), обильное питание, земельные наделы на освобождённых территориях, возможность присваивать имущество, нажитое во время похода, а также прочие дары, на которые государство особенно щедро в тех случаях, когда твёрдо уверено в том, что по прошествии срока исполнять их будет не перед кем – все заключённые были записаны в передовые позиции, о чём, однако, им сообщили.
Немногочисленные пополнения пришлись и на инопланетных, и даже на иностранно-инопланетных добровольцев – в ряды оборонительного корпуса вступили две сотни космических гостей столицы, в основном – низших чинов самых разных посольств, привлечённых под сень покоившихся на плечах штыков как соображениями долга, совести и романтизма, так и вполне карьерным расчётом, что, как известно, довольно часть служит благородным трамплином на пути свершения подвигов.
Из-за того, что армия собиралась самая разно-народная и разновозрастная, словно бы склеиваемая из разных черепков, в условиях постоянно подогреваемого ощущенья опасности, происходило удивительное смешение человеческих лиц в обществе, обычно столь ворчливом и чёрством. Иностранные и заорбитальные граждане ходили среди кварталов, сверкая усами, а во время подготовки ходили среди добровольцев, осужденных и молодняка. Несколько краж, пресечённых совместно, содействовали укрепленью сплочённости лучше любых манёвров шагистики. На перекрёстках разных кварталов, независимо от их финансового состояния, по вечерам возникали объединения, прозванные жителями «клиньями». В них, облепив этой фигурой угол одного дома, вместе стояли стражи и новоприбывшие, бывшие казнокрады и нынешние хранители сургуча. Беседуя ли о чём-то промеж себя, глядя на то, как вода, цвета глины, течёт по канализационным зобам прочь от нищих жилищ, или же подкармливая детей этих самых нищих, отцы которых состояли с ними в одном ополчении; исполняя ли пронзительные любовные песни под сенью заветного балкона, нередко сопровождаемые подробными инструкциями любви, составляемыми тут же, на месте, стоявшими рядом друзьями и транслируемые жестами или в задумчивости глядя на звёзды, потягивая из общей трубки сизый дымок, все эти люди прилипали друг к другу, в то время как государственный механизм был слишком занят собственной обороной, чтобы их ссорить. Близость смерти, сознание потенциально-возможной гибели, угнетающей действует на девять организмов из десяти (десятый не является здесь исключением, он попросту это уже пережил, либо же является душевно больным (из этих получаются отменные войны)) и потому многие военные смотрели хмуро, однако один человек вселял улыбку в солдат. Это был Орест Красная Перчатка.
За короткое время, минувшее с разгрома у Кучачи, получивший майора Орест изменился сильнее, чем за все два года шедшей компании. Осознав всю серьёзность сложившегося положения и переживая за его потенциальный исход, майор решил полностью посвятить себя делу защиты мирных граждан, в связи с чем решился на операцию по модернизированию. Он имплантировал себе сварочные железы, автоматически выпрыскивавшие в глаза спрей в момент ослепительной вспышки, отражая её и экранирую хрусталик, что в теории позволяло видеть сквозь свет объятий стальных клинков. Кроме того, он раскроил себе череп, внедрив в него трёхсторонне-направленный циркулярный кромсатель – устройство в виде трёх стальных ирокезов, напоминающих диски пил, возвышавшихся над линией головы из её недр примерно на пять фаланг и смотрящих вправо, влево и посередине, служащее цели превратить голову в универсальное оружие. Оно использовалось в виде острейшего инструмента, вонзив который в тело, можно было без труда уничтожить доспех или перерубить мясо и кости. В дополнении же с усилителем шеи, носитель кромсателя превращался в стального быка, баданье которого могло закончиться для противника смертельно.
Будучи раз заведённым, кромсатель не мог быть выключен и потому о приближении Ореста узнавали задолго до, по тихому гулу холостого хода пил, прокручивавшихся внутри голове вплоть до переносицы. Все улыбались, видя его таким, да и он сам улыбался на их улыбки. Несколько дней, направляемые общим усилием Фрола, Мафор готовился к появленью врага.
