Отбросив других Рамидов и завязнув в борьбе с ветеранами, начавшими, попав в количественное окружение, испытывать первые трудности, часть пехоты ринулась за остальными чудовищами, попытавшимися прийти на помощь Йоригу визгуну – такой теперь могла стать его кличка, ибо тот голосовой шум, который он поднял вокруг себя, сражаясь с Кустаром, напоминал скорее свиное деторождение, нежели гнев храброго война. С каждым ударом, обрушиваемым на земную твердь с сумасшедшею скоростью, Йориг ждал брызг, которые должны были возвестить ему о победе над назойливым смертным, кружащему вокруг него подобно мухе и жалящего мечом подобно осе, но вместо этого только потоки окровавленной земли омывали его разъярённое рыло. Каким-то чудом, во многом связанным с неподражаемым Ниггером, Кустару удавалось в последний момент уходить из-под удара, который с не меньшей скоростью за Йорига подготавливала его лошадь, вертящаяся вслед за лошадью смертного, пытаясь при каждом удобном случае перегрызть ей шею. Неожиданно поняв, что бой продолжаться так может вечно, конь Болтуна закружился и Йориг, мгновенно смекнувший, в чём дело, выставил булаву прямо перед собой, превратившись в смертельно закручивающуюся юлу. Кустар был вынужден осадить Ниггера и, отступив, наблюдать за неуклюжим смертельным вихрем, приблизится к которому не было никакой возможности.
Двое израненных Рамидов, переплётшееся кишками, уже устремились к нему охая и прихрамывая вразвалочку, когда капитан решился на невозможное. Взнуздав коня, он помчался навстречу Йоригу, готовясь при приближении булавы соскользнуть в бок, однако это была ошибка. Скакун Болтуна резко остановился, задав его лампе импульс и траекторию. Описав дугу над головой, булава, удерживаемая набухшим вздутием мышц, налетела на Кустара не сбоку, а сверху и в следующее мгновение Кустару почудилось, что его облило море. Чьи-то копыта промелькнули над головой.
Они упали вместе с конём, залитые таким густым слоем крови, что он сковывал движения, подобно неводу. Резкая боль и одновременно испуг пронзили Кустара от стопы до макушки, менее чем в реснице от него упала окровавленная булава и куда-то скатилась. Тут под капитаном что-то решительно дёрнулось. Прежде, чем он сумел что-то понять, окрасившийся в баклажаново-красный, Ниггер поднялся, встряхнув ошмётки крови, толщиной каждый с оладушек. Только теперь Вакунастари, которому чужая кровь залепила глазницу, начал что-то подозревать. В тот же момент уши оглушил крик, наполненный ужасом. В двух шагах от него, в луже собственной крови барахтался Йориг.
Когда, увлёкшись кружением, Рамид не заметил перемещения внутренностей, подчинённых злосчастной центробежной силе. С каждым новым кругом ускоряясь только сильней, они в последний момент преодолели сопротивление органов и перетекли в сторону рук, лавируя между костьми, кишками и кожей, и перегруженная ими и булавой, рука не выдержала. Вой, которым он взвыл, напугал даже лошадь, и она сбросила его, умчавшись между клинками, взрывающимися искрами. Теряя последние силы на сдерживание кровотечения и окончательно утратив способность распоряжаясь собственной болью, Болтун всё сильнее проваливался в омут шока и беспамятства, отчаянно пытаясь приподняться на второй руке, ладонь которой набухла и обмякла.
