— Как спал мой эскани? — спросила Мири, заметив его смущение. — Не волнуйся. Ты отходил от наркоза. Всё нормально.
Он слегка кивнул, но слова застряли в горле. Мири улыбнулась, тихо хихикнула: — Знаешь, однажды важный генерал считал себя помидором. Настоящим помидором, который то выдергивали с грядки, то клали обратно. Долго не могли уговорить его, что он человек…
Исаран едва улыбнулся, но смех Мири, мягкий, почти шепотный, как теплый ветер, слегка разрядил напряжение. Она добавила: — Или вот Ардар после операции на мениске — говорил, что бесконечно любит наш домашний фикус. Ему казалось, что мы с ним поменялись душами.1
Тишина на минуту опустилась в палату, но стала почти уютной. Стыд постепенно таял, вместе с ним уходило напряжение ночи.
Мири осторожно села ближе, приподняла его плечи, поправила подушку под спиной, слегка коснувшись руки:
— Видишь? — тихо сказала она. — Случается всякое. Нельзя держать себя в узде из-за слабости. Это не делает тебя хуже.
Исаран попробовал немного попить. Его голова лежала на подушке тяжёлой, как кочан капусты. Левая сторона тела была в бинтах, рука в гипсе до предплечья. Ноги… ему казалось, что одеяло словно стало тяжёлым и чужим, лежало не там, где нужно. Мысль скользнула на границе сознания, но он не стал её тревожить, наблюдая за Мири, будто она проверяла его способности — внимание, реакцию, силу духа.
Он увидел Лиару, и взгляд невольно задержался на ней. Ничего не мог поделать. Прямой взгляд «глаза в глаза» он избегал — дар работал не полностью, если смотреть прямо. Можно было смотреть на переносицу, на ухо; тогда сила была приглушённой.
— Как… сильно? — его голос был хриплым, будто обожжённым изнутри, но твёрдым.
Старший врач сделал шаг, проверяя капельницу. Время будто растягивалось.
— Мы сделали всё возможное… — начал он, но взгляд Исарана остановил слова. Он был впивающимся, сдирал слой за слоем всё, что можно было спрятать. Горло пересохло, язык тяжело двигался.
— Левую ногу… ампутировали ниже колена, — слова падали тяжело, как камни с утёса. — На левой руке… убрали половину мизинца и безымянного пальца.л
— Дальше, — тихо сказал Исаран. «Дальше» звучало хуже любого крика — холодным приказом, перед которым невозможно отступить.
— Левое ухо… почти полностью утратило слух, — врач ощутил, как дрожь пробежала по спине. — Левый глаз… ослеп.
Медсестра за его спиной опустила взгляд, словно боялась поймать тот же взгляд. Атмосфера сгущалась, как перед грозой.
— Есть ли хоть что-то… хорошее? — спросил Исаран, и врачу показалось, что на весах держится сама жизнь пациента.
— Шрамов почти не будет видно, — выдавил он, ощущая, как сердце стучит в висках. — И… вы остались живы.
Исаран медленно закрыл глаза. Слова падали внутрь, оставляя странный металлический привкус в груди. Он оценивал цену этих слов. Когда снова открыл глаза, в них была ледяная решимость.
— Значит, будем работать с тем, что осталось.
Исаран тяжело повернул голову, но глаза его оставались острыми, неподкупными.
— Скажите прямо, — сказал он ровно, — как будет проходить моя реабилитация? К чему мне готовиться?
Врачи обменялись взглядами, словно на экзамене, где каждый ответ может стоить не только баллов, но и доверия. Внутри у них будто сжалось сердце — дар Исарана не оставлял шансов на уклончивость.
Старший врач глубоко вздохнул, пытаясь найти баланс между правдой и поддержкой.
— После операции предстоит долгое и непростое восстановление, — начал он осторожно. — Учиться ходить на протезе, тренировать мышцы, заниматься с физиотерапевтами. Это будет сложно, и физически, и психологически.
Он видел, как взгляд Исарана неотрывно прикован к нему, словно врач держит экзамен по жизни.
— Психологически? — Исаран тихо, но настойчиво.
