Его рыжие волосы слегка растрёпаны морским ветром, а седая прядь, появившаяся недавно, почему-то выглядит здесь органично — как будто она всегда была.
Отец — Личар — выглядит моложе, чем в её воспоминаниях, хотя в чертах лица всё ещё живёт усталость прожитых лет. Он подмигивает Исарану, как старому приятелю, и, прихлёбывая коктейль, продолжает:
— Знаешь, она ведь никогда не делает что-то просто так.
Исаран усмехается, но не спорит.
— Может быть. Но я хочу знать, зачем.
— А ты спроси, — пожимает плечами Личар. — У неё язык острый, но она всегда говорит правду. Особенно, когда это больно.
Волна накатывает на берег, и на миг их голоса тонут в шорохе воды. Лиара не понимает — это они про её бабушку, Шоланну? Про кого-то ещё?
Отец вдруг поворачивается прямо к ней и, словно замечая впервые, поднимает бокал:
— Лиара, доченька, иди к нам. Ты ведь для этого и здесь, да?
А Исаран, не глядя на неё, произносит так, будто отвечает на вопрос, который она ещё не задала:
— Да, я слышу тебя даже во сне.
А потом они играли втроём в пляжный волейбол, и заплывали так далеко что не видно было берега, и объелались мороженным, и двигали солнце усилием воли.
Песок под её ладонями становится прохладным, как простыни больничной палаты.
Дверь в реанимацию открывается не полностью — ровно настолько, чтобы пройти одному.
— Одна минута, — говорит голос за спиной. Не просьба. Регламент.
Холодный воздух сразу другой. Чище. Сухой. С запахом антисептика и пластика.
Эко делает шаг и останавливается у порога. Ему страшно. И лежащий перед ним разрушитель лжи не даёт страху спрятаться на дне разума.
Ровный, механический выдох аппарата.
Снова вдох.
Потом — монитор. Тихие, регулярные сигналы.
Корпус чуть приподнят. Простыня натянута слишком аккуратно. Левая сторона тяжёлая — слои повязок, фиксирующие бинты, плотная белизна.
Лицо. Или то, что от него сейчас видно.
Правая половина — узнаваемая, но чужая: кожа бледнее обычного, губы сухие, угол рта слегка опущен.
Левая — закрыта. Повязка захватывает глаз, уходит к виску, спускается к уху. Там, где не закрыто — кожа тёмнее, неровная.
Трубка во рту. Ленты фиксируют её жёстко.
Дыхание не его. Ритм задаёт машина.
Эко делает один шаг вперёд.
Провода. Датчики. Светящиеся цифры.
Капельницы — прозрачные линии, по которым в тело входит чужая поддержка.
Левая нога — отсутствует.
Там, где она должна быть, — аккуратный, слишком аккуратный объём под повязкой.
Руки лежат вдоль тела. На пальце — датчик, мерцающий мягким красным.
Пальцев меньше. Вся рука в гипсе.
Он не подходит ближе, чем нужно. Останавливается на расстоянии вытянутой руки — и не сокращает его.
Врач рядом говорит тихо:
— Седация. Он не чувствует.
Слова проходят мимо. Не потому что не важны — потому что уже учтены.
Эко делает ещё полшага. Теперь он ближе всего, на что согласится.
Мгновение — и кажется, что можно сказать что-то. Что-то личное, простое, человеческое.
Он не говорит.
Только короткий вдох, который сразу становится ровным.
— Достаточно, — говорит медсестра мягко, но без вариантов.
Эко разворачивается сразу. Без последнего взгляда.
Дверь закрывается за спиной, и звук аппарата обрывается, как будто его никогда не было.
В коридоре воздух теплее. Живой.
Эко дрожащими руками достаёт телефон. Звонит отцу.
Гудки короткие.
Отец отвечает не сразу. На фоне — приглушённый шум, слишком тихий для обычного дома.
— Да.
Голос плотный, сжатый.
— Пап, это я.
Потом — выдох, который пытаются сделать незаметным.
— Вижу тебя. Только что… видел.