Весть о приближении сил Лактамора Пакета на критический для столицы рубеж сперва пришла вместе с воронами, которые, обессиленные воздушным бегством от ужаснувшего их кошмара, прилетели со стороны Кучачи и стали падать на тротуары в количестве, превосходившем число флюгеров в городе. Зрелище разбивающихся, в безмолвии открывающих клювы птиц на многих горожан и, в особенности на горожанок, произвело пугающее воздействие. Понимая всё это, Колен Барнс, для поднятия боевого духа жителей города, решил провести публичную присягу легионеров. На рассвете следующего дня, под ставший редким, но всё ещё не прекратившийся пернатый ливень, все новообразованные полки и легионы были выведены в поле перед городом и в полной торжественности приняты в состав континентальных сил Вечной Империи. Среди прочего, их клятва отличалась от обычной, публичным свидетельством не отступать перед лицом врагом, не обращаться в бегство, как бы оно не казалось спасительным, а также во что бы то ни стало не пустить в город отродья Тёмных богов. Сразу по завершении церемонии, пол всеобщее ликование граждан, началось выступление армии в поход.
На этот раз командование над сухопутными силами принял на себя лично Колен Барнс. Это был шаг столько же смелый, сколько сомнительный, в том отношении, что Колен Барнс в военном деле смыслил разве только больше, чем Курт Пибади Бегсен. Однако такое решение было продиктовано необходимостью. При всей лояльности, Курт Пибади показал себя человеком весьма обтекаемых полководческих дарований. Инокен Вестерн вовсе пропал, не оставив по себе никакой ясности. Избрав столь ответственный момент для исчезновения, он, очевидно надеясь при этом на свою близость к Барнсу, не мог бы поверить, узнав, что его зять велел открыть на него уголовное дело о возможной измене. Вообще Колен Барнс за последние две недели претерпел несколько значительных изменений. Оставив после ряда поражений свой моцион и отослав от себя всех ценных советников, типа Курта Пибади, он, с помощью только Фрола Паскудо, стал постепенно, но спешно вникать в нужды армии, узнавая попутно о её проблемах. Никогда бы в жизни Колен Барнс не подумал бы, что в одной области может существовать столько проблем. Легионеры-призывники были не обуты. Он распоряжался, чтоб их обули, ему докладывали: легионеры обуты. Затем приходила новость, что они не накормлены. Он распоряжался по этой части и этот момент вроде рассасывался. Некоторое время спустя приходило несколько запросов на жильё. Колен Барнс начинал думать на этот счёт, однако в этот момент приходило известие о том, что часть легионеров обута, однако не в том значении: под разным предлогом предназначавшаяся им обувь всплывала в тех или иных лавках. Инспекция по спекуляции не успевала покинуть кабинет, как выяснялось, что с остальной обувью тоже не всё гладко. Кто-то не успел её получить, кто-то, по дурости, проиграл обувь в карты, кто-то, по доброте душевной отдал её бедным детям, а кто-то свои башмаки сварил, т.к. ситуация с едой обстояла не лучше. Барнс назначал совещание по вопросам пищи, оно собиралось (присутствовал Фрол и фермеры), высказывало предложения. Тут возвращались инспектора, докладывавшие о том, что воров-маркитантов, уже два часа как видели за городом. От одного/двух фермеров следовало замечание на тему того, как оперативно воры засверкали пятками, на что инспектора замечали, что это не удивительно, в казённых-то сапогах. Случаев, подобных этому, были сотни, как и докладов и новостей, и потому возглавивший армию Барнс был даже рад тому, что войско наконец снимается с якоря. Город же он оставлял под руководством Сената. Его отсутствие в Сенате могло сколько угодно оскорблять вечно оскорблённое самолюбие древних родов, главным спортом которых что тогда, что сейчас являлись упражнение в выкрикивании указаний своей древности и густокровности – за десять лет службы Колен успел перебывать на всех приёмах и вечерах во всех возможных последовательностях, так и эдак стремясь не оскорбить того или иного лица. Напрасно! Так и эдак те или иные лица были оскорблены. Они оскорблялись всегда, чтобы Колен не делал: посещал он семейство одного сенатора, другое вменяло ему, за глаза, конечно, что он предпочёл им тех; он посещал обидевшихся – от этой новости трепетали иные и так о бесконечности.
Передовые офицеры седлали коней.
