–– Чего ещё?! Какие обстоятельства? Вы за Мафор? Так он защищён вернее верного! Столица полнится от войска! Когда я выезжал...
Лицо Прикола Андреича неожиданно стало серьёзным. Глянув за тем, чтобы никто не увидел его движения, он незаметно вытащил из кармана свёрнутый трубкой листок и передал его Инокену.
–– Позвольте спросить, незнакомец. А как давно вы покидали Мафор?
Инокен не ответил, взяв в руки бумагу. Отойдя от Прикола Андреича под светильник-рожок, он стал читать, постепенно меняясь в лице и бледнея. К концу листка он с тоскливым выраженьем опустился на стул, не чувствуя того, что на лицо его легли потные пряди потерявшей форму. В сжатом листке были последние новости о недавнем сражении, гибели армии и, в частности, Колена Барнса.
–– Надеюсь, то, какими последствиями свершившееся грозит столице вы можете сами предположить.
Обессиленный, Вестерн ничего не ответил. Теперь его мысли занимали только две вещи: его глупый просчёт и его дочь, брошенная им не менее глупо.
Узнав от телепата о переходе через горы Кустара, Лактамор Пакет впервые за долгое время пришёл в дикую ярость, как часто бывает с любой живой сущностью, когда нечто непредвиденное неожиданно вмешивается в её тщательно выверенный и почти доведённый до финала план. «Ещё смертные, ещё!» –– Думал он. –– «Да сколько можно?! Два года прошло! Победы, победы!.. Потом поражение... Обман за обманом, взвешеннейшие комбинации, последний триумф, беззащитные стены... И чтобы что?! Чтобы очередной взбалмошный густокровный выскочка заново оттянул и без того неизбежное?!».
–– Идите, найдите и изорвите его!
Именно с этими словами он буквально швырнул в Кустара отрядом Йорига. Это неожиданное появление новых врагов вызвало у него фантомное ощущение приближающегося катаклизма и хоть Лактамор и убеждал себя в том, что силы, перебравшиеся через горы наверняка малочисленны, и что дорогу им преграждает океан яда, внутренне он почувствовал, что следует торопиться. В результате, он решил выступить на Мафор форсированным маршем, разделив собственные силы на две части и выслав вперёд отряд, возглавляемый Пунатвоем и даже, содрогаясь при этом от ярости, начал пытаться смириться с мыслью, что быть может именно Чёрному Перу суждено будет уничтожить город, тогда как он будет вынужден задерживать рвущихся к столице людей. Собственные силы, за исключением разве что ветеранов, он распустил, приказав им двигаться к Мафору как угодно, предавая огню всё, что горит, а подойдя к самим стенам, охватить город. Аналогичный приказ о всесожжении получил и Пунатвой, силы которого молниеносно устремились в погоню за отступающей горсткой недавно разбитой армии Барнса. Впрочем, то, что сейчас бежало обратно к Мафору нельзя было назвать даже остатками. Практически все, кроме капитана Шаотона, давно унёсшегося далеко вперёд, сворачивали на том или ином участке дороги, ведшим в родные сёла, стремясь укрыться там и скрывая лица руками, забыв или же делая вид, что забыли слова не так давно данных клятв. По сути, между Мафором и поднимавшейся за спиной Фрола Паскудо волной убийств, дыма и огня, никого не осталось кроме самого Фрола Паскудо.
Домчавшись до Валфара, он думал было заскочить к старым знакомым, с которыми воевал два года назад и от которых так легкомысленно открестился, но, свернув к холму, с которого открывался вид на предместья города, военный увидел снова ожившую реку людей, второй раз за два года вышедшую из панических берегов. Снова были повозки, крики и визги.
Легионеры же, два года назад, так храбро бившиеся под этими стенами, плюнув на всё ушли, узнав о том, что остававшийся на своей должности Купатий Купатиевич, увёл большую часть городского гарнизона на несколько переходов на восток, якобы по приказу из столицы, но на самом деле – для защиты собственного имения. Так информацию Фроу передал остановленный им местный житель. Замеченный Паскудо намеренно отставший легионер, лицо которого было залито яркой краской презрения и который уходил от города прочь, не желая повиноваться ничьим приказам, сплюнул под ноги.