Где-то рядом тихо плачет мать. Не в голос — как будто старается не мешать.
— Он жив, — говорит Эко.
— Знаю. — Потом отец вдруг, почти зло, глухо добавил. — Чёртов пирог. Не могу его есть.
Эко закрывает глаза на мгновение.
— Я обещал Исару, — продолжает отец, — что Эсме испечёт пирог в честь венчания. Чёртов пирог… Мы бы вечером. Пришли бы вечером в его покои во дворце. Ты собрал его вещи? Перенес? Где эта дрянная девченка? Вертхайа? Я говорил, толка не будет...
Слова обрываются. В трубке слышно, как он ставит тарелку — слишком резко.
Эко молчит. Горло сжимается, но голос должен остаться ровным.
— Я…
Слово цепляется. Он делает вдох, короткий, резкий.
— Я .... эскани, пап.
Тишина.
— Я голос эскани.
Мать всхлипывает громче. Отец не отвечает сразу. Когда отвечает, голос уже другой — не мягче, но глубже.
— Тогда говори так, чтобы он был согласен с тобой. Когда вернётся.
joel_sarnavarblog
Сарнаварская монархия: традиции и новшества.( 2028 год)
Скоро состоится венчание на царство нового эскани — событие, которое в нашем Сарнаваре всегда наполнено глубоким символизмом. Интересно, что после этого момента Эскани официально лишается привычных фамилии, имён предков и даже права обращаться к нему на «вы». Вместо этого к монарху обращаются либо по имени, либо просто «мой эскани» — и всегда на «ты».
Это одна из уникальных традиций нашей монархии, которая подчёркивает, что эскани — не просто глава плетения или семьи, а живое воплощение всего народа, целостность и единство. Отказ от фамилии и обращений на «вы» символизирует слитность монарха и страны, его личность растворяется в высшей службе государству.
Для нас, наблюдателей со стороны и обычных граждан, это напоминает о важности личной связи с правителем, почти что духовной, где между народом и Эскани нет преград формального этикета. И хотя такой формат общения может показаться необычным, он укрепляет ощущение единства и ответственности.
Что думаете? Насколько современные принципы власти могут уживаться с такими древними традициями?
#Сарнавар #Эскани #Монархия #Традиции #Политика #Культура
@joel_sarnavarblog ( 2025 год)
Интересный факт о сарнаварской монархии: честь в политической борьбе
Хотя в истории Сарнавара бывали заговоры и убийства правящих Эскани — да, сарнаварцы далеко не ангелы — ни разу не зафиксировано, чтобы проигравшие кандидаты на пост Эскани участвовали в подобных заговорах или пытались дискредитировать победителя.
Выборы Эскани — это борьба сильнейших плетений и ярчайших личностей, но даже в самых жестких политических играх соперники умеют сохранять чувство чести и уважения к результату. Проигравшие никогда не шли на тёмные интриги против победителя, оставляя этот мрак другим силам.
В этом кроется одна из уникальных черт сарнаварской монархии — несмотря на всю драму и сложность власти, конкуренция остаётся честной и признанной всеми сторонами.
Как думаете, откуда берётся такое уважение к правилам игры?
#Сарнавар #Эскани #Политика #Монархия #Честь #Культура
@joel_sarnavarblog
Самые громкие заговоры против Эскани в истории Сарнавара ( 2027 год)
История нашей монархии знает немало ярких и тёмных страниц, и заговоры против Эскани — среди самых драматичных. Вот лишь несколько, вошедших в хроники: Заговор Дяди — пожалуй, самый известный. Молодой Эскани пытался навести порядок и прекратить взяточничество в своём плетении, но именно это спровоцировало его дядю, влиятельного советника, организовать покушение. Заговор был раскрыт в последний момент, а сам дядя до конца утверждал, что действовал «ради стабильности».
Дело о поющем кубке — попытка отравления через церемониальный кубок во время праздника Обновления Плетений. Особенность церемонии — нельзя остановится, если уже пригубил. Заговорщиками оказалась группа советников, опасавшихся реформ в армии.