В одну секунду чудовище, в предыдущем сражении владевшее тремя руками и устрашающим чудищем под седлом, совершенным оружием и отменным зрением, а до того пускавшего огненные плетения, оказалось на земле, в куче из собственных дерьма, верезжа в слепой ярости, чувствуя боль и, что самое предательское – придавленное собственным оружие, поднять которое уже не могли ослабевшие культи. Падение всесильного Рамида было полным, а к вящему ужасу самого Йорига – абсолютно для него необъяснимым. Извиваясь под некогда возлюбленной рукоятью, он вслушивался в бешенный бег собственных мыслей, кричащих вопросом: «Но почему иногда и всесильные падают?!». Словно прочтя всё это на его уродливом лбу, подошедший Кустар слез с Ниггера (со стороны выглядело это так, будто он свалился, весь склизки, в плеве и крови, словно только что новорождённый тромб) сощурил один глаз (второй, весь забитый, не двигался) и произнёс:
–– А может быть ты никогда по-настоящему и не был всесильным?
Услышав ненавистный голос, Йориг извернулся в последней отчаянной попытке вырваться и тут же меч Вакунастари превратил его голову в бесформенную лепёшку, стёкшую в забурлившее под булавой тело. Начав свой путь по Большому Вулво в высоком теле, покрытом броней искусного шрамирования, Болтун, в погоне за всевозрастающей силой, растерял всю свою храбрость, утратив которую серый лишился цены в глазах прихотливого Чумного Бога, изъявшего теперь его дух таким недостойным способом. Слёзно всхрипев, Йориг Болтун прослезился носом и отошёл в долину вечных мучений, оставив после себя кусок бурлящего и дрожащего жира. Не в силах смотреть более на его омерзительные останки, Кустар отвернулся.
К этому времени сражение кончилось. Большую часть серых умело его легионеры зажали между пехотой и конницей и та, не выдержав натиска, была перебита или рассеяна. Только ветераны, под шквалом ударов потерявшие убитыми всего одиннадцать, отступили в полном порядке, хотя их доспехи и были изрядно покорёжены.
В результате жестокого скоротечного боя, умелого действия и самопожертвования, добровольцы сумели уничтожить тварей общим числом до девятисот из тех тысячи ста Рамидов, отправленных на перехват их во главе с Йоригом. Потери же Кустара насчитывали три сотни и до половины всей конницы.
Несмотря на то, что это была вторая победа людей за всё время войны, мысли Кустара не наполнились радостью. Глядя на медленно шедшую стальную группу, отступавшую спиной вперёд, не отворачивая лица от места сражения, он думал о том, сколько подобных бойцов было у Лактмаора Пакета и что с ними делать в случае столкновения, а оно не могло не произойти.
Спустя несколько минут голос одного из авантюристов вывел его из задумчивости.
–– Что теперь будем делать, гражданин капитан?
–– Перевязывайте всех раненных! До ночи отдых и выдвигаемся. Время всё сокращается...
Тут Кустар вздрогнул: прямо перед ним стоял чёрный балахон.
–– Ни слова, ясно! –– Подняв руку, произнёс он. –– Вы против насилия, да или нет? Отвечайте!
–– Так отвечать или всё же ни слова?
–– Согласитесь, насилие – это мерзко. Вся эта... Кровь. Бр-р-р!..
–– Кто ж будет спорить? –– Пожал плечами Кустар, как раз вынимая из глазницы кусок запекшейся крови и глядя на то, как несколько вытянувшихся канальцами капель текут по окрашенной красную грязь груди.
–– Тогда вы поддержите принцип не сопротивления злу? Бросайте насилие!
–– Йа-а-а... Я щас правильно понял, ты меня что? К государственной измене подталкиваешь?!
–– Точно такой же! Неисправим! Безнадёжен! Непробиваемый!
–– Да я...
–– Нет, нет и нет! На вас надо было махнуть рукой с самого начала! А-а-ах!
И, сказав это, чёрный балахон пропал окончательно.
Инокен Вестерн не тратил времени даром – сломя головы и копыта (не свои, лошадей), он мчался к фамильной вилле Вакунастари. Всю дорогу мысли его были заняты постоянно сменявшимся ландшафтом и размышлениями о скаковых пристанях, на которых можно бы было сменить скакуна, однако, как только дорога из поворотов или холмов сменялась прямым направлением, тянувшимся вдоль полей ржи, лицо Кустара вставало перед его мысленным взором. «Это невозможно!» –– Шипел про себя он. –– «Это немыслимо! Оскорбление! Непочтение! Какая наглость! Какая... Как... Как... Как отвратительно! Не... Неслыханно! Он выступает! Да разве я затем тебя высылал?!».