–– Это неисправимое государство своё отжило! Не сделать ничего за два года войны! Пускай само? теперь себя спасает.
Опустив глаза, Фрол повернул коня к переправе, стремясь похоронить внутри вид ещё дрожавшего жизнью города. Он скакал всю ночь, добравшись к утру до моста. Со второй половины ночь наполнилась криками, а затем дымом, и крики не смолкали вплоть до зари.
Ощущая себя выжатым, как грязная половая тряпь, Фрол переехал по скрипучим доскам и остановился, глядя на мост, добраться до которого не было суждено никому из отступавших. Надолго задумавшись, он вдруг вспомнил о чём-то и обернувшись, кисло улыбнулся, поняв, что был прав. Позади, менее чем в восьмистах шагав виднелся Мафор, со стен которого ещё не сошли тени. В глаза ударил кровавый восход, вслед за которым пришёл переживший ночь дым, а вслед за дымом на краю горизонта по ту сторону реки стали чернеть не только полосы гари. Фрол подумал о том, чего в нём больше – мужества и совести или здравого смысла, и почти не колеблясь понял, что здравого смысла. Ну какой смысл было вставать за этот мост? Сколько он здесь продержится? Две минуты? И то многовато. «Нет» –– Подумал Фрол. –– «Не-ет».
Он подумал также о том, что было бы неплохо разрушить мост, но поздней передумал, рассудив, что убежать было бы ещё не хуже. «К тому же, они всегда могут пройти напрямик через реку. Чего им будет?». Отмахнувшись, он пришпорил коня и помчался дальше к столице, когда вдруг навстречу ему из прибрежных кустов вышел человек с потерянным видом. Его появление было столь неожиданным, что Фрол чуть было не сбил его с ног, а конь, с трудом полавировав мимо, не специально задел его хвостом по лицу.
–– Глаза раскрой, полудурок!
Выкрикнув это, он продолжил скакать, окончательно выбитый из колеи.
Орден Знаме?ния был основан около восьми тысяч лет назад магистром В. Альваресом Аль-Сухуми, с целью поиска Бога, защиты обездоленных и познания вечности. Как и любая организация, основанная людьми, члены ордена за время его существования неоднократно ловили друг другу на несоответствии декларируемых целей и реальных действий. Любой господь, людской ли или один из Тёмных Богов, как собственно, и абсолютно всё сверхъестественное, всегда притягивает к себе либо тех, у кого всё в порядке с материальным, либо тех, у кого в этом плане тотальный раздрай. Последние, понятное дело, в орден не принимались.
Добавить к имущественному цензу статусность и элемент закрытости, приобретённый за счёт людей, реально служивших делу несколько столетий назад, и готов манок для высшего общества. Так повелось, что у многих густокровных домов привычка числиться в этом ордене первенцем с определённого времени стала доброй традицией, которой старались не изменять.