Тихая ночь в Зале Ветров — заговор, в котором участвовали несколько телохранителей Эскани. Их план был прост: устранить правителя во сне и выдать смерть за несчастный случай. Главным мотивом стала месть за изгнание их родственников из столицы.
Падение на мосту Ривар — инсценированная «авария» во время парада. Кинетическая ловушка, замаскированная под поломку конструкции, должна была сбросить Эскани в реку. Идея принадлежала радикальной группе бесплетельных, но её быстро раскрыли.
Эти истории напоминают, что сарнаварская монархия — не безоблачная идиллия, а живая система, где власть всегда балансирует между служением, амбициями и опасностями.
Интересно, что ни в одном из этих заговоров не участвовали проигравшие кандидаты на трон — и это уникальная традиция политической чести.
#Сарнавар #Эскани #История #Заговоры #Политика
@joel_sarnavarblog.
Кровавое венчание ( 2028 год)
Прошли сутки, а перед глазами всё ещё та самая площадь. Шум, солнце, флаги — и вдруг… тишина. Странная, короткая, как будто весь мир на секунду перестал дышать. А потом — крик. Люди рванули в стороны, кто-то упал, кто-то закрыл голову руками.
Я помню, как стоял, цепляясь пальцами за холодный металл ограждения, и пытался понять, что вообще происходит. Видел, как охрана сомкнулась вокруг эскани, как один из них буквально заслонил его собой. Всё это было одновременно замедленным кино и паникой на полной скорости.
Сарнавар сегодня другой. На улицах говорят тише. Даже в кафе, где обычно грохочет музыка, я слышал, как ложки звенят о чашки. Никто не спорит, все будто считают слова.
Я тоже. Потому что в тот момент я впервые понял: эта страна для меня уже не «где-то». Это мой дом, и всё, что происходит с её лидером, уже не про политику, а про нас всех.
P. S. Да, здесь есть обычай — о тяжело раненом начинают рассказывать только хорошее. Сейчас ищу что-нибудь интересное в Нити, переведу для вас. Надеюсь это поможет отвлечься.
@joel_sarnavarblog
Доброе слово об эскани Исаране ( 2028 год)
В Сарнаваре есть удивительная традиция. Когда кто-то тяжело болен, о нём начинают много говорить. Рассказывать хорошие, смешные и просто тёплые истории. Считается, что так можно уговорить Плетение не расставаться с такой ценной нитью и помочь человеку выздороветь.
А если речь идёт про болеющего главу государства — масштабы становятся… ну, мягко говоря, невообразимыми.
Я нашёл и перевёл для вас воспоминания об Исаране от очень разных людей — от детства до сегодняшних дней.
Детство и юность
Воспитатель в детском доме
"Он был единственным ребёнком, который в четыре года попросил у меня не игрушку, а карту мира. Сказал, что хочет узнать, куда можно уехать, если он когда-нибудь надоест всем. Я принесла старый школьный атлас, и он две недели спал с ним под подушкой."
Его духовник
"Когда он был подростком, пришёл ко мне и спросил: «Если я никогда не смогу врать, это благословение или проклятие?» Я сказал — благословение. А он ответил: «Ну, тогда благословите меня ещё и умением молчать»."
Преподаватель в университете
"Однажды он на экзамене отказался отвечать на вопрос, потому что в формулировке была ошибка. Сказал: «Я не могу сказать неправду, даже если это ради зачёта». Пришлось переписывать билет. Он сдал на отлично, но я до сих пор не уверена, кто кого тогда экзаменовал.
Сослуживец в армии
"В нашей роте был парень, который вечно воровал сахар из пайков. Исаран не стал его сдавать, а просто принёс целый мешок сахара и поставил перед ним: «Ешь. Но если умрёшь от сладкого — я тебя предупреждал». Тот больше не воровал."
Первые годы в политике.
"На совещании он слушал час, как спорят два чиновника, и вдруг сказал: «Если вы оба правы, значит, оба ошибаетесь в чём-то важном».
Организатор приёма при Сарнаварском посольстве во Франци, времён службы Исарана с дипломатическом корпусе.
