Но именно этот свет — его смешная вера в то, что мир можно понять и соединить, — и сделал его для неё единственным.
Свадьба их была шумная, огненная, как он сам. Во Внешнем Мире , конечно, подняли бы брови: наследница главы одного из сильнейших плетений — и студент из слабого, почти незначительного рода? Но в Сарнаваре никто не удивился. Здесь было важнее, что он умел вплестись в чужую ткань так, словно всегда в ней жил.
Он был рыжим, как само пламя, и среди Кашвад — где две трети детей рождались рыжими — выглядел сразу своим. Люди смеялись: «Ну вот, плетение нашло себе ещё одну искру». Эта Шоланна, холодная, собранная, платиновая блондинка, смотрелась выделенной извне ниточкой. «Молодая старейшина» — так её называли с девичества, за эту раннюю серьёзность, за волосы, будто высветленные временем. Ей нравилось, что рядом с ним это прозвище теряло смысл. Он умел зажечь её смех так же легко, как факел.
Дети родились тоже рыжими, с упрямыми завитками на макушках и огнём в глазах. Он гордился каждым — не так, как отцы из великих плетений, не как наследниками, а как чудом, как доказательством, что мир умеет продолжать себя. «Смотри, Шоланна, это не я — это мы», — говорил он, поднимая младенца на руки.
Он никогда не чувствовал себя «меньше» рядом с ней. Его дар — уравновешивать огонь — был слишком заметен, слишком ярок, чтобы кто-то вспомнил, из какого он рода. И к тому же в Кашвад он был дома: в ритуалах, где зажигали факелы, в детских играх, где огонь был спутником, в вечерах, когда он показывал детям огненные шары, словно выплетая из воздуха маленькие солнца.
Она всегда помнила: когда они шли рука об руку, никто не видел мезальянса. Видели только пару, где её платиновая строгость и его рыжий смех складывались в гармонию.
Сурдо всегда был увлечённым до безрассудства. Его лаборатория то и дело превращалась в жилище отшельника: чашки с недопитым чаем, стопки книг, наброски схем, диаграммы с узорами, похожими на сеть нервов или сплетение корней. Он мог пропадать там сутками, забывая поесть и поспать, только бы ещё раз проверить, ещё раз переписать формулу, ещё раз сопоставить данные.
Он искал законы, по которым работает ткань Сарнавара: откуда берутся дары, почему в одном плетении их больше, в другом меньше, как именно нити людей соединяются между собой. Ему казалось, что за всеми этими случайностями скрыта стройная система — как дыхание или сердцебиение, только в масштабе целой страны.
— Ты понимаешь, Шоланна, — говорил он, водя пальцем по листу с кривыми линиями, — если я прав, то дар — это не «удача» и не «судьба». Это ответная реакция всего организма Сарнавара. Страна сама решает, кого и чем наделить. И если понять эти сигналы, то можно предсказать, какой дар пробудится у ребёнка.
Она слушала его речи и улыбалась — не потому, что всё понимала (его схемы порой были не менее запутанными, чем узоры старых ковров и книги на старосарнаварском), а потому что он горел. Этот огонь не имел формы: ни факела, ни шара, ни языков пламени — но от него становилось тепло.
Он мог уехать в экспедицию на другой конец страны, неделями не писать писем. Но даже там она знала: его огонь с ней. Он мог заснуть на стуле, уронив голову на стопку тетрадей, и всё равно это было присутствие, будто в комнате стало ярче.
Шоланна любила в нём именно это: не науку как таковую, не его упрямое копание в тайнах мироздания, а саму способность гореть. Для неё это был дар важнее всех остальных.
Ей не спалось. Весь дом спал — даже стены будто дышали ровнее. Лишь старики ворочались, точно дети, ищущие удобное место в слишком твёрдой постели. Она знала: с возрастом сон становится таким же упрямым, как сама жизнь.
Шоланна поднялась, накинула лёгкий халат и вышла в коридор. Камеры шевельнулись незаметно, следили за каждым шагом, но она привыкла: взгляд дома, взгляд государства — он был неотделим от её собственной кожи.
Она шла медленно, касаясь ладонью холодных стен. В эркерах темнели витражи — и даже в ночи стекло хранило в себе остатки цвета, словно угли в золе. Фрески с выцветшими узорами, ковёр с павлинами, чьи перья гордо сияли новыми нитями — старые места давно износились и были заменены, но узор оставался тем же.