Сыны разных домов нередко записывались в осенённые религиозным флёром ряды, чтобы встречаться с себе подобными, заводить выгодные знакомства, а после не раз использовать по службе и так, где придётся. К примеру, почтенным членом этого ордена числился незабвенный Курт Пибади Бегсен. При этом орден, как и многие подобные ему организации, в которых время давно уже выхолостило изначальный дух, всё ещё принимал в свои ряды романтично настроенных молодых личностей, не сильно скованных бедностью, ибо только на костях им подобных он ещё мог позволить себе заявлять о принадлежности к стройным рядам храбрецов и о преемственности военной славы. Именно таким – широко смотрящим на стеклянные фрески и был Зи?неп Строгий, пересёкший порог вербовочного пункта на планете Шир-Де триста восемьдесят лет назад с горящим сердцем и тонкой денежной сумкой под ним, в кармашке. Вещи отнюдь не интересные людям практичным, сыны которых прилежно посещали собрания ордена, а сами они занимались межпланетными перегонками текстильных барж, в те дни действительно интересовали его: смысл жизни, судьбы миров и человечества, робко снующего среди них, высшая, ну или хотя бы срединная справедливость. С тех прошло 380 лет. С тех пор минуло 48 военных компаний, похожих одна на другую, как две капли крови. С тех пор прошли 3 банкротства и угас последний представитель его рода, не считая его. С тех пор для Зинепа было достаточно. Для человека, искавшего откровений, он непозволительно повзрослел. Для человека, питавшего робкую надежду поправить финансовые дела при посильной помощи братьев и господа и каковая, между прочим, была записана в уставе ордена, он непозволительно не преуспел. Обнаружив после последней компании себя всё тем же престарелым, ничего не нажившим и ничего не понявшим одиночкой, раны которого были настолько серьёзными, что даже омоложение не могло починить проблему суставов, он решил, что с него хватит. Придя к капитулу буквально кипя переполнявшими его эмоциями, он еле сдерживаясь объявил об уходе. Местный магистр выслушал его более чем спокойно. С усмешкой просмотрев карточку, он хмыкнул: «–– Пора бы», после чего вычеркнул Зинепа из общего списка и отмахнулся от него, обратившись к почтенной даме, принесшей подаяние от имени сына. Отойдя от него, Строгий посмотрел в зеркало, под которым в камне было выточено "... И сделал его подобным себе...".
«Усы, латы и меч» –– Подумал Зинеп. –– «Каким я пришёл – таким и остался». И, горько усмехнувшись, он вышел из мафорского орденского отделения. Ещё утром он думал было записаться в ополчение, после – в отбивающий куда-то отряд, сторожить который взялся отряд наёмников, появившийся в столице вчера, ну а теперь... Краем глаз, думающий о своём Зинеп замечал толпы жителей, прекрасно понимая, что людей в столице полным-полно и что оборонять его желающие найдутся. Вместо всей этой военной шумихи, преследовавшей его почти четыре века, Зинеп решил выбраться за город, купить молока, хлеба – поддержать местных фермеров в столь нелёгкое время, перекусить, лечь где-нибудь в поле и просто посмотреть на небо, благо на этой планете оно было таким же, как и в его родном мире – голубым, а не серым, зелёным или багряным, как это было на Живаньши.
Покинув ворота Зинеп осмотрелся, приметил домик и пошёл к нему напрямик через бахчу, так как всё равно то, что все ожидали в скором времени, и так и так изуродует это поле, никто и не приметит. Подумав об этом, Зинеп почему-то вдруг снова вспомнил, как один гражданин, судя по одежде – толи военный, толи сенатор, предлагал нанять его в охрану отряда, планировавшего выбраться из города.
–– Мы пройдём по шахтёрским катакомбам.
«Они пройдут» –– Подумал Зинеп. –– «И так всегда. Кто-нибудь с деньгами улизнёт обязательно».
Жители окрестных деревень, согнанные в город для мобилизации, готовились защищать дома, к которым в иной раз их бы даже не подпустили, тогда как их владельцы давно уже вывезли последнюю мебель и теперь планировали транспортироваться на выход сами, до того времени, пока всё не уляжется, как сообщила ему одна уважаемая женщина. «–– Будь добр, как первая из моих жён» –– Вспомнилось Зинепу заглавное религиозное наставление, также вписанное в устав ордена и обычно произносимое в присутствии дам со взглядом на них с улыбкой и со значением, и с назидательно поднятым пальцем. Поднятые пальцы вообще придают разговору о боге солидности – это Зинеп уяснил давно, глядя на многие религиозные культы, скукоженные в своих неверных представлениях о божественном, как говорил брат Чугарилло – один из религиозных наставителей и магистр, особо уважаемый молодыми мамочками за приятный запах, исходящий от его одежд. Чувствуя, как гнилая ухмылка по отношению к бывшим братья подступает к щекам, Зинеп, как и многие и до, и после него, начал ругаться с тем, кто никогда не отвечает, отвечая сам себе за него.