"По протоколу он должен был открыть банкет тостом. Он начал с того, что рассказал анекдот про двух рыб и сеть. Гости смеялись, пока не поняли, что это метафора о внешней политике. После этого уже никто не пил спокойно."
Чиновник среднего звена
«На одном совещании он отказался подписывать решение, потому что в формулировке был один неточный термин. Один.
Мы потеряли две недели.
За это время подрядчик ушёл, проект подорожал, и в итоге всё равно приняли почти то же самое.
Он прав. Почти всегда.
Но иногда его правота стоит слишком дорого.»
Человек, которому он отказал в помощи
«Я пришёл к нему, когда у меня был шанс “решить вопрос”. Не совсем чисто, но без вреда.
Он сказал: “Я не могу участвовать в этом”.
Я потерял всё.
А потом через год он помог мне устроиться заново. Честно.
Но в тот момент мне нужна была не честность. Мне нужен был результат.»
Старший наставник
«Я боялся за него ещё тогда. Не потому что он слабый.
Потому что он не умеет жить в мире, где правда — не единственная валюта.
А политика — это рынок.
И иногда там платят не тем, чем он принимает.»
В Сарнаваре редко злятся на сам дар.
Это примерно как злиться на ветер за то, что он дует, или на птицу за то, что она поёт.
Но это не значит, что с этим легко жить.
У каждого здесь есть своё «узкое место» — точка, где его дар делает его сильным и одновременно… невыносимым для окружающих.
Естественно Тахо была на площади, естественно видела все своими глазами.
И сейчас она сидела на ступенях больницы, и чувствовала, как ее охватило состояние, которое вряд ли можно назвать просто «страхом» или «шоком». Это было нечто иное — как будто из её груди вырвали нечто горячее и живое, и осталась пустота, в которую тут же хлынули хаос и паника.
Сначала был ступор. Она не поверила — не потому, что не могла, а потому, что не захотела. Она просто застыла, не дыша, как если бы откажешься верить — и это перестанет быть правдой.
Потом — вспышка. Гнев, острый, направленный на весь мир: Кто допустил это? Почему его не уберегли? Почему он — он, чья жизнь значила так много, кому было суждено стать Эскани, кого она...
Нет, она не договорила даже про себя. Потому что если сказать это слово — всё станет ещё страшнее. Если признать, что любит — станет ясно, что может потерять.
И только после вспышки пришла настоящая боль. Глухая, вязкая, телесная. Боль, которую не заглушишь разумом, не отвлечёшь действиями. Она не помнила, как оказалась в больнице. Помнила только, как шла по коридору, ударяясь плечом о стены, как кто-то говорил ей: «Он ещё в операционной, мы ничего не знаем», и как она хотела закричать, но не могла — потому что голос утонул в горле.
Она села на холодный пол в коридоре. Прямо в своём чёрном пальто. Позади кто-то вызывал её по имени, но она не слышала. Она обнимала себя за плечи, словно хотела удержать изнутри что-то, что разрывалось — её сдержанность, её достоинство, её сердце.
И внутри неё всё повторяло одну мысль, как молитву, как заклинание:
«Пусть он выживет. Просто пусть он выживет. Всё остальное я переживу».
Это было почти на рассвете. Небо над Сарнаваром ещё не стало синим, но уже и не было чёрным. Молочный, тревожный свет раннего утра окрашивал улицы в сероватые тона. Тахо шла по пустому городу, не замечая ни ветра, ни прохлады. Она была в чёрном плаще, с распущенными волосами, без макияжа. В руках она сжимала какой-то клочок бумаги — адрес, записанный дрожащей рукой одной из монахинь из госпитального приюта: «Храм Святого Селия, открыт круглосуточно».
Она не верила. Не в их Бога. Не в их молитвы. Её путь был другим — с танцем у костра, с кровью предков, с духами холмов и древними песнями. Но сейчас всё было иначе. Сейчас тот, кого она любила, лежал под ножом. Исаран, сильный, упрямый, живой, — теперь он был где-то в темноте, на границе. И если хоть что-то могло помочь — она была готова это сделать. Даже это.