Пройдя за два года под сотню переходов, во многом только за тем, чтобы, ввязавшись в сражение с мутным исходом, в последний момент потерять всё и отходить, спасая остатки армии, они тем не менее, всё с той же уверенностью сидели в седлах, хотя их профили и немного осунулись. Тем не менее, команды подавались с пламеневшей энергией – все капитаны, прошедшие ни один бой этой войны, которая изначально казалась кампанией, со скоростью коршунов носились между зыбких колонн, только что встававших в строй легионеров. Здесь были все – Суасрот, Шаотон, Оливер Асгер Второй, Орест Красная Перчатка и Фрол Паскудо. Суасрот был в своём старом доспехе с песочным медальоном и следами дано отгремевших битв; Шаотон внедрил в доспех усилители. Оливер Асгер Второй разжился золотистым плащом для последнего выхода, ибо, имея перед глазами те силы, что шли теперь в бой, в том числе и под его командованием и, что было гораздо важнее, не наблюдая в рядах континентального корпуса ни одного Курта Пибади, он был уверен, что на этот раз бой им предстоит действительно последний. Орест же одел старую форму, с сожалением оставив стражникам до востребования шлем, не налезающий на голову из-за кромсателя. Теперь этот шлем является экспонатом музея обороны Мафора.
Из всех офицеров, по-настоящему в новый костюм облачился только Фрол. На нём был крепчайший нагрудник из сплава чисмора и гвелбетовых примесей, покрывавших его тело в два последовательно наложенных слоя брони. Под воротом шлема горела панель жизнеобеспечения – в отверстия, стилизованные под кресты просвечивал ясный голубой свет. На правой ноге покоилась шпага с рукояткой, стилизованной под метеор. Помимо шпаги, Фрол Паскудо был вооружён когтём-тонфой, выезжающим из устройства возле локтя. За рукоять тонфы можно было держаться, тогда как лезвием двусторонне-заточенного когтя, в которое она переходило сразу же за границей перчаток, можно было косить врагов, как косой. Шлем же Фрола Пакудо был настоящим произведеньем искусства: невысокий и строгий, состоявший из минимального количества деталей, он блистал в лучах Калпариса, точно инкрустация.
Легионеры и рыцари вооружены были стандартно – снаряжение для них взяли со складов, а для новоприбывших и той части воинов, которым в силу тех или иных причин снаряжения не досталось, кузнецы в спешке ковали доспехи, подгонка которых продолжалась до последнего момента и в том числе прямо на марше (кузнецы шли за клиентами, на ходу прилаживая последние пластины и вправляя заклёпки). Рыцарей было около пяти сотен, большей частью из окрестных поместий, городской знати и инопланетных посольств. Гарнизонных рыцарей был по минимуму – их поглотили сражения последних двух лет. Рыцарские кони были снаряжены и вооружены по форме – их спины и конечности прикрывали бронированные попоны, а на их копытах виднелись кастеты-копыта.
Армия шла. Неумело, с огрехами, под постоянный и спешный топот копыт, непрерывающийся крик офицеров и изнурённое дыханье молодых воинов, ещё не привыкших к маршу, однако шла, неся в своём сердце запечатанное обещание, данное жителям. Армия шла.
Идти ей оставалось совсем недолго – неделю назад серыми был пройден указатель «Мафор 20». За прошедший период они дважды могли дойти до столицы и Колен Барнс, впервые лишившийся военных обхождений Курта Пибади Бегсена, с удивлением осознал, что эта задержка не могла быть случайной. В очередной раз враг, являвшийся плодом смерти и хитрости, замышлял непонятный коварный план.
После разгрома орбитальных сил у деревни Кучача, резервно-мобилизационные силы Вечной Империи спешно стягивались и реорганизовывались. Поскольку генерал Бегсен дипломатично самоустранился ото всех незначительных дел, как то вопросы налаживания продовольственного снабжения и обмундирования, учёта и обучения военному дело, всеми этими процессами руководил капитан Фрол – именно так теперь именовался Паскудо. Он очень осунулся, на всех смотрел, как на кровать и клонился вперед не столько даже от рабочей бессонницы, сколько от тяжести связных амулетов, которые на его шее было без счёта; так он поддерживал связь со всеми полками, формировавшимися в городе и за его пределами. Военных, размещавшихся в городе, он собственноножно обходил с проверками и предписаниями, следил за тем, чтоб новички обучались владеть поступавшим оружием, чтобы последнее не пропивалось, чтобы на всех хватало квартир, чтобы архитекторы, приписанные на стены, находились на этих самых стенах и занимались их укреплением, а не заходили в квартиры к новоприбывшим с советами, за каким углом в случае желания можно продать оружие и немножко кутнуть, вместо того, чтобы обучаться искусству владения сталью. Под его руководством с городом и людьми происходил процесс трансформации. Страх жителей плавно передавался легионерам, но так как они находились всё время вместе – на одних улицах и в крупном количестве – многочисленность помогала легионерам справляться с первичным страхом и, так сказать, сохранять себя в тонусе. Паника таким образом сперва рассеивалась, а после переплавлялась среди военных и жителей. Изо дня в день наблюдая за тем, как в столицу прибывают всё новые силы и принимая участие в их подготовке и оснащении, другими словами – вооружая военных собственными руками, горожане также делались боевитыми.