«Ну что? Ты доволен? Посмотри вокруг. Говорят, и дня не пройдёт, как всё это выгорит. Тебе это известно? А-а, конечно известно, ты же всеведущий. Посмотри!». –– Зинеп повернулся, разведя руки в стороны. –– «Всё это – плоды труда чьих-то рук. Ставлю сто к одному, что владельцы этих же рук искренне чертят себя твоими иероглифами, как и я перед каждым боем.
–– И что, разве не помогло?» –– Ответил сам себе Зинеп и даже некий задор в этом почувствовал. «–– Нет, тут не спорю, помогло, конечно. Только вот кто мне поручится, что ты принимал там участие? Ты ведь никак его не означал... Это поле сгорит. Сгорит это поле, слышишь! И трава на нём пеплом сделается. Выжившим местным не чем будет своих коровок кормить. И всем коровкам придётся отвернуть шеи, слышишь?.. А поле это сгорит. Как и поля, что уже сгорели. И вокруг них останутся выжженные деревни, в которых останутся уцелевшие жители, если, конечно, они ещё уцелеют по твоей милости, чтобы потом продолжительно подыхать с голоду. Вот интересно, почему наставления по вере в тебя ты выдал в избытке, некоторые до сих пор спорят, кстати, о них, а вот пособия по банковскому делу спустить ты не сподобился? Что же, не тянешь?.. Молчишь, да? Что неужели так сложно ответить? Чем ты там занят-то?.. Ах да, помню-помню – отделяешь белые барашки от грозовых, как говорят на отдалённых планетах».
При воспоминании о планете Ривос, находящейся так далеко, что проще найти вшей у вшей, чем её в альманахе планетарного поселения, Строгий ностальгически хихикнул.
«–– Вот тебе смешно» –– Вновь обратился он к богу. –– «А там между прочим в это верят на полном серьёзе... А люди хорошие... Тебе хоть известно, сколько их у тебя по вселенной рассыпано, палкой тебя за ушами! А-а» –– Зинеп отмахнулся, не замечая, что от возбуждения уже довольно сильно отклонился от изначально выбранного курса. –– «–– Да где тебе!».
Тут Зинеп решил, что богу пора бы и ответить, а то как-то уж слишком сильно он его гнёт и стал отвечать за него, специально вытянув лицо, на манер дотошного счетовода.
«–– Ты слишком зациклен на поиске угла своего, моё нерадивое творение!
–– И ещё хлеба» –– Поправил он бога. –– «У нас, знаешь, проблемы – нам кушать хочется, покаты ты там занят ты знаешь чем.
–– А должен быть занят поиском истины!
–– Эко ты дал крюка! А вот скажи мне» –– Улыбавшийся ещё на словах "дал крюка", Зинеп теперь вновь стал озлобленным и глаза его стали пощипывать и медленно затуманиваться. –– «–– Что это такое – истина? Она одна на всех или же своя для каждого? И ещё скажи – разве я не просил тебя сказать мне, в чём же она. О, ты, ты! Наставь меня! И знаешь, что? Глухо! Глухо! Как в бочке!».
Зубы Зинепа уже начали злобно поскрипывать.
«–– Только не говори, что я тебя не просил! Просил! Искренне! Уж можешь в этом не сомневаться! На холодном полу! Голодный!.. Ты, кстати, не мог послать в свои места коврики в виде милости? Сноситься с тобой тяжело для здоровья!.. Ну... Ну может я и загнул поводу голоду, но... Ну только не говори, что всё это молчание из-за того коржа?! Ты же не можешь быть настолько мелочным! Ты сам-то щёки его владельца видел? И то, то было всего один раз. И он вообще мне не понравился!».
Мрачно усмехнувшись, Зинеп продолжил.
«–– Ну это же справедливость, да? Ну справедливость? Я... Я правда слушал, что говорят на этот счёт тысловы, я даже рассуждения их запутанные читал. Тут ты молодец, тут ты их на сто очков обыгрываешь, их петли мыслей...