Отец — Личар — выглядит моложе, чем в её воспоминаниях, хотя в чертах лица всё ещё живёт усталость прожитых лет. Он подмигивает Исарану, как старому приятелю, и, прихлёбывая коктейль, продолжает:
— Знаешь, она ведь никогда не делает что-то просто так.
Исаран усмехается, но не спорит.
— Может быть. Но я хочу знать, зачем.
— А ты спроси, — пожимает плечами Личар. — У неё язык острый, но она всегда говорит правду. Особенно, когда это больно.
Волна накатывает на берег, и на миг их голоса тонут в шорохе воды. Лиара не понимает — это они про её бабушку, Шоланну? Про кого-то ещё?
Отец вдруг поворачивается прямо к ней и, словно замечая впервые, поднимает бокал:
— Лиара, доченька, иди к нам. Ты ведь для этого и здесь, да?
А Исаран, не глядя на неё, произносит так, будто отвечает на вопрос, который она ещё не задала:
— Да, я слышу тебя даже во сне.
А потом они играли втроём в пляжный волейбол, и заплывали так далеко что не видно было берега, и объелались мороженным, и двигали солнце усилием воли.
Песок под её ладонями становится прохладным, как простыни больничной палаты.
***
Дверь в реанимацию открывается не полностью — ровно настолько, чтобы пройти одному.
— Одна минута, — говорит голос за спиной. Не просьба. Регламент.
Холодный воздух сразу другой. Чище. Сухой. С запахом антисептика и пластика.
Эко делает шаг и останавливается у порога. Ему страшно. И лежащий перед ним разрушитель лжи не даёт страху спрятаться на дне разума.
Ровный, механический выдох аппарата.
Снова вдох.
Потом — монитор. Тихие, регулярные сигналы.
Корпус чуть приподнят. Простыня натянута слишком аккуратно. Левая сторона тяжёлая — слои повязок, фиксирующие бинты, плотная белизна.
Лицо. Или то, что от него сейчас видно.
Правая половина — узнаваемая, но чужая: кожа бледнее обычного, губы сухие, угол рта слегка опущен.
Левая — закрыта. Повязка захватывает глаз, уходит к виску, спускается к уху. Там, где не закрыто — кожа тёмнее, неровная.
Трубка во рту. Ленты фиксируют её жёстко.
Дыхание не его. Ритм задаёт машина.
Эко делает один шаг вперёд.
Провода. Датчики. Светящиеся цифры.
Капельницы — прозрачные линии, по которым в тело входит чужая поддержка.
Левая нога — отсутствует.
Там, где она должна быть, — аккуратный, слишком аккуратный объём под повязкой.
Руки лежат вдоль тела. На пальце — датчик, мерцающий мягким красным.
Пальцев меньше. Вся рука в гипсе.
Он не подходит ближе, чем нужно. Останавливается на расстоянии вытянутой руки — и не сокращает его.
Врач рядом говорит тихо:
— Седация. Он не чувствует.
Слова проходят мимо. Не потому что не важны — потому что уже учтены.
Эко делает ещё полшага. Теперь он ближе всего, на что согласится.
Мгновение — и кажется, что можно сказать что-то. Что-то личное, простое, человеческое.
Он не говорит.
Только короткий вдох, который сразу становится ровным.
— Достаточно, — говорит медсестра мягко, но без вариантов.
Эко разворачивается сразу. Без последнего взгляда.
Дверь закрывается за спиной, и звук аппарата обрывается, как будто его никогда не было.
В коридоре воздух теплее. Живой.
Эко дрожащими руками достаёт телефон. Звонит отцу.
Гудки короткие.
Отец отвечает не сразу. На фоне — приглушённый шум, слишком тихий для обычного дома.
— Да.
Голос плотный, сжатый.
— Пап, это я.
Потом — выдох, который пытаются сделать незаметным.
— Вижу тебя. Только что… видел.
Где-то рядом тихо плачет мать. Не в голос — как будто старается не мешать.
— Он жив, — говорит Эко.