Комплектовавшаяся в городе новая армия численностью превосходила все предыдущие.
Вместе с ополчением прилегающих сёл, были также собраны дополнительные четыре тысячи рекрутов, плановый призыв которых должны состояться только через пять лет. Это повлекло за собой значительное омоложение вооружённых рядов и обернулось известными прорехами в дисциплине, Фролом Паскудо, впрочем, умело залатанных. Да, несколько витрин было разбито, несколько румяных несостоявшихся жён было испорчено, но вместе с тем молодой возраст придал свежих сил военной машине, поизносившейся в последних боях.
Одновременно с этим, защита города простёрла руки над тюрьмами: было призвано до тысячи заключённых, переступивших закон не самым широким шагом. Условия им были обещаны без смеха значительные: снятье повинностей, восстановление прав, пересмотр дел, двойная оплата за каждый день, проведённых в боях (на этот пункт внимание тактично не акцентировали), выплаты по которой должны были начаться после завершения боевых действий (об этом пункте вообще не сообщалось), обильное питание, земельные наделы на освобождённых территориях, возможность присваивать имущество, нажитое во время похода, а также прочие дары, на которые государство особенно щедро в тех случаях, когда твёрдо уверено в том, что по прошествии срока исполнять их будет не перед кем – все заключённые были записаны в передовые позиции, о чём, однако, им сообщили.
Немногочисленные пополнения пришлись и на инопланетных, и даже на иностранно-инопланетных добровольцев – в ряды оборонительного корпуса вступили две сотни космических гостей столицы, в основном – низших чинов самых разных посольств, привлечённых под сень покоившихся на плечах штыков как соображениями долга, совести и романтизма, так и вполне карьерным расчётом, что, как известно, довольно часть служит благородным трамплином на пути свершения подвигов.
Из-за того, что армия собиралась самая разно-народная и разновозрастная, словно бы склеиваемая из разных черепков, в условиях постоянно подогреваемого ощущенья опасности, происходило удивительное смешение человеческих лиц в обществе, обычно столь ворчливом и чёрством. Иностранные и заорбитальные граждане ходили среди кварталов, сверкая усами, а во время подготовки ходили среди добровольцев, осужденных и молодняка. Несколько краж, пресечённых совместно, содействовали укрепленью сплочённости лучше любых манёвров шагистики. На перекрёстках разных кварталов, независимо от их финансового состояния, по вечерам возникали объединения, прозванные жителями «клиньями». В них, облепив этой фигурой угол одного дома, вместе стояли стражи и новоприбывшие, бывшие казнокрады и нынешние хранители сургуча. Беседуя ли о чём-то промеж себя, глядя на то, как вода, цвета глины, течёт по канализационным зобам прочь от нищих жилищ, или же подкармливая детей этих самых нищих, отцы которых состояли с ними в одном ополчении; исполняя ли пронзительные любовные песни под сенью заветного балкона, нередко сопровождаемые подробными инструкциями любви, составляемыми тут же, на месте, стоявшими рядом друзьями и транслируемые жестами или в задумчивости глядя на звёзды, потягивая из общей трубки сизый дымок, все эти люди прилипали друг к другу, в то время как государственный механизм был слишком занят собственной обороной, чтобы их ссорить. Близость смерти, сознание потенциально-возможной гибели, угнетающей действует на девять организмов из десяти (десятый не является здесь исключением, он попросту это уже пережил, либо же является душевно больным (из этих получаются отменные войны)) и потому многие военные смотрели хмуро, однако один человек вселял улыбку в солдат. Это был Орест Красная Перчатка.