Лицо Прикола Андреича неожиданно стало серьёзным. Глянув за тем, чтобы никто не увидел его движения, он незаметно вытащил из кармана свёрнутый трубкой листок и передал его Инокену.
–– Позвольте спросить, незнакомец. А как давно вы покидали Мафор?
Инокен не ответил, взяв в руки бумагу. Отойдя от Прикола Андреича под светильник-рожок, он стал читать, постепенно меняясь в лице и бледнея. К концу листка он с тоскливым выраженьем опустился на стул, не чувствуя того, что на лицо его легли потные пряди потерявшей форму. В сжатом листке были последние новости о недавнем сражении, гибели армии и, в частности, Колена Барнса.
–– Надеюсь, то, какими последствиями свершившееся грозит столице вы можете сами предположить.
Обессиленный, Вестерн ничего не ответил. Теперь его мысли занимали только две вещи: его глупый просчёт и его дочь, брошенная им не менее глупо.
***
Узнав от телепата о переходе через горы Кустара, Лактамор Пакет впервые за долгое время пришёл в дикую ярость, как часто бывает с любой живой сущностью, когда нечто непредвиденное неожиданно вмешивается в её тщательно выверенный и почти доведённый до финала план. «Ещё смертные, ещё!» –– Думал он. –– «Да сколько можно?! Два года прошло! Победы, победы!.. Потом поражение... Обман за обманом, взвешеннейшие комбинации, последний триумф, беззащитные стены... И чтобы что?! Чтобы очередной взбалмошный густокровный выскочка заново оттянул и без того неизбежное?!».
–– Идите, найдите и изорвите его!
Именно с этими словами он буквально швырнул в Кустара отрядом Йорига. Это неожиданное появление новых врагов вызвало у него фантомное ощущение приближающегося катаклизма и хоть Лактамор и убеждал себя в том, что силы, перебравшиеся через горы наверняка малочисленны, и что дорогу им преграждает океан яда, внутренне он почувствовал, что следует торопиться. В результате, он решил выступить на Мафор форсированным маршем, разделив собственные силы на две части и выслав вперёд отряд, возглавляемый Пунатвоем и даже, содрогаясь при этом от ярости, начал пытаться смириться с мыслью, что быть может именно Чёрному Перу суждено будет уничтожить город, тогда как он будет вынужден задерживать рвущихся к столице людей. Собственные силы, за исключением разве что ветеранов, он распустил, приказав им двигаться к Мафору как угодно, предавая огню всё, что горит, а подойдя к самим стенам, охватить город. Аналогичный приказ о всесожжении получил и Пунатвой, силы которого молниеносно устремились в погоню за отступающей горсткой недавно разбитой армии Барнса. Впрочем, то, что сейчас бежало обратно к Мафору нельзя было назвать даже остатками. Практически все, кроме капитана Шаотона, давно унёсшегося далеко вперёд, сворачивали на том или ином участке дороги, ведшим в родные сёла, стремясь укрыться там и скрывая лица руками, забыв или же делая вид, что забыли слова не так давно данных клятв. По сути, между Мафором и поднимавшейся за спиной Фрола Паскудо волной убийств, дыма и огня, никого не осталось кроме самого Фрола Паскудо.
Домчавшись до Валфара, он думал было заскочить к старым знакомым, с которыми воевал два года назад и от которых так легкомысленно открестился, но, свернув к холму, с которого открывался вид на предместья города, военный увидел снова ожившую реку людей, второй раз за два года вышедшую из панических берегов. Снова были повозки, крики и визги.
Легионеры же, два года назад, так храбро бившиеся под этими стенами, плюнув на всё ушли, узнав о том, что остававшийся на своей должности Купатий Купатиевич, увёл большую часть городского гарнизона на несколько переходов на восток, якобы по приказу из столицы, но на самом деле – для защиты собственного имения. Так информацию Фроу передал остановленный им местный житель. Замеченный Паскудо намеренно отставший легионер, лицо которого было залито яркой краской презрения и который уходил от города прочь, не желая повиноваться ничьим приказам, сплюнул под ноги.