— Потеря конечности — это не только рана тела. Это шок, горе, иногда депрессия. Вам предстоит принять это, — врач почувствовал, как голос стал чуть грубее, — и учиться жить заново. Мы обязательно обеспечим психологическую поддержку.
Второй врач, стоявший рядом, сжал кулаки, стараясь держать лицо спокойным, хотя внутри бурлила тревога.
— Что с рукой? — спросил Исаран.
— Вы потеряли половину мизинца и безымянного пальца, — ответил первый. — Это повлияет на мелкую моторику, но с тренировками можно добиться значительного прогресса.
Исаран молча кивнул, глаза не моргали.
— Левый глаз?
— Слепота постоянна, — сказал врач, стараясь не показать, как тяжело ему это признавать вслух. — Но мозг адаптируется, используя правый глаз и другие ощущения. Технологии помогут, но полностью заменить зрение невозможно.
— Слух?
— Потеря слуха на левом ухе повлияет на пространственное восприятие звука. Правое ухо компенсирует. Привыкать придется долго.Мой эскани сейчас читает по губам частично?
Исаран выглядел озадаченным. Потом медленно сказал:
— И правда. Я и не заметил. Мы с Эко учились читать по губам в институте. Дурачились. В шпионов играли. Иногда это полезно бывает в нашей работе. И вот пригодилось. Мне... Мне страшно немного.
Врач глубоко вдохнул, словно сдал экзамен, — но с облегчением, что смог сказать всё открыто.
Исаран долго собирался с духом, прежде чем медленно потянуть одеяло вниз. Движение далось с трудом — не столько из-за слабости, сколько из-за внутреннего сопротивления. Белизна бинтов ослепляла. Левой ноги ниже колена больше не было, но взгляд всё равно словно искал её, будто она могла спрятаться где-то за складками ткани. Он застыл, глядя на аккуратный, слишком правильный контур повязки. Не кровь, не рваная рана — просто чужая геометрия, там, где раньше была живая часть его тела. И вдруг — странное ощущение. Едва уловимое, как лёгкое шевеление в глубине. Он почти был уверен, что может пошевелить пальцами левой ноги. Почти видел это в голове. Но бинты оставались неподвижны. Внутри что-то сжалось — не боль, а тихое потрясение. Тело обманывало его. Или память тела была сильнее правды? Он снова накрылся одеялом и откинулся на подушку, чувствуя, как этот фантомный отклик отзывается в нём странной пустотой и тихим гулом. Когда врач в очередной раз вошёл в палату, Исаран какое-то время молчал, разглядывая потолок. Потом медленно повернул голову.
— У меня странное ощущение, — сказал он. — Как будто я всё ещё могу пошевелить пальцами левой ноги. Чётко. Прямо сейчас. Врач замер на мгновение — не от неожиданности, а от того, как Исаран произнёс это: ровно, почти спокойно, но с тем самым взглядом, от которого невозможно уйти в сторону.
— Это… фантомные ощущения, — ответил он, подбирая слова. — Мозг всё ещё «помнит» ногу и посылает туда сигналы, даже если физически её больше нет.
— Значит, это будет проходить? — спросил Исаран, не моргая. Врач чуть сжал губы, понимая, что обтекаемость не пройдёт.
— У кого-то проходит, у кого-то остаётся на всю жизнь. Иногда — в виде ощущения движения. Иногда — в виде боли.
— Понял, — кивнул Исаран. Он снова посмотрел на одеяло, будто там, под ним, всё ещё была его нога.И повторил сказанное ранее. — Значит, будем работать с тем, что есть.
Ночь выдалась тихой. В палате только мерно гудел аппарат и шелестел кондиционер. Исаран спал поверхностно, то погружаясь в дремоту, то выныривая обратно. Сначала пришло знакомое фантомное ощущение — лёгкое, почти привычное. Казалось, пальцы левой ноги шевелятся где-то вдалеке, за границей тела. Он уже успел перестать пугаться этого.
Но потом что-то изменилось. Движение превратилось в тянущее, сверлящее чувство — будто кто-то сжал эти воображаемые пальцы раскалёнными щипцами. Секунда — и жар сменился резкой, хищной болью, которая будто пробежала по сухожилиям, поднялась выше, упёрлась в колено.