За короткое время, минувшее с разгрома у Кучачи, получивший майора Орест изменился сильнее, чем за все два года шедшей компании. Осознав всю серьёзность сложившегося положения и переживая за его потенциальный исход, майор решил полностью посвятить себя делу защиты мирных граждан, в связи с чем решился на операцию по модернизированию. Он имплантировал себе сварочные железы, автоматически выпрыскивавшие в глаза спрей в момент ослепительной вспышки, отражая её и экранирую хрусталик, что в теории позволяло видеть сквозь свет объятий стальных клинков. Кроме того, он раскроил себе череп, внедрив в него трёхсторонне-направленный циркулярный кромсатель – устройство в виде трёх стальных ирокезов, напоминающих диски пил, возвышавшихся над линией головы из её недр примерно на пять фаланг и смотрящих вправо, влево и посередине, служащее цели превратить голову в универсальное оружие. Оно использовалось в виде острейшего инструмента, вонзив который в тело, можно было без труда уничтожить доспех или перерубить мясо и кости. В дополнении же с усилителем шеи, носитель кромсателя превращался в стального быка, баданье которого могло закончиться для противника смертельно.
Будучи раз заведённым, кромсатель не мог быть выключен и потому о приближении Ореста узнавали задолго до, по тихому гулу холостого хода пил, прокручивавшихся внутри голове вплоть до переносицы. Все улыбались, видя его таким, да и он сам улыбался на их улыбки. Несколько дней, направляемые общим усилием Фрола, Мафор готовился к появленью врага.
Весть о приближении сил Лактамора Пакета на критический для столицы рубеж сперва пришла вместе с воронами, которые, обессиленные воздушным бегством от ужаснувшего их кошмара, прилетели со стороны Кучачи и стали падать на тротуары в количестве, превосходившем число флюгеров в городе. Зрелище разбивающихся, в безмолвии открывающих клювы птиц на многих горожан и, в особенности на горожанок, произвело пугающее воздействие. Понимая всё это, Колен Барнс, для поднятия боевого духа жителей города, решил провести публичную присягу легионеров. На рассвете следующего дня, под ставший редким, но всё ещё не прекратившийся пернатый ливень, все новообразованные полки и легионы были выведены в поле перед городом и в полной торжественности приняты в состав континентальных сил Вечной Империи. Среди прочего, их клятва отличалась от обычной, публичным свидетельством не отступать перед лицом врагом, не обращаться в бегство, как бы оно не казалось спасительным, а также во что бы то ни стало не пустить в город отродья Тёмных богов. Сразу по завершении церемонии, пол всеобщее ликование граждан, началось выступление армии в поход.
***
На этот раз командование над сухопутными силами принял на себя лично Колен Барнс. Это был шаг столько же смелый, сколько сомнительный, в том отношении, что Колен Барнс в военном деле смыслил разве только больше, чем Курт Пибади Бегсен. Однако такое решение было продиктовано необходимостью. При всей лояльности, Курт Пибади показал себя человеком весьма обтекаемых полководческих дарований. Инокен Вестерн вовсе пропал, не оставив по себе никакой ясности. Избрав столь ответственный момент для исчезновения, он, очевидно надеясь при этом на свою близость к Барнсу, не мог бы поверить, узнав, что его зять велел открыть на него уголовное дело о возможной измене. Вообще Колен Барнс за последние две недели претерпел несколько значительных изменений. Оставив после ряда поражений свой моцион и отослав от себя всех ценных советников, типа Курта Пибади, он, с помощью только Фрола Паскудо, стал постепенно, но спешно вникать в нужды армии, узнавая попутно о её проблемах. Никогда бы в жизни Колен Барнс не подумал бы, что в одной области может существовать столько проблем. Легионеры-призывники были не обуты. Он распоряжался, чтоб их обули, ему докладывали: легионеры обуты. Затем приходила новость, что они не накормлены. Он распоряжался по этой части и этот момент вроде рассасывался. Некоторое время спустя приходило несколько запросов на жильё. Колен Барнс начинал думать на этот счёт, однако в этот момент приходило известие о том, что часть легионеров обута, однако не в том значении: под разным предлогом предназначавшаяся им обувь всплывала в тех или иных лавках. Инспекция по спекуляции не успевала покинуть кабинет, как выяснялось, что с остальной обувью тоже не всё гладко. Кто-то не успел её получить, кто-то, по дурости, проиграл обувь в карты, кто-то, по доброте душевной отдал её бедным детям, а кто-то свои башмаки сварил, т.к. ситуация с едой обстояла не лучше. Барнс назначал совещание по вопросам пищи, оно собиралось (присутствовал Фрол и фермеры), высказывало предложения. Тут возвращались инспектора, докладывавшие о том, что воров-маркитантов, уже два часа как видели за городом. От одного/двух фермеров следовало замечание на тему того, как оперативно воры засверкали пятками, на что инспектора замечали, что это не удивительно, в казённых-то сапогах. Случаев, подобных этому, были сотни, как и докладов и новостей, и потому возглавивший армию Барнс был даже рад тому, что войско наконец снимается с якоря. Город же он оставлял под руководством Сената. Его отсутствие в Сенате могло сколько угодно оскорблять вечно оскорблённое самолюбие древних родов, главным спортом которых что тогда, что сейчас являлись упражнение в выкрикивании указаний своей древности и густокровности – за десять лет службы Колен успел перебывать на всех приёмах и вечерах во всех возможных последовательностях, так и эдак стремясь не оскорбить того или иного лица. Напрасно! Так и эдак те или иные лица были оскорблены. Они оскорблялись всегда, чтобы Колен не делал: посещал он семейство одного сенатора, другое вменяло ему, за глаза, конечно, что он предпочёл им тех; он посещал обидевшихся – от этой новости трепетали иные и так о бесконечности.