Пустившись во всю скакунью натугу, он, явно забывшись, пропустил поворот, ведший тропой, не подвергшейся разорению и по итогу весь оставшийся путь до виллы преодолел по разорённой Рамидами приморской окрестности, не натолкнувшись на их разъезд разве что чудом и опомнившись только тогда, когда заметил справа от себя развалины взятой заставы. Дело было в ночи, дымили ли руины – осталось невыясненным, да ему было и не до того; сглотнув сухим горлом, сенатор, как ему показалось, вскричал, одновременно устрашившись прозвучавшего шёпота:
–– Да что же это... Да где же я?!.. О, ужас!..
Однако, как и во многих подобных случаях, когда в одном шаге от горя и бездны застывает человек весьма скверных достоинств, судьба, как нарочно благоволила ему. Так себе справившись с охватившим его напряжением, он тем не менее, не ослабил вожжей и продолжил свой путь, к рассвету сменив коня на другого, в недавней битве лишившегося своего всадника и прибыл к горному склону в начале вечера. О ночи, прошедшей в стремительной скачке и сопровождаемой постыдным вздрагиванием при каждом шорохе ветра и промелькнувшей тени облаков он не любил вспоминать до конца жизни.
Покои всегда отличавшегося спокойствием и скромной жизнью Кустара, с самого входу встретили вдруг его шумом и изысканной роскошью. Блеск огней люстр цветами света разбегался по всему убранству комнат, освещая обитые чёрно-зелёной материей спины обеденных кресел, лица сидевших на них, блюда столов, ковры, шёлк и обувь. Серебряные блюда с едой и бокалами текли по рукам ходунчиков, сновавших вдоль линий сдвинутых к углам столов, встречавшихся почти в каждом кабинете. Женщины, беседовавшие у заваленных горами блюд и стекла скатертей, были прелестны. Один взгляд на еду оставлял изумительное впечатление – здесь присутствовало всё, что было любимо самым густым гемоглобином густокровного общества: наиигристешее шампэ; панировка в панировке, обложенная ломтиками помидоров и слегка поджаренными луковыми кольцами с ещё стекающим с них маринадом; кальмаровые косы; картофельные хлопья, щедро осыпанные сырным дождём; мясной рулет; пунш с цукатами; четыре четырёхэтажные пирамиды из шоколадных шаров и она – венец и отрада всех погребов – прекрасная, золотисто-тёмная кротовуха, выдержанная как минимум сорок веков, от одного глотка которой уже не вкушающий закладывал за воротник, а ворот становился нежно баюкающим его гамаком.
В самых углах густокровные граждане, дипломаты и послы играли в кресты-нули, средины комнат занимала молодость с бакенбардами и эполетами (уже немолодые офицеры, имевшие наибольшие их экземпляры, раздавшиеся по щекам самыми обширными дугами, звали их "–– Эп-п-полетами!" – да, именно вот так, с дребезжанием щёк и мелким брызгом слюны, омывающей позвякивающие ордена), вокруг которой, совмещая в себе свойства плюща и длиннохвостых птиц, настойчиво присутствовали настраивающие капкан брака дамы: они вились возле молоденьких офицеров словно не лишённый очарования сорнячок и упражнялись в придании "случайных" форм складкам одежды, насколько, конечно, позволяли приличия; ну, в общем, происходило всё так, как это в подобных кругах обычно и происходит и в чём не раз мог убедиться на собственном опыте каждый хоть сколько-нибудь красивый мужчина, по недоразумению не лишённый свободы и средств.