Он резко втянул воздух, губы побелели. Разум понимал, что ничего нет, но тело кричало в ответ, сводя мышцы и заставляя его судорожно сжимать кулаки. «Это не реально. Это не реально…» — мысленно повторял он, но боль была упряма, цепкая, как живое существо, которое не хочет отпускать добычу. Он заставил себя дышать медленно, ровно, вслушиваясь в каждый вдох и выдох.
Постепенно хватка ослабла, боль растаяла, оставив после себя липкий холод и дрожь в пальцах.
Пост Джоэла.
( Опубликованно)
.../...2028 | 22:44
Сарнаварский Джоэл Блэкторн во что-то вляпался.
Сегодня меня вызвали «на ковёр». Хотя правильнее — «под ковёр».
Представьте: дом семейного плетения, и гостиная квадратов 760 (это почти как три моих дома в Огайо) В гостиной — потолок выше, чем у любого американского молла. И сверху свисает гобелен. Нет, не коврик из IKEA. Настоящий монстр-гобелен.
У них это как семейный Facebook, только тканевый. Родился ребёнок — пришили квадратик с именем. Женился — ещё строчка. Получил должность — новый узор. История семьи в стежках и нитях. Красиво, и немного крипово.
А прямо под этим гобеленом — кабинет наследника главы. Сейчас это дядя Нотар, старший брат моей тещи. Туда меня и вызвали.
Разговор был про блог. Точнее, он говорил, а я кивал и думал, как бы не сказать что-то ещё глупое.
В какой-то момент я понял, что попал в «Бойцовский клуб».
Первое правило семейного плетения — не говорить о семейном плетении.
Второе правило семейного плетения — НЕ ГОВОРИТЬ о семейном плетении.
И всё. Я вышел так и не поняв, что именно я написал «не так». Наверное, где-то ткнулся носом в их табу.
Чувствую себя как школьник у директора.
P S. Знаете в чем прикол? Прикол в том, что мне все ещё можно писать о чем я хочу, как я хочу и как это понимаю. Потому что свобода слова,такие дела.
Просто меня попросили не причинять боль неосторожными словами.
Неопубликованная заметка.
.../...2026
Чай у Шоланны
Был у Шоланны Кашвад. Да-да, у той самой.
У неё взгляд, как будто она читает твой жёсткий диск без пароля.
Чай — травяной, вкусный, но я пил и думал: «а вдруг это проверка на правду?»
Она улыбалась, но я чувствовал себя так, как будто напротив меня сидит Ганс Ланда из Тарантиновских "Бесславных ублюдков, а не милая пожилая леди модельной внешности с осанкой эльфийской королевы.
Если бы моя мама так смотрела на меня в подростковом возрасте, я бы никогда не прогулял школу.
( Не буду публиковать. Страшно)
.../...2024
Министерство… почти магии
Попал в министерство (не магии, но ощущение было именно такое).
Бумаги, печати, люди в длинных одеждах.
Я ожидал увидеть Люциуса Малфоя за углом.
В итоге мы обсуждали налоги.
Я старался шутить, но внутри думал: «кажется, сейчас меня либо назначат вице-министром, либо сотрут с лица земли за вопрос про очередь»
.../....2025
Вечеринка у в честь дня рожления Тахо Нордели.
Это не вечеринка. Это театр.
Люди в чёрном и красном, как будто сошли со сцены оперы.
Все улыбаются, все знают, кто ты, и что ты ел вчера на завтрак.
Я пытался держаться. Даже выпил бокал местного вина.
Но когда ко мне подошла девушка и сказала: «Вы муж Лиары. Ваш дар — отсутствие дара», я понял, что надо делать ноги.
Пост Джоэла.
Сарнаварская медицина.
Интересно, как устроена система «врач — пациент» здесь, в Сарнаваре. Она гораздо глубже, чем то, к чему мы привыкли на Западе. Это не просто набор манипуляций, диагнозов и назначений. Здесь это похоже на роды: врач вкладывает в пациента не только знания и руки, но и часть своей души.