–– Это неисправимое государство своё отжило! Не сделать ничего за два года войны! Пускай само? теперь себя спасает.
Опустив глаза, Фрол повернул коня к переправе, стремясь похоронить внутри вид ещё дрожавшего жизнью города. Он скакал всю ночь, добравшись к утру до моста. Со второй половины ночь наполнилась криками, а затем дымом, и крики не смолкали вплоть до зари.
Ощущая себя выжатым, как грязная половая тряпь, Фрол переехал по скрипучим доскам и остановился, глядя на мост, добраться до которого не было суждено никому из отступавших. Надолго задумавшись, он вдруг вспомнил о чём-то и обернувшись, кисло улыбнулся, поняв, что был прав. Позади, менее чем в восьмистах шагав виднелся Мафор, со стен которого ещё не сошли тени. В глаза ударил кровавый восход, вслед за которым пришёл переживший ночь дым, а вслед за дымом на краю горизонта по ту сторону реки стали чернеть не только полосы гари. Фрол подумал о том, чего в нём больше – мужества и совести или здравого смысла, и почти не колеблясь понял, что здравого смысла. Ну какой смысл было вставать за этот мост? Сколько он здесь продержится? Две минуты? И то многовато. «Нет» –– Подумал Фрол. –– «Не-ет».
Он подумал также о том, что было бы неплохо разрушить мост, но поздней передумал, рассудив, что убежать было бы ещё не хуже. «К тому же, они всегда могут пройти напрямик через реку. Чего им будет?». Отмахнувшись, он пришпорил коня и помчался дальше к столице, когда вдруг навстречу ему из прибрежных кустов вышел человек с потерянным видом. Его появление было столь неожиданным, что Фрол чуть было не сбил его с ног, а конь, с трудом полавировав мимо, не специально задел его хвостом по лицу.
–– Глаза раскрой, полудурок!
Выкрикнув это, он продолжил скакать, окончательно выбитый из колеи.
Орден Знаме?ния был основан около восьми тысяч лет назад магистром В. Альваресом Аль-Сухуми, с целью поиска Бога, защиты обездоленных и познания вечности. Как и любая организация, основанная людьми, члены ордена за время его существования неоднократно ловили друг другу на несоответствии декларируемых целей и реальных действий. Любой господь, людской ли или один из Тёмных Богов, как собственно, и абсолютно всё сверхъестественное, всегда притягивает к себе либо тех, у кого всё в порядке с материальным, либо тех, у кого в этом плане тотальный раздрай. Последние, понятное дело, в орден не принимались.
Добавить к имущественному цензу статусность и элемент закрытости, приобретённый за счёт людей, реально служивших делу несколько столетий назад, и готов манок для высшего общества. Так повелось, что у многих густокровных домов привычка числиться в этом ордене первенцем с определённого времени стала доброй традицией, которой старались не изменять.