Среди всего этого великолепия, в самом его, можно так сказать, центре, подобно украшенному брильянтами айсбергу, колышимому волнами глянцевого океана, выступал он – человек-мода, человек-стиль, гражданин, имевший все шансы защитить труд по ста сорока методам прокладки проборов, легенда дипломатии, да и просто лучший во всех отношения – Прикол Андреич. Не трудно догадаться, что после отбытия Кустара к столице, дать бал распорядился именно он и о-о, насколько же он был великолепен! Наряд Прикола Андреича был настолько шикарен, что человеку не искушённому могло показаться даже, что он перещеголял самого себя, что, конечно же, было неправдой, хотя, разумеется, Прикол Андрич был... О-о-о! До чего же хорош был Прикол Андреич! Среди всех присутствующих он, несомненно, был верхом щегольства. Для него же самого это был просто стандартный вторник. Иногда, берясь описывать тот или иной костюм, используют выражение "с поползновением/с покушением на моду". В случае же Прикола Андреича, никакими словами на «Пэ», выражающими стилевую робость, здесь и не пахло. Тут был настоящий оползень, землетрясение шика – настолько он был неподражаем.
На нём была филигранно выглаженная рубаха цвета телевизионных помех и...
–– Что? Я, йа-а-а ведь по глазам вижу, что тебе что-то не нравится.
–– Рубаха цвета телевизионных помех?
–– Но ведь так оно и было!
–– Да ты хоть знаешь, что такое телевизор и его помехи?
–– Нет, а-а... А чем тебе это мешает?
Не получив ответа, Парпарат продолжил рассказ.
... На нём была филигранно выглаженная рубаха цвета телевизионных помех и костюм с бабочками на рукавах, крылья которых были выполнены из тончайшей ткани. Механизм завода скрытно помещался внутри рукава и наружу выглядывал в виде двух запонок, помещавшихся, одна – возле запястья, а вторая – чуть ниже, заставляя крылья взмахивать раз в минуту, что особенно хорошо смотрелось, когда Приколу Андреичу приходило в голову оправить усы. Поскольку усов у Прикола Андреича не было отродяся, то, казалось бы, данное преимущество было ему недоступно, однако не таков был характер Прикола Анреича; выход он нашёл.
Когда мысль об усах стреляла вдруг ему в голову, и он находил момент подходящим, Прикол Андреич отыскивал глазами ближайшего к нему усача, брал короткий разбег широким шагом и со знанием дела, в высшей степени элегантно подкручивал ус ему.
За подготовкой к одному из таких забегов его и застал Инокен Вестерн, несколько прибалдевший от всего происходящего.
–– Жаль у вас усов нет! –– Встретил его Прикол Андреич, в несколько попыток пытаясь обойти его, но раз за разом терпя не удачу. –– Вам бы пошли. А даже если и нет... Вы могли бы принести пользу делу.
Взгляд же Прикола Андреича оставался прикован к господину с усами, а если точнее – к его лицу. Лицо у господина было презанимательное. Подбородок его был составным, т.е., другими словами, подходил человеку от случая к случаю. Случись такой подбородок на другом лице, по соседству с более тонкими губами и более выразительными глазами, он мог бы показаться красивым и волевым, составив довольно мужественное сочетание. Точно тоже самое можно было сказать и обо всём господине с усами в целом, гражанине Актиллаке Чугунском, который при любой другой конфигурации черт наверняка вышел бы не плохим, а так, конечно, казался урод уродом.
Приметив это, и очень расстроившись, Прикол Андреич свои попытки пройти к нему прекратил.
–– Э-эх, жаль! Момент ушёл. Ну, что вы хотите?
–– Да кто вы такой?!
–– Я?! –– Удивлённо взмахнув руками, воскликнул Прикол Андреич. –– Да я же Прикол Андреич, дипломат!
–– Дипломат? Вы-ы?!
–– Прошу заметить – из лучших.
Здесь Прикол Андреич поднял палец для солидности.
–– А вы, запыхавшийся незнакомец, кого бы хотели здесь застать вместо меня?