Лиара рассказывала про Исарана. Она провела его через операцию, и это было чем-то вроде мини-рождения заново. Пациент выходит другим человеком, а врач становится чем-то вроде второй матери — невидимая пуповина остаётся между ними надолго.
Она сказала, что Исаран внешне держался ровно, даже удивительно спокойно воспринял новости об ампутации. Но потом его тошнило от нервов. Вот тут и проявляется эта связь: Лиара не только лечит тело, но и помогает пройти внутреннюю ломку. Она будет рядом и в реабилитации, потому что в их культуре нельзя бросить пациента после «родов» — иначе эта нить оборвётся слишком резко, и человеку будет тяжелее.
В каком-то смысле, врач здесь — это человек, который помогает не только выжить, но и жить.
... /...2029 | 00:32
( Неопубликованная заметка).
Спросил у Лиары про И. — как он? как принял новости об ампутации?
Она сказала: «внешне ровно».
Но потом его тошнило. Просто от нервов.
Спит плохо, ест плохо. Работает - хорошо. Человек-парадокс.
Я не знаю, что страшнее — слёзы или вот это молчаливое «держать лицо», пока внутри всё выворачивает.
( Не буду публиковать. Лиара сказала, что И. знает о моем блоге. Не подписан, но читал, ещё когда был в Турции и потом тоже).
( Неопубликованная заметка)
Шоланна и Исаран
Иногда мне кажется, что неприязнь Шоланны к Исарану выходит за рамки политики. Да, конечно, он — неудобный игрок, разрушитель привычных связей, человек, который умеет говорить то, что другие боятся озвучить. Но в её взгляде, в её резкости — чувствуется что-то большее, личное.
Будто он не просто соперник или угроза, а её собственная рана, напоминание о том, что когда-то пошло не так. Она ведь обычно холодна и расчетлива, у неё нет привычки тратить эмоции зря. А тут — видно, что за всем этим стоит боль, или страх, или старая обида.
Может, она видит в нём что-то, что напоминает ей о себе? Или, наоборот, — о том, что она пыталась из своей жизни вычеркнуть. Это не про трон, не про власть. Это про прошлое, которое встаёт перед ней всякий раз, когда она слышит о нем.
( Не буду публиковать. Глубоко копнул. Пусть цифровые археологи лет через что найдут эту запись в черновиках и восхитится, какой я умный. Или наоборот, какой я тупой).
Шоланна закрыла глаза, и память сама унесла её в тот вечер, где случилось самое важное. Не дворец, не заседания, не речи с трибун, а университетское общежитие.
Он сидел на подоконнике, в одолженной кем-то джинсовой куртке, с выгоревшими от солнца волосами. Он тогда только вернулся из Америки — ещё не успел привыкнуть к тишине Сарнавара. В нём всё гудело: музыка, дороги, шум толпы, яркие костры хиппи, их свобода, их огонь.
— Представляешь, Шоланна, — говорил он, — они делают из этого целое искусство! Фаер-шоу! Там жонглёры вертят пылающие цепи так, словно ткут свет. Я привёз идею сюда, но, может, здесь она обретёт совсем другой смысл. У нас ведь плетение, у нас нити… Мы ведь и сами — огонь.
Он тогда впервые объяснял ей свою научную работу — ещё нескладно, с жаром в голосе:
— Все эти связи между людьми — они не только социальные. Я уверен, что в нас есть некая ткань, настоящее полотно, в которое каждый вплетается. Может быть, оно и есть источник даров. Понимаешь? Дар не приходит из ниоткуда. Он не «выбирает» человека случайно. Это ответная реакция ткани плетения. Если вся страна — это одно живое существо, то мы — клетки, а дары — способ, которым это существо распределяет силы.
Он улыбался своей чуть безрассудной улыбкой, и огонёк свечи отражался в его глазах.
— Я думаю, когда появляется новый дар, это как будто полотно подсвечивает уязвимое место. Где-то нужен целитель — рождается целитель. Где-то нужен разрушитель лжи — появляется он. Мы с тобой — как нервные импульсы, сигналы этого организма. И если я когда-нибудь разберусь, как это работает, то, может быть, мы поймём, зачем мы все на самом деле связаны.
Тогда ей казалось, что он просто мечтатель, вечно скачущий от науки к кострам, от формул к огненным танцам.