— Знаю. — Потом отец вдруг, почти зло, глухо добавил. — Чёртов пирог. Не могу его есть.
Эко закрывает глаза на мгновение.
— Я обещал Исару, — продолжает отец, — что Эсме испечёт пирог в честь венчания. Чёртов пирог… Мы бы вечером. Пришли бы вечером в его покои во дворце. Ты собрал его вещи? Перенес? Где эта дрянная девченка? Вертхайа? Я говорил, толка не будет...
Слова обрываются. В трубке слышно, как он ставит тарелку — слишком резко.
Эко молчит. Горло сжимается, но голос должен остаться ровным.
— Я…
Слово цепляется. Он делает вдох, короткий, резкий.
— Я .... эскани, пап.
Тишина.
— Я голос эскани.
Мать всхлипывает громче. Отец не отвечает сразу. Когда отвечает, голос уже другой — не мягче, но глубже.
— Тогда говори так, чтобы он был согласен с тобой. Когда вернётся.
***
joel_sarnavarblog
Сарнаварская монархия: традиции и новшества.( 2028 год)
Скоро состоится венчание на царство нового эскани — событие, которое в нашем Сарнаваре всегда наполнено глубоким символизмом. Интересно, что после этого момента Эскани официально лишается привычных фамилии, имён предков и даже права обращаться к нему на «вы». Вместо этого к монарху обращаются либо по имени, либо просто «мой эскани» — и всегда на «ты».
Это одна из уникальных традиций нашей монархии, которая подчёркивает, что эскани — не просто глава плетения или семьи, а живое воплощение всего народа, целостность и единство. Отказ от фамилии и обращений на «вы» символизирует слитность монарха и страны, его личность растворяется в высшей службе государству.
Для нас, наблюдателей со стороны и обычных граждан, это напоминает о важности личной связи с правителем, почти что духовной, где между народом и Эскани нет преград формального этикета. И хотя такой формат общения может показаться необычным, он укрепляет ощущение единства и ответственности.
Что думаете? Насколько современные принципы власти могут уживаться с такими древними традициями?
#Сарнавар #Эскани #Монархия #Традиции #Политика #Культура
@joel_sarnavarblog ( 2025 год)
Интересный факт о сарнаварской монархии: честь в политической борьбе
Хотя в истории Сарнавара бывали заговоры и убийства правящих Эскани — да, сарнаварцы далеко не ангелы — ни разу не зафиксировано, чтобы проигравшие кандидаты на пост Эскани участвовали в подобных заговорах или пытались дискредитировать победителя.
Выборы Эскани — это борьба сильнейших плетений и ярчайших личностей, но даже в самых жестких политических играх соперники умеют сохранять чувство чести и уважения к результату. Проигравшие никогда не шли на тёмные интриги против победителя, оставляя этот мрак другим силам.
В этом кроется одна из уникальных черт сарнаварской монархии — несмотря на всю драму и сложность власти, конкуренция остаётся честной и признанной всеми сторонами.
Как думаете, откуда берётся такое уважение к правилам игры?
#Сарнавар #Эскани #Политика #Монархия #Честь #Культура
***
@joel_sarnavarblog
Самые громкие заговоры против Эскани в истории Сарнавара ( 2027 год)
История нашей монархии знает немало ярких и тёмных страниц, и заговоры против Эскани — среди самых драматичных. Вот лишь несколько, вошедших в хроники: Заговор Дяди — пожалуй, самый известный. Молодой Эскани пытался навести порядок и прекратить взяточничество в своём плетении, но именно это спровоцировало его дядю, влиятельного советника, организовать покушение. Заговор был раскрыт в последний момент, а сам дядя до конца утверждал, что действовал «ради стабильности».
Дело о поющем кубке — попытка отравления через церемониальный кубок во время праздника Обновления Плетений. Особенность церемонии — нельзя остановится, если уже пригубил. Заговорщиками оказалась группа советников, опасавшихся реформ в армии.