–– Я?.. Я... Фух, фух!.. Я думал здесь встретить... А где Кустар?
–– Кустар? Кустар Вакунастари, сосланный сюда на поселение с запретом выезда?
–– Да! Где же он?
–– Как где? –– Прикол Андреич пожал плечами. –– Уехал.
–– Уже?! Но... Ка-ак?..
–– Что "как"?
–– Как он посмел?! –– Злобно вскричал Инокен Вестерн. –– Разве он не знает, какие будут последствия?! Да он хотя бы предполагает?!..
–– Я, конечно, не он, но я так думаю, что нарушить рубеж ссылки и спешно отбыть его заставили... Скажем так... Обстоятельства неодолимой силы.
Двое израненных Рамидов, переплётшееся кишками, уже устремились к нему охая и прихрамывая вразвалочку, когда капитан решился на невозможное. Взнуздав коня, он помчался навстречу Йоригу, готовясь при приближении булавы соскользнуть в бок, однако это была ошибка. Скакун Болтуна резко остановился, задав его лампе импульс и траекторию. Описав дугу над головой, булава, удерживаемая набухшим вздутием мышц, налетела на Кустара не сбоку, а сверху и в следующее мгновение Кустару почудилось, что его облило море. Чьи-то копыта промелькнули над головой.
Они упали вместе с конём, залитые таким густым слоем крови, что он сковывал движения, подобно неводу. Резкая боль и одновременно испуг пронзили Кустара от стопы до макушки, менее чем в реснице от него упала окровавленная булава и куда-то скатилась. Тут под капитаном что-то решительно дёрнулось. Прежде, чем он сумел что-то понять, окрасившийся в баклажаново-красный, Ниггер поднялся, встряхнув ошмётки крови, толщиной каждый с оладушек. Только теперь Вакунастари, которому чужая кровь залепила глазницу, начал что-то подозревать. В тот же момент уши оглушил крик, наполненный ужасом. В двух шагах от него, в луже собственной крови барахтался Йориг.
Когда, увлёкшись кружением, Рамид не заметил перемещения внутренностей, подчинённых злосчастной центробежной силе. С каждым новым кругом ускоряясь только сильней, они в последний момент преодолели сопротивление органов и перетекли в сторону рук, лавируя между костьми, кишками и кожей, и перегруженная ими и булавой, рука не выдержала. Вой, которым он взвыл, напугал даже лошадь, и она сбросила его, умчавшись между клинками, взрывающимися искрами. Теряя последние силы на сдерживание кровотечения и окончательно утратив способность распоряжаясь собственной болью, Болтун всё сильнее проваливался в омут шока и беспамятства, отчаянно пытаясь приподняться на второй руке, ладонь которой набухла и обмякла.
В одну секунду чудовище, в предыдущем сражении владевшее тремя руками и устрашающим чудищем под седлом, совершенным оружием и отменным зрением, а до того пускавшего огненные плетения, оказалось на земле, в куче из собственных дерьма, верезжа в слепой ярости, чувствуя боль и, что самое предательское – придавленное собственным оружие, поднять которое уже не могли ослабевшие культи. Падение всесильного Рамида было полным, а к вящему ужасу самого Йорига – абсолютно для него необъяснимым. Извиваясь под некогда возлюбленной рукоятью, он вслушивался в бешенный бег собственных мыслей, кричащих вопросом: «Но почему иногда и всесильные падают?!». Словно прочтя всё это на его уродливом лбу, подошедший Кустар слез с Ниггера (со стороны выглядело это так, будто он свалился, весь склизки, в плеве и крови, словно только что новорождённый тромб) сощурил один глаз (второй, весь забитый, не двигался) и произнёс:
–– А может быть ты никогда по-настоящему и не был всесильным?