Он слегка кивнул, но слова застряли в горле. Мири улыбнулась, тихо хихикнула: — Знаешь, однажды важный генерал считал себя помидором. Настоящим помидором, который то выдергивали с грядки, то клали обратно. Долго не могли уговорить его, что он человек…
Исаран едва улыбнулся, но смех Мири, мягкий, почти шепотный, как теплый ветер, слегка разрядил напряжение. Она добавила: — Или вот Ардар после операции на мениске — говорил, что бесконечно любит наш домашний фикус. Ему казалось, что мы с ним поменялись душами.1
Тишина на минуту опустилась в палату, но стала почти уютной. Стыд постепенно таял, вместе с ним уходило напряжение ночи.
Мири осторожно села ближе, приподняла его плечи, поправила подушку под спиной, слегка коснувшись руки:
— Видишь? — тихо сказала она. — Случается всякое. Нельзя держать себя в узде из-за слабости. Это не делает тебя хуже.
Исаран попробовал немного попить. Его голова лежала на подушке тяжёлой, как кочан капусты. Левая сторона тела была в бинтах, рука в гипсе до предплечья. Ноги… ему казалось, что одеяло словно стало тяжёлым и чужим, лежало не там, где нужно. Мысль скользнула на границе сознания, но он не стал её тревожить, наблюдая за Мири, будто она проверяла его способности — внимание, реакцию, силу духа.
Он увидел Лиару, и взгляд невольно задержался на ней. Ничего не мог поделать. Прямой взгляд «глаза в глаза» он избегал — дар работал не полностью, если смотреть прямо. Можно было смотреть на переносицу, на ухо; тогда сила была приглушённой.
— Как… сильно? — его голос был хриплым, будто обожжённым изнутри, но твёрдым.
Старший врач сделал шаг, проверяя капельницу. Время будто растягивалось.
— Мы сделали всё возможное… — начал он, но взгляд Исарана остановил слова. Он был впивающимся, сдирал слой за слоем всё, что можно было спрятать. Горло пересохло, язык тяжело двигался.
— Левую ногу… ампутировали ниже колена, — слова падали тяжело, как камни с утёса. — На левой руке… убрали половину мизинца и безымянного пальца.л
— Дальше, — тихо сказал Исаран. «Дальше» звучало хуже любого крика — холодным приказом, перед которым невозможно отступить.
— Левое ухо… почти полностью утратило слух, — врач ощутил, как дрожь пробежала по спине. — Левый глаз… ослеп.
Медсестра за его спиной опустила взгляд, словно боялась поймать тот же взгляд. Атмосфера сгущалась, как перед грозой.
— Есть ли хоть что-то… хорошее? — спросил Исаран, и врачу показалось, что на весах держится сама жизнь пациента.
— Шрамов почти не будет видно, — выдавил он, ощущая, как сердце стучит в висках. — И… вы остались живы.
Исаран медленно закрыл глаза. Слова падали внутрь, оставляя странный металлический привкус в груди. Он оценивал цену этих слов. Когда снова открыл глаза, в них была ледяная решимость.
— Значит, будем работать с тем, что осталось.
Исаран тяжело повернул голову, но глаза его оставались острыми, неподкупными.
— Скажите прямо, — сказал он ровно, — как будет проходить моя реабилитация? К чему мне готовиться?
Врачи обменялись взглядами, словно на экзамене, где каждый ответ может стоить не только баллов, но и доверия. Внутри у них будто сжалось сердце — дар Исарана не оставлял шансов на уклончивость.
Старший врач глубоко вздохнул, пытаясь найти баланс между правдой и поддержкой.
— После операции предстоит долгое и непростое восстановление, — начал он осторожно. — Учиться ходить на протезе, тренировать мышцы, заниматься с физиотерапевтами. Это будет сложно, и физически, и психологически.
Он видел, как взгляд Исарана неотрывно прикован к нему, словно врач держит экзамен по жизни.
— Психологически? — Исаран тихо, но настойчиво.
— Потеря конечности — это не только рана тела. Это шок, горе, иногда депрессия. Вам предстоит принять это, — врач почувствовал, как голос стал чуть грубее, — и учиться жить заново. Мы обязательно обеспечим психологическую поддержку.