Тихая ночь в Зале Ветров — заговор, в котором участвовали несколько телохранителей Эскани. Их план был прост: устранить правителя во сне и выдать смерть за несчастный случай. Главным мотивом стала месть за изгнание их родственников из столицы.
Падение на мосту Ривар — инсценированная «авария» во время парада. Кинетическая ловушка, замаскированная под поломку конструкции, должна была сбросить Эскани в реку. Идея принадлежала радикальной группе бесплетельных, но её быстро раскрыли.
Эти истории напоминают, что сарнаварская монархия — не безоблачная идиллия, а живая система, где власть всегда балансирует между служением, амбициями и опасностями.
Интересно, что ни в одном из этих заговоров не участвовали проигравшие кандидаты на трон — и это уникальная традиция политической чести.
#Сарнавар #Эскани #История #Заговоры #Политика
***
@joel_sarnavarblog.
Кровавое венчание ( 2028 год)
Прошли сутки, а перед глазами всё ещё та самая площадь. Шум, солнце, флаги — и вдруг… тишина. Странная, короткая, как будто весь мир на секунду перестал дышать. А потом — крик. Люди рванули в стороны, кто-то упал, кто-то закрыл голову руками.
Я помню, как стоял, цепляясь пальцами за холодный металл ограждения, и пытался понять, что вообще происходит. Видел, как охрана сомкнулась вокруг эскани, как один из них буквально заслонил его собой. Всё это было одновременно замедленным кино и паникой на полной скорости.
Сарнавар сегодня другой. На улицах говорят тише. Даже в кафе, где обычно грохочет музыка, я слышал, как ложки звенят о чашки. Никто не спорит, все будто считают слова.
Я тоже. Потому что в тот момент я впервые понял: эта страна для меня уже не «где-то». Это мой дом, и всё, что происходит с её лидером, уже не про политику, а про нас всех.
P. S. Да, здесь есть обычай — о тяжело раненом начинают рассказывать только хорошее. Сейчас ищу что-нибудь интересное в Нити, переведу для вас. Надеюсь это поможет отвлечься.
***
@joel_sarnavarblog
Доброе слово об эскани Исаране ( 2028 год)
В Сарнаваре есть удивительная традиция. Когда кто-то тяжело болен, о нём начинают много говорить. Рассказывать хорошие, смешные и просто тёплые истории. Считается, что так можно уговорить Плетение не расставаться с такой ценной нитью и помочь человеку выздороветь.
А если речь идёт про болеющего главу государства — масштабы становятся… ну, мягко говоря, невообразимыми.
Я нашёл и перевёл для вас воспоминания об Исаране от очень разных людей — от детства до сегодняшних дней.
Детство и юность
Воспитатель в детском доме
"Он был единственным ребёнком, который в четыре года попросил у меня не игрушку, а карту мира. Сказал, что хочет узнать, куда можно уехать, если он когда-нибудь надоест всем. Я принесла старый школьный атлас, и он две недели спал с ним под подушкой."
Его духовник
"Когда он был подростком, пришёл ко мне и спросил: «Если я никогда не смогу врать, это благословение или проклятие?» Я сказал — благословение. А он ответил: «Ну, тогда благословите меня ещё и умением молчать»."
Преподаватель в университете
"Однажды он на экзамене отказался отвечать на вопрос, потому что в формулировке была ошибка. Сказал: «Я не могу сказать неправду, даже если это ради зачёта». Пришлось переписывать билет. Он сдал на отлично, но я до сих пор не уверена, кто кого тогда экзаменовал.
Сослуживец в армии
"В нашей роте был парень, который вечно воровал сахар из пайков. Исаран не стал его сдавать, а просто принёс целый мешок сахара и поставил перед ним: «Ешь. Но если умрёшь от сладкого — я тебя предупреждал». Тот больше не воровал."
Первые годы в политике.
"На совещании он слушал час, как спорят два чиновника, и вдруг сказал: «Если вы оба правы, значит, оба ошибаетесь в чём-то важном».
Организатор приёма при Сарнаварском посольстве во Франци, времён службы Исарана с дипломатическом корпусе.