Услышав ненавистный голос, Йориг извернулся в последней отчаянной попытке вырваться и тут же меч Вакунастари превратил его голову в бесформенную лепёшку, стёкшую в забурлившее под булавой тело. Начав свой путь по Большому Вулво в высоком теле, покрытом броней искусного шрамирования, Болтун, в погоне за всевозрастающей силой, растерял всю свою храбрость, утратив которую серый лишился цены в глазах прихотливого Чумного Бога, изъявшего теперь его дух таким недостойным способом. Слёзно всхрипев, Йориг Болтун прослезился носом и отошёл в долину вечных мучений, оставив после себя кусок бурлящего и дрожащего жира. Не в силах смотреть более на его омерзительные останки, Кустар отвернулся.
К этому времени сражение кончилось. Большую часть серых умело его легионеры зажали между пехотой и конницей и та, не выдержав натиска, была перебита или рассеяна. Только ветераны, под шквалом ударов потерявшие убитыми всего одиннадцать, отступили в полном порядке, хотя их доспехи и были изрядно покорёжены.
В результате жестокого скоротечного боя, умелого действия и самопожертвования, добровольцы сумели уничтожить тварей общим числом до девятисот из тех тысячи ста Рамидов, отправленных на перехват их во главе с Йоригом. Потери же Кустара насчитывали три сотни и до половины всей конницы.
Несмотря на то, что это была вторая победа людей за всё время войны, мысли Кустара не наполнились радостью. Глядя на медленно шедшую стальную группу, отступавшую спиной вперёд, не отворачивая лица от места сражения, он думал о том, сколько подобных бойцов было у Лактмаора Пакета и что с ними делать в случае столкновения, а оно не могло не произойти.
Спустя несколько минут голос одного из авантюристов вывел его из задумчивости.
–– Что теперь будем делать, гражданин капитан?
–– Перевязывайте всех раненных! До ночи отдых и выдвигаемся. Время всё сокращается...
Тут Кустар вздрогнул: прямо перед ним стоял чёрный балахон.
***
–– Ни слова, ясно! –– Подняв руку, произнёс он. –– Вы против насилия, да или нет? Отвечайте!
–– Так отвечать или всё же ни слова?
–– Согласитесь, насилие – это мерзко. Вся эта... Кровь. Бр-р-р!..
–– Кто ж будет спорить? –– Пожал плечами Кустар, как раз вынимая из глазницы кусок запекшейся крови и глядя на то, как несколько вытянувшихся канальцами капель текут по окрашенной красную грязь груди.
–– Тогда вы поддержите принцип не сопротивления злу? Бросайте насилие!
–– Йа-а-а... Я щас правильно понял, ты меня что? К государственной измене подталкиваешь?!
–– Точно такой же! Неисправим! Безнадёжен! Непробиваемый!
–– Да я...
–– Нет, нет и нет! На вас надо было махнуть рукой с самого начала! А-а-ах!
И, сказав это, чёрный балахон пропал окончательно.
***
Инокен Вестерн не тратил времени даром – сломя головы и копыта (не свои, лошадей), он мчался к фамильной вилле Вакунастари. Всю дорогу мысли его были заняты постоянно сменявшимся ландшафтом и размышлениями о скаковых пристанях, на которых можно бы было сменить скакуна, однако, как только дорога из поворотов или холмов сменялась прямым направлением, тянувшимся вдоль полей ржи, лицо Кустара вставало перед его мысленным взором. «Это невозможно!» –– Шипел про себя он. –– «Это немыслимо! Оскорбление! Непочтение! Какая наглость! Какая... Как... Как... Как отвратительно! Не... Неслыханно! Он выступает! Да разве я затем тебя высылал?!».
Пустившись во всю скакунью натугу, он, явно забывшись, пропустил поворот, ведший тропой, не подвергшейся разорению и по итогу весь оставшийся путь до виллы преодолел по разорённой Рамидами приморской окрестности, не натолкнувшись на их разъезд разве что чудом и опомнившись только тогда, когда заметил справа от себя развалины взятой заставы. Дело было в ночи, дымили ли руины – осталось невыясненным, да ему было и не до того; сглотнув сухим горлом, сенатор, как ему показалось, вскричал, одновременно устрашившись прозвучавшего шёпота:
–– Да что же это... Да где же я?!.. О, ужас!..