Второй врач, стоявший рядом, сжал кулаки, стараясь держать лицо спокойным, хотя внутри бурлила тревога.
— Что с рукой? — спросил Исаран.
— Вы потеряли половину мизинца и безымянного пальца, — ответил первый. — Это повлияет на мелкую моторику, но с тренировками можно добиться значительного прогресса.
Исаран молча кивнул, глаза не моргали.
— Левый глаз?
— Слепота постоянна, — сказал врач, стараясь не показать, как тяжело ему это признавать вслух. — Но мозг адаптируется, используя правый глаз и другие ощущения. Технологии помогут, но полностью заменить зрение невозможно.
— Слух?
— Потеря слуха на левом ухе повлияет на пространственное восприятие звука. Правое ухо компенсирует. Привыкать придется долго.Мой эскани сейчас читает по губам частично?
Исаран выглядел озадаченным. Потом медленно сказал:
— И правда. Я и не заметил. Мы с Эко учились читать по губам в институте. Дурачились. В шпионов играли. Иногда это полезно бывает в нашей работе. И вот пригодилось. Мне... Мне страшно немного.
Врач глубоко вдохнул, словно сдал экзамен, — но с облегчением, что смог сказать всё открыто.
***
Исаран долго собирался с духом, прежде чем медленно потянуть одеяло вниз. Движение далось с трудом — не столько из-за слабости, сколько из-за внутреннего сопротивления. Белизна бинтов ослепляла. Левой ноги ниже колена больше не было, но взгляд всё равно словно искал её, будто она могла спрятаться где-то за складками ткани. Он застыл, глядя на аккуратный, слишком правильный контур повязки. Не кровь, не рваная рана — просто чужая геометрия, там, где раньше была живая часть его тела. И вдруг — странное ощущение. Едва уловимое, как лёгкое шевеление в глубине. Он почти был уверен, что может пошевелить пальцами левой ноги. Почти видел это в голове. Но бинты оставались неподвижны. Внутри что-то сжалось — не боль, а тихое потрясение. Тело обманывало его. Или память тела была сильнее правды? Он снова накрылся одеялом и откинулся на подушку, чувствуя, как этот фантомный отклик отзывается в нём странной пустотой и тихим гулом. Когда врач в очередной раз вошёл в палату, Исаран какое-то время молчал, разглядывая потолок. Потом медленно повернул голову.
— У меня странное ощущение, — сказал он. — Как будто я всё ещё могу пошевелить пальцами левой ноги. Чётко. Прямо сейчас. Врач замер на мгновение — не от неожиданности, а от того, как Исаран произнёс это: ровно, почти спокойно, но с тем самым взглядом, от которого невозможно уйти в сторону.
— Это… фантомные ощущения, — ответил он, подбирая слова. — Мозг всё ещё «помнит» ногу и посылает туда сигналы, даже если физически её больше нет.
— Значит, это будет проходить? — спросил Исаран, не моргая. Врач чуть сжал губы, понимая, что обтекаемость не пройдёт.
— У кого-то проходит, у кого-то остаётся на всю жизнь. Иногда — в виде ощущения движения. Иногда — в виде боли.
— Понял, — кивнул Исаран. Он снова посмотрел на одеяло, будто там, под ним, всё ещё была его нога.И повторил сказанное ранее. — Значит, будем работать с тем, что есть.
Ночь выдалась тихой. В палате только мерно гудел аппарат и шелестел кондиционер. Исаран спал поверхностно, то погружаясь в дремоту, то выныривая обратно. Сначала пришло знакомое фантомное ощущение — лёгкое, почти привычное. Казалось, пальцы левой ноги шевелятся где-то вдалеке, за границей тела. Он уже успел перестать пугаться этого.
Но потом что-то изменилось. Движение превратилось в тянущее, сверлящее чувство — будто кто-то сжал эти воображаемые пальцы раскалёнными щипцами. Секунда — и жар сменился резкой, хищной болью, которая будто пробежала по сухожилиям, поднялась выше, упёрлась в колено.