Передовые офицеры седлали коней.
Пройдя за два года под сотню переходов, во многом только за тем, чтобы, ввязавшись в сражение с мутным исходом, в последний момент потерять всё и отходить, спасая остатки армии, они тем не менее, всё с той же уверенностью сидели в седлах, хотя их профили и немного осунулись. Тем не менее, команды подавались с пламеневшей энергией – все капитаны, прошедшие ни один бой этой войны, которая изначально казалась кампанией, со скоростью коршунов носились между зыбких колонн, только что встававших в строй легионеров. Здесь были все – Суасрот, Шаотон, Оливер Асгер Второй, Орест Красная Перчатка и Фрол Паскудо. Суасрот был в своём старом доспехе с песочным медальоном и следами дано отгремевших битв; Шаотон внедрил в доспех усилители. Оливер Асгер Второй разжился золотистым плащом для последнего выхода, ибо, имея перед глазами те силы, что шли теперь в бой, в том числе и под его командованием и, что было гораздо важнее, не наблюдая в рядах континентального корпуса ни одного Курта Пибади, он был уверен, что на этот раз бой им предстоит действительно последний. Орест же одел старую форму, с сожалением оставив стражникам до востребования шлем, не налезающий на голову из-за кромсателя. Теперь этот шлем является экспонатом музея обороны Мафора.
Из всех офицеров, по-настоящему в новый костюм облачился только Фрол. На нём был крепчайший нагрудник из сплава чисмора и гвелбетовых примесей, покрывавших его тело в два последовательно наложенных слоя брони. Под воротом шлема горела панель жизнеобеспечения – в отверстия, стилизованные под кресты просвечивал ясный голубой свет. На правой ноге покоилась шпага с рукояткой, стилизованной под метеор. Помимо шпаги, Фрол Паскудо был вооружён когтём-тонфой, выезжающим из устройства возле локтя. За рукоять тонфы можно было держаться, тогда как лезвием двусторонне-заточенного когтя, в которое она переходило сразу же за границей перчаток, можно было косить врагов, как косой. Шлем же Фрола Пакудо был настоящим произведеньем искусства: невысокий и строгий, состоявший из минимального количества деталей, он блистал в лучах Калпариса, точно инкрустация.
Легионеры и рыцари вооружены были стандартно – снаряжение для них взяли со складов, а для новоприбывших и той части воинов, которым в силу тех или иных причин снаряжения не досталось, кузнецы в спешке ковали доспехи, подгонка которых продолжалась до последнего момента и в том числе прямо на марше (кузнецы шли за клиентами, на ходу прилаживая последние пластины и вправляя заклёпки). Рыцарей было около пяти сотен, большей частью из окрестных поместий, городской знати и инопланетных посольств. Гарнизонных рыцарей был по минимуму – их поглотили сражения последних двух лет. Рыцарские кони были снаряжены и вооружены по форме – их спины и конечности прикрывали бронированные попоны, а на их копытах виднелись кастеты-копыта.
Армия шла. Неумело, с огрехами, под постоянный и спешный топот копыт, непрерывающийся крик офицеров и изнурённое дыханье молодых воинов, ещё не привыкших к маршу, однако шла, неся в своём сердце запечатанное обещание, данное жителям. Армия шла.
Идти ей оставалось совсем недолго – неделю назад серыми был пройден указатель «Мафор 20». За прошедший период они дважды могли дойти до столицы и Колен Барнс, впервые лишившийся военных обхождений Курта Пибади Бегсена, с удивлением осознал, что эта задержка не могла быть случайной. В очередной раз враг, являвшийся плодом смерти и хитрости, замышлял непонятный коварный план.