Однако, как и во многих подобных случаях, когда в одном шаге от горя и бездны застывает человек весьма скверных достоинств, судьба, как нарочно благоволила ему. Так себе справившись с охватившим его напряжением, он тем не менее, не ослабил вожжей и продолжил свой путь, к рассвету сменив коня на другого, в недавней битве лишившегося своего всадника и прибыл к горному склону в начале вечера. О ночи, прошедшей в стремительной скачке и сопровождаемой постыдным вздрагиванием при каждом шорохе ветра и промелькнувшей тени облаков он не любил вспоминать до конца жизни.
Покои всегда отличавшегося спокойствием и скромной жизнью Кустара, с самого входу встретили вдруг его шумом и изысканной роскошью. Блеск огней люстр цветами света разбегался по всему убранству комнат, освещая обитые чёрно-зелёной материей спины обеденных кресел, лица сидевших на них, блюда столов, ковры, шёлк и обувь. Серебряные блюда с едой и бокалами текли по рукам ходунчиков, сновавших вдоль линий сдвинутых к углам столов, встречавшихся почти в каждом кабинете. Женщины, беседовавшие у заваленных горами блюд и стекла скатертей, были прелестны. Один взгляд на еду оставлял изумительное впечатление – здесь присутствовало всё, что было любимо самым густым гемоглобином густокровного общества: наиигристешее шампэ; панировка в панировке, обложенная ломтиками помидоров и слегка поджаренными луковыми кольцами с ещё стекающим с них маринадом; кальмаровые косы; картофельные хлопья, щедро осыпанные сырным дождём; мясной рулет; пунш с цукатами; четыре четырёхэтажные пирамиды из шоколадных шаров и она – венец и отрада всех погребов – прекрасная, золотисто-тёмная кротовуха, выдержанная как минимум сорок веков, от одного глотка которой уже не вкушающий закладывал за воротник, а ворот становился нежно баюкающим его гамаком.
В самых углах густокровные граждане, дипломаты и послы играли в кресты-нули, средины комнат занимала молодость с бакенбардами и эполетами (уже немолодые офицеры, имевшие наибольшие их экземпляры, раздавшиеся по щекам самыми обширными дугами, звали их "–– Эп-п-полетами!" – да, именно вот так, с дребезжанием щёк и мелким брызгом слюны, омывающей позвякивающие ордена), вокруг которой, совмещая в себе свойства плюща и длиннохвостых птиц, настойчиво присутствовали настраивающие капкан брака дамы: они вились возле молоденьких офицеров словно не лишённый очарования сорнячок и упражнялись в придании "случайных" форм складкам одежды, насколько, конечно, позволяли приличия; ну, в общем, происходило всё так, как это в подобных кругах обычно и происходит и в чём не раз мог убедиться на собственном опыте каждый хоть сколько-нибудь красивый мужчина, по недоразумению не лишённый свободы и средств.
Среди всего этого великолепия, в самом его, можно так сказать, центре, подобно украшенному брильянтами айсбергу, колышимому волнами глянцевого океана, выступал он – человек-мода, человек-стиль, гражданин, имевший все шансы защитить труд по ста сорока методам прокладки проборов, легенда дипломатии, да и просто лучший во всех отношения – Прикол Андреич. Не трудно догадаться, что после отбытия Кустара к столице, дать бал распорядился именно он и о-о, насколько же он был великолепен! Наряд Прикола Андреича был настолько шикарен, что человеку не искушённому могло показаться даже, что он перещеголял самого себя, что, конечно же, было неправдой, хотя, разумеется, Прикол Андрич был... О-о-о! До чего же хорош был Прикол Андреич! Среди всех присутствующих он, несомненно, был верхом щегольства. Для него же самого это был просто стандартный вторник. Иногда, берясь описывать тот или иной костюм, используют выражение "с поползновением/с покушением на моду". В случае же Прикола Андреича, никакими словами на «Пэ», выражающими стилевую робость, здесь и не пахло. Тут был настоящий оползень, землетрясение шика – настолько он был неподражаем.