Он резко втянул воздух, губы побелели. Разум понимал, что ничего нет, но тело кричало в ответ, сводя мышцы и заставляя его судорожно сжимать кулаки. «Это не реально. Это не реально…» — мысленно повторял он, но боль была упряма, цепкая, как живое существо, которое не хочет отпускать добычу. Он заставил себя дышать медленно, ровно, вслушиваясь в каждый вдох и выдох.
Постепенно хватка ослабла, боль растаяла, оставив после себя липкий холод и дрожь в пальцах.
Глава 9
Пост Джоэла.
( Опубликованно)
.../...2028 | 22:44
Сарнаварский Джоэл Блэкторн во что-то вляпался.
Сегодня меня вызвали «на ковёр». Хотя правильнее — «под ковёр».
Представьте: дом семейного плетения, и гостиная квадратов 760 (это почти как три моих дома в Огайо) В гостиной — потолок выше, чем у любого американского молла. И сверху свисает гобелен. Нет, не коврик из IKEA. Настоящий монстр-гобелен.
У них это как семейный Facebook, только тканевый. Родился ребёнок — пришили квадратик с именем. Женился — ещё строчка. Получил должность — новый узор. История семьи в стежках и нитях. Красиво, и немного крипово.
А прямо под этим гобеленом — кабинет наследника главы. Сейчас это дядя Нотар, старший брат моей тещи. Туда меня и вызвали.
Разговор был про блог. Точнее, он говорил, а я кивал и думал, как бы не сказать что-то ещё глупое.
В какой-то момент я понял, что попал в «Бойцовский клуб».
Первое правило семейного плетения — не говорить о семейном плетении.
Второе правило семейного плетения — НЕ ГОВОРИТЬ о семейном плетении.
И всё. Я вышел так и не поняв, что именно я написал «не так». Наверное, где-то ткнулся носом в их табу.
Чувствую себя как школьник у директора.
P S. Знаете в чем прикол? Прикол в том, что мне все ещё можно писать о чем я хочу, как я хочу и как это понимаю. Потому что свобода слова,такие дела.
Просто меня попросили не причинять боль неосторожными словами.
***
Неопубликованная заметка.
.../...2026
Чай у Шоланны
Был у Шоланны Кашвад. Да-да, у той самой.
У неё взгляд, как будто она читает твой жёсткий диск без пароля.
Чай — травяной, вкусный, но я пил и думал: «а вдруг это проверка на правду?»
Она улыбалась, но я чувствовал себя так, как будто напротив меня сидит Ганс Ланда из Тарантиновских "Бесславных ублюдков, а не милая пожилая леди модельной внешности с осанкой эльфийской королевы.
Если бы моя мама так смотрела на меня в подростковом возрасте, я бы никогда не прогулял школу.
( Не буду публиковать. Страшно)
.../...2024
Министерство… почти магии
Попал в министерство (не магии, но ощущение было именно такое).
Бумаги, печати, люди в длинных одеждах.
Я ожидал увидеть Люциуса Малфоя за углом.
В итоге мы обсуждали налоги.
Я старался шутить, но внутри думал: «кажется, сейчас меня либо назначат вице-министром, либо сотрут с лица земли за вопрос про очередь»
***
.../....2025
Вечеринка у в честь дня рожления Тахо Нордели.
Это не вечеринка. Это театр.
Люди в чёрном и красном, как будто сошли со сцены оперы.
Все улыбаются, все знают, кто ты, и что ты ел вчера на завтрак.
Я пытался держаться. Даже выпил бокал местного вина.
Но когда ко мне подошла девушка и сказала: «Вы муж Лиары. Ваш дар — отсутствие дара», я понял, что надо делать ноги.
***
Пост Джоэла.
Сарнаварская медицина.
Интересно, как устроена система «врач — пациент» здесь, в Сарнаваре. Она гораздо глубже, чем то, к чему мы привыкли на Западе. Это не просто набор манипуляций, диагнозов и назначений. Здесь это похоже на роды: врач вкладывает в пациента не только знания и руки, но и часть своей души.
Лиара рассказывала про Исарана. Она провела его через операцию, и это было чем-то вроде мини-рождения заново. Пациент выходит другим человеком, а врач становится чем-то вроде второй матери — невидимая пуповина остаётся между ними надолго.