"По протоколу он должен был открыть банкет тостом. Он начал с того, что рассказал анекдот про двух рыб и сеть. Гости смеялись, пока не поняли, что это метафора о внешней политике. После этого уже никто не пил спокойно."
***
Чиновник среднего звена
«На одном совещании он отказался подписывать решение, потому что в формулировке был один неточный термин. Один.
Мы потеряли две недели.
За это время подрядчик ушёл, проект подорожал, и в итоге всё равно приняли почти то же самое.
Он прав. Почти всегда.
Но иногда его правота стоит слишком дорого.»
***
Человек, которому он отказал в помощи
«Я пришёл к нему, когда у меня был шанс “решить вопрос”. Не совсем чисто, но без вреда.
Он сказал: “Я не могу участвовать в этом”.
Я потерял всё.
А потом через год он помог мне устроиться заново. Честно.
Но в тот момент мне нужна была не честность. Мне нужен был результат.»
***
Старший наставник
«Я боялся за него ещё тогда. Не потому что он слабый.
Потому что он не умеет жить в мире, где правда — не единственная валюта.
А политика — это рынок.
И иногда там платят не тем, чем он принимает.»
***
В Сарнаваре редко злятся на сам дар.
Это примерно как злиться на ветер за то, что он дует, или на птицу за то, что она поёт.
Но это не значит, что с этим легко жить.
У каждого здесь есть своё «узкое место» — точка, где его дар делает его сильным и одновременно… невыносимым для окружающих.
***
Естественно Тахо была на площади, естественно видела все своими глазами.
И сейчас она сидела на ступенях больницы, и чувствовала, как ее охватило состояние, которое вряд ли можно назвать просто «страхом» или «шоком». Это было нечто иное — как будто из её груди вырвали нечто горячее и живое, и осталась пустота, в которую тут же хлынули хаос и паника.
Сначала был ступор. Она не поверила — не потому, что не могла, а потому, что не захотела. Она просто застыла, не дыша, как если бы откажешься верить — и это перестанет быть правдой.
Потом — вспышка. Гнев, острый, направленный на весь мир: Кто допустил это? Почему его не уберегли? Почему он — он, чья жизнь значила так много, кому было суждено стать Эскани, кого она...
Нет, она не договорила даже про себя. Потому что если сказать это слово — всё станет ещё страшнее. Если признать, что любит — станет ясно, что может потерять.
И только после вспышки пришла настоящая боль. Глухая, вязкая, телесная. Боль, которую не заглушишь разумом, не отвлечёшь действиями. Она не помнила, как оказалась в больнице. Помнила только, как шла по коридору, ударяясь плечом о стены, как кто-то говорил ей: «Он ещё в операционной, мы ничего не знаем», и как она хотела закричать, но не могла — потому что голос утонул в горле.
Она села на холодный пол в коридоре. Прямо в своём чёрном пальто. Позади кто-то вызывал её по имени, но она не слышала. Она обнимала себя за плечи, словно хотела удержать изнутри что-то, что разрывалось — её сдержанность, её достоинство, её сердце.
И внутри неё всё повторяло одну мысль, как молитву, как заклинание:
«Пусть он выживет. Просто пусть он выживет. Всё остальное я переживу».
Это было почти на рассвете. Небо над Сарнаваром ещё не стало синим, но уже и не было чёрным. Молочный, тревожный свет раннего утра окрашивал улицы в сероватые тона. Тахо шла по пустому городу, не замечая ни ветра, ни прохлады. Она была в чёрном плаще, с распущенными волосами, без макияжа. В руках она сжимала какой-то клочок бумаги — адрес, записанный дрожащей рукой одной из монахинь из госпитального приюта: «Храм Святого Селия, открыт круглосуточно».
Она не верила. Не в их Бога. Не в их молитвы. Её путь был другим — с танцем у костра, с кровью предков, с духами холмов и древними песнями. Но сейчас всё было иначе. Сейчас тот, кого она любила, лежал под ножом. Исаран, сильный, упрямый, живой, — теперь он был где-то в темноте, на границе. И если хоть что-то могло помочь — она была готова это сделать. Даже это.