Сыны разных домов нередко записывались в осенённые религиозным флёром ряды, чтобы встречаться с себе подобными, заводить выгодные знакомства, а после не раз использовать по службе и так, где придётся. К примеру, почтенным членом этого ордена числился незабвенный Курт Пибади Бегсен. При этом орден, как и многие подобные ему организации, в которых время давно уже выхолостило изначальный дух, всё ещё принимал в свои ряды романтично настроенных молодых личностей, не сильно скованных бедностью, ибо только на костях им подобных он ещё мог позволить себе заявлять о принадлежности к стройным рядам храбрецов и о преемственности военной славы. Именно таким – широко смотрящим на стеклянные фрески и был Зи?неп Строгий, пересёкший порог вербовочного пункта на планете Шир-Де триста восемьдесят лет назад с горящим сердцем и тонкой денежной сумкой под ним, в кармашке. Вещи отнюдь не интересные людям практичным, сыны которых прилежно посещали собрания ордена, а сами они занимались межпланетными перегонками текстильных барж, в те дни действительно интересовали его: смысл жизни, судьбы миров и человечества, робко снующего среди них, высшая, ну или хотя бы срединная справедливость. С тех прошло 380 лет. С тех пор минуло 48 военных компаний, похожих одна на другую, как две капли крови. С тех пор прошли 3 банкротства и угас последний представитель его рода, не считая его. С тех пор для Зинепа было достаточно. Для человека, искавшего откровений, он непозволительно повзрослел. Для человека, питавшего робкую надежду поправить финансовые дела при посильной помощи братьев и господа и каковая, между прочим, была записана в уставе ордена, он непозволительно не преуспел. Обнаружив после последней компании себя всё тем же престарелым, ничего не нажившим и ничего не понявшим одиночкой, раны которого были настолько серьёзными, что даже омоложение не могло починить проблему суставов, он решил, что с него хватит. Придя к капитулу буквально кипя переполнявшими его эмоциями, он еле сдерживаясь объявил об уходе. Местный магистр выслушал его более чем спокойно. С усмешкой просмотрев карточку, он хмыкнул: «–– Пора бы», после чего вычеркнул Зинепа из общего списка и отмахнулся от него, обратившись к почтенной даме, принесшей подаяние от имени сына. Отойдя от него, Строгий посмотрел в зеркало, под которым в камне было выточено "... И сделал его подобным себе...".
«Усы, латы и меч» –– Подумал Зинеп. –– «Каким я пришёл – таким и остался». И, горько усмехнувшись, он вышел из мафорского орденского отделения. Ещё утром он думал было записаться в ополчение, после – в отбивающий куда-то отряд, сторожить который взялся отряд наёмников, появившийся в столице вчера, ну а теперь... Краем глаз, думающий о своём Зинеп замечал толпы жителей, прекрасно понимая, что людей в столице полным-полно и что оборонять его желающие найдутся. Вместо всей этой военной шумихи, преследовавшей его почти четыре века, Зинеп решил выбраться за город, купить молока, хлеба – поддержать местных фермеров в столь нелёгкое время, перекусить, лечь где-нибудь в поле и просто посмотреть на небо, благо на этой планете оно было таким же, как и в его родном мире – голубым, а не серым, зелёным или багряным, как это было на Живаньши.
Покинув ворота Зинеп осмотрелся, приметил домик и пошёл к нему напрямик через бахчу, так как всё равно то, что все ожидали в скором времени, и так и так изуродует это поле, никто и не приметит. Подумав об этом, Зинеп почему-то вдруг снова вспомнил, как один гражданин, судя по одежде – толи военный, толи сенатор, предлагал нанять его в охрану отряда, планировавшего выбраться из города.
–– Мы пройдём по шахтёрским катакомбам.
«Они пройдут» –– Подумал Зинеп. –– «И так всегда. Кто-нибудь с деньгами улизнёт обязательно».
Жители окрестных деревень, согнанные в город для мобилизации, готовились защищать дома, к которым в иной раз их бы даже не подпустили, тогда как их владельцы давно уже вывезли последнюю мебель и теперь планировали транспортироваться на выход сами, до того времени, пока всё не уляжется, как сообщила ему одна уважаемая женщина. «–– Будь добр, как первая из моих жён» –– Вспомнилось Зинепу заглавное религиозное наставление, также вписанное в устав ордена и обычно произносимое в присутствии дам со взглядом на них с улыбкой и со значением, и с назидательно поднятым пальцем. Поднятые пальцы вообще придают разговору о боге солидности – это Зинеп уяснил давно, глядя на многие религиозные культы, скукоженные в своих неверных представлениях о божественном, как говорил брат Чугарилло – один из религиозных наставителей и магистр, особо уважаемый молодыми мамочками за приятный запах, исходящий от его одежд. Чувствуя, как гнилая ухмылка по отношению к бывшим братья подступает к щекам, Зинеп, как и многие и до, и после него, начал ругаться с тем, кто никогда не отвечает, отвечая сам себе за него.