Она сказала, что Исаран внешне держался ровно, даже удивительно спокойно воспринял новости об ампутации. Но потом его тошнило от нервов. Вот тут и проявляется эта связь: Лиара не только лечит тело, но и помогает пройти внутреннюю ломку. Она будет рядом и в реабилитации, потому что в их культуре нельзя бросить пациента после «родов» — иначе эта нить оборвётся слишком резко, и человеку будет тяжелее.
В каком-то смысле, врач здесь — это человек, который помогает не только выжить, но и жить.
***
... /...2029 | 00:32
( Неопубликованная заметка).
Спросил у Лиары про И. — как он? как принял новости об ампутации?
Она сказала: «внешне ровно».
Но потом его тошнило. Просто от нервов.
Спит плохо, ест плохо. Работает - хорошо. Человек-парадокс.
Я не знаю, что страшнее — слёзы или вот это молчаливое «держать лицо», пока внутри всё выворачивает.
( Не буду публиковать. Лиара сказала, что И. знает о моем блоге. Не подписан, но читал, ещё когда был в Турции и потом тоже).
***
( Неопубликованная заметка)
Шоланна и Исаран
Иногда мне кажется, что неприязнь Шоланны к Исарану выходит за рамки политики. Да, конечно, он — неудобный игрок, разрушитель привычных связей, человек, который умеет говорить то, что другие боятся озвучить. Но в её взгляде, в её резкости — чувствуется что-то большее, личное.
Будто он не просто соперник или угроза, а её собственная рана, напоминание о том, что когда-то пошло не так. Она ведь обычно холодна и расчетлива, у неё нет привычки тратить эмоции зря. А тут — видно, что за всем этим стоит боль, или страх, или старая обида.
Может, она видит в нём что-то, что напоминает ей о себе? Или, наоборот, — о том, что она пыталась из своей жизни вычеркнуть. Это не про трон, не про власть. Это про прошлое, которое встаёт перед ней всякий раз, когда она слышит о нем.
( Не буду публиковать. Глубоко копнул. Пусть цифровые археологи лет через что найдут эту запись в черновиках и восхитится, какой я умный. Или наоборот, какой я тупой).
***
Шоланна закрыла глаза, и память сама унесла её в тот вечер, где случилось самое важное. Не дворец, не заседания, не речи с трибун, а университетское общежитие.
Он сидел на подоконнике, в одолженной кем-то джинсовой куртке, с выгоревшими от солнца волосами. Он тогда только вернулся из Америки — ещё не успел привыкнуть к тишине Сарнавара. В нём всё гудело: музыка, дороги, шум толпы, яркие костры хиппи, их свобода, их огонь.
— Представляешь, Шоланна, — говорил он, — они делают из этого целое искусство! Фаер-шоу! Там жонглёры вертят пылающие цепи так, словно ткут свет. Я привёз идею сюда, но, может, здесь она обретёт совсем другой смысл. У нас ведь плетение, у нас нити… Мы ведь и сами — огонь.
Он тогда впервые объяснял ей свою научную работу — ещё нескладно, с жаром в голосе:
— Все эти связи между людьми — они не только социальные. Я уверен, что в нас есть некая ткань, настоящее полотно, в которое каждый вплетается. Может быть, оно и есть источник даров. Понимаешь? Дар не приходит из ниоткуда. Он не «выбирает» человека случайно. Это ответная реакция ткани плетения. Если вся страна — это одно живое существо, то мы — клетки, а дары — способ, которым это существо распределяет силы.
Он улыбался своей чуть безрассудной улыбкой, и огонёк свечи отражался в его глазах.
— Я думаю, когда появляется новый дар, это как будто полотно подсвечивает уязвимое место. Где-то нужен целитель — рождается целитель. Где-то нужен разрушитель лжи — появляется он. Мы с тобой — как нервные импульсы, сигналы этого организма. И если я когда-нибудь разберусь, как это работает, то, может быть, мы поймём, зачем мы все на самом деле связаны.
Тогда ей казалось, что он просто мечтатель, вечно скачущий от науки к кострам, от формул к огненным танцам.