На нём была филигранно выглаженная рубаха цвета телевизионных помех и...
***
–– Что? Я, йа-а-а ведь по глазам вижу, что тебе что-то не нравится.
–– Рубаха цвета телевизионных помех?
–– Но ведь так оно и было!
–– Да ты хоть знаешь, что такое телевизор и его помехи?
–– Нет, а-а... А чем тебе это мешает?
Не получив ответа, Парпарат продолжил рассказ.
***
... На нём была филигранно выглаженная рубаха цвета телевизионных помех и костюм с бабочками на рукавах, крылья которых были выполнены из тончайшей ткани. Механизм завода скрытно помещался внутри рукава и наружу выглядывал в виде двух запонок, помещавшихся, одна – возле запястья, а вторая – чуть ниже, заставляя крылья взмахивать раз в минуту, что особенно хорошо смотрелось, когда Приколу Андреичу приходило в голову оправить усы. Поскольку усов у Прикола Андреича не было отродяся, то, казалось бы, данное преимущество было ему недоступно, однако не таков был характер Прикола Анреича; выход он нашёл.
Когда мысль об усах стреляла вдруг ему в голову, и он находил момент подходящим, Прикол Андреич отыскивал глазами ближайшего к нему усача, брал короткий разбег широким шагом и со знанием дела, в высшей степени элегантно подкручивал ус ему.
За подготовкой к одному из таких забегов его и застал Инокен Вестерн, несколько прибалдевший от всего происходящего.
–– Жаль у вас усов нет! –– Встретил его Прикол Андреич, в несколько попыток пытаясь обойти его, но раз за разом терпя не удачу. –– Вам бы пошли. А даже если и нет... Вы могли бы принести пользу делу.
Взгляд же Прикола Андреича оставался прикован к господину с усами, а если точнее – к его лицу. Лицо у господина было презанимательное. Подбородок его был составным, т.е., другими словами, подходил человеку от случая к случаю. Случись такой подбородок на другом лице, по соседству с более тонкими губами и более выразительными глазами, он мог бы показаться красивым и волевым, составив довольно мужественное сочетание. Точно тоже самое можно было сказать и обо всём господине с усами в целом, гражанине Актиллаке Чугунском, который при любой другой конфигурации черт наверняка вышел бы не плохим, а так, конечно, казался урод уродом.
Приметив это, и очень расстроившись, Прикол Андреич свои попытки пройти к нему прекратил.
–– Э-эх, жаль! Момент ушёл. Ну, что вы хотите?
–– Да кто вы такой?!
–– Я?! –– Удивлённо взмахнув руками, воскликнул Прикол Андреич. –– Да я же Прикол Андреич, дипломат!
–– Дипломат? Вы-ы?!
–– Прошу заметить – из лучших.
Здесь Прикол Андреич поднял палец для солидности.
–– А вы, запыхавшийся незнакомец, кого бы хотели здесь застать вместо меня?
–– Я?.. Я... Фух, фух!.. Я думал здесь встретить... А где Кустар?
–– Кустар? Кустар Вакунастари, сосланный сюда на поселение с запретом выезда?
–– Да! Где же он?
–– Как где? –– Прикол Андреич пожал плечами. –– Уехал.
–– Уже?! Но... Ка-ак?..
–– Что "как"?
–– Как он посмел?! –– Злобно вскричал Инокен Вестерн. –– Разве он не знает, какие будут последствия?! Да он хотя бы предполагает?!..
–– Я, конечно, не он, но я так думаю, что нарушить рубеж ссылки и спешно отбыть его заставили... Скажем так... Обстоятельства неодолимой силы.