«Ну что? Ты доволен? Посмотри вокруг. Говорят, и дня не пройдёт, как всё это выгорит. Тебе это известно? А-а, конечно известно, ты же всеведущий. Посмотри!». –– Зинеп повернулся, разведя руки в стороны. –– «Всё это – плоды труда чьих-то рук. Ставлю сто к одному, что владельцы этих же рук искренне чертят себя твоими иероглифами, как и я перед каждым боем.
–– И что, разве не помогло?» –– Ответил сам себе Зинеп и даже некий задор в этом почувствовал. «–– Нет, тут не спорю, помогло, конечно. Только вот кто мне поручится, что ты принимал там участие? Ты ведь никак его не означал... Это поле сгорит. Сгорит это поле, слышишь! И трава на нём пеплом сделается. Выжившим местным не чем будет своих коровок кормить. И всем коровкам придётся отвернуть шеи, слышишь?.. А поле это сгорит. Как и поля, что уже сгорели. И вокруг них останутся выжженные деревни, в которых останутся уцелевшие жители, если, конечно, они ещё уцелеют по твоей милости, чтобы потом продолжительно подыхать с голоду. Вот интересно, почему наставления по вере в тебя ты выдал в избытке, некоторые до сих пор спорят, кстати, о них, а вот пособия по банковскому делу спустить ты не сподобился? Что же, не тянешь?.. Молчишь, да? Что неужели так сложно ответить? Чем ты там занят-то?.. Ах да, помню-помню – отделяешь белые барашки от грозовых, как говорят на отдалённых планетах».
При воспоминании о планете Ривос, находящейся так далеко, что проще найти вшей у вшей, чем её в альманахе планетарного поселения, Строгий ностальгически хихикнул.
«–– Вот тебе смешно» –– Вновь обратился он к богу. –– «А там между прочим в это верят на полном серьёзе... А люди хорошие... Тебе хоть известно, сколько их у тебя по вселенной рассыпано, палкой тебя за ушами! А-а» –– Зинеп отмахнулся, не замечая, что от возбуждения уже довольно сильно отклонился от изначально выбранного курса. –– «–– Да где тебе!».
Тут Зинеп решил, что богу пора бы и ответить, а то как-то уж слишком сильно он его гнёт и стал отвечать за него, специально вытянув лицо, на манер дотошного счетовода.
«–– Ты слишком зациклен на поиске угла своего, моё нерадивое творение!
–– И ещё хлеба» –– Поправил он бога. –– «У нас, знаешь, проблемы – нам кушать хочется, покаты ты там занят ты знаешь чем.
–– А должен быть занят поиском истины!
–– Эко ты дал крюка! А вот скажи мне» –– Улыбавшийся ещё на словах "дал крюка", Зинеп теперь вновь стал озлобленным и глаза его стали пощипывать и медленно затуманиваться. –– «–– Что это такое – истина? Она одна на всех или же своя для каждого? И ещё скажи – разве я не просил тебя сказать мне, в чём же она. О, ты, ты! Наставь меня! И знаешь, что? Глухо! Глухо! Как в бочке!».
Зубы Зинепа уже начали злобно поскрипывать.
«–– Только не говори, что я тебя не просил! Просил! Искренне! Уж можешь в этом не сомневаться! На холодном полу! Голодный!.. Ты, кстати, не мог послать в свои места коврики в виде милости? Сноситься с тобой тяжело для здоровья!.. Ну... Ну может я и загнул поводу голоду, но... Ну только не говори, что всё это молчание из-за того коржа?! Ты же не можешь быть настолько мелочным! Ты сам-то щёки его владельца видел? И то, то было всего один раз. И он вообще мне не понравился!».
Мрачно усмехнувшись, Зинеп продолжил.
«–– Ну это же справедливость, да? Ну справедливость? Я... Я правда слушал, что говорят на этот счёт тысловы, я даже рассуждения их запутанные читал. Тут ты молодец, тут ты их на сто очков обыгрываешь, их петли мыслей...