И Шоланна каждый раз ловила себя на одной и той же мысли: ковёр — как корабль Тесея. Всегда новый и всегда старый. Так и Сарнавар — ткань, которая обновляется петля за петлёй, но при этом остаётся собой.
Она добралась до кабинета, отперла шкаф. В глубине, под тяжёлым переплётом дел и отчётов, хранились тетради Сурдо. Она достала одну — обожжённые края, выцветшие чернила. Провела пальцами, и ей показалось, что бумага всё ещё пахнет огнём. Его огнём.
И в ту минуту дом плетения, с его витражами, фресками и коврами, отступил. Осталась только она, ночная тишина и слова, вписанные его рукой. Словно он сидел рядом, закинув рыжую прядь с лица, и собирался объяснять ей ещё одну схему, ещё одну догадку о том, как устроено плетение.
Она осторожно провела пальцами по краю страницы. Бумага хрустнула, словно сухая трава. На углу — тёмное пятно, обугленный след. Она помнила, как это бывало: он зачитывался собственными открытиями, размахивал руками, а кончики пальцев вдруг вспыхивали огнём. Листы начинали дымиться, и он сам только смеялся, тушил их дыханием — и тут же писал дальше.
Шоланна перебирала его записи, как будто искала в них его дыхание.
Она ясно вспомнила: всего за неделю до смерти Сурдо она перехватила у Ленгари договор. Доходы от меди — огромный пласт ресурсов, который должен был укрепить их позиции на южных границах, — и вдруг всё оказалось в руках Кашвад. Тогда она чувствовала себя победительницей.
Но радость длилась недолго.
Слишком многое совпало.
Его гибель.
Странная тишина в расследовании.
Поспешное закрытие дела.
Ни одной полноценной экспертизы.
И та чёрная, густая ненависть в глазах Ленгари во время переговоров — она вспомнила её слишком поздно.
Шоланна сидела над обугленными тетрадями и вдруг осознала: его убили не за науку.
Его убили за неё.
За то, что она слишком рано вошла в большую игру. И играла не тяжеловесно, не по-сарнаварски осторожно — а резко, рискованно.
Сурдо был её уязвимостью.
Рыжий. Горячий. Слишком честный.
И Ленгари ударили точно.
От этого осознания жгло сильнее, чем от огня.
Это случилось вечером, когда город уже стягивала тьма.
Сурдо возвращался с лекции, держа под мышкой свои вечные тетради. Шоланна шла ему навстречу — они собирались прогуляться по набережной. Он любил ходить пешком, отказывался от охраны. Говорил, что на улицах Сарнавара он чувствует себя в безопасности.
Она помнит это до сих пор.
Крик.
Резкий всплеск движения.
Люди расступаются.
Она успела подбежать.
Он рухнул прямо ей в руки.
Рубашка мгновенно пропиталась кровью. Ладони дрожали, но глаза… глаза всё ещё горели тем самым огнём.
— Тише, — прошептал он, улыбнувшись, будто это была всего лишь царапина. — Ты же знаешь… я огонь.
Дыхание стало тяжёлым, рваным.
Она звала его по имени. Прижимала к себе. Пыталась удержать, согреть.
И он действительно грел.
Даже умирая.
Он лежал у неё на руках, кровь уходила слишком быстро. Она уже понимала — его не спасти.
Но глаза всё ещё были открыты.
В них металось пламя.
— Ленгари… — выдохнул он. — Кашвад… мы… наши дети… союз…
Он закашлялся. Кровь выступила на губах.
Она склонилась ниже, ловя каждое слово.
— Мальчик… волосы как пламя… глаза как небо… разрушит ложь… переплетение крови… опасность…
И всё.
Огонь погас.
Его ладонь медленно соскользнула с её плеча.
Дыхание оборвалось.
Тогда она не поняла.
Ей показалось — это бред. Обрывки. Последние, бессвязные слова.
Но память вцепилась в них, как в заклинание.
Годы спустя, выйдя из тюрьмы, первое что она узнала: Алайна сбежала с племянником Ленгари, и у них родился сын.
И слова Сурдо обрели форму.
Мальчик. Переплетение крови.Опасность.
Дар у детей обычно «мерцает» — появляется, исчезает, ищет форму.
У него — нет. Его дар горел ровно. Разрушение лжи.
С тех пор Шоланна думала об этом ребёнке как об угрозе.
И когда выпал шанс — вмешалась. О, сломить Уто Ленгари было не сложнее, чем Лайну. Он уже мечтал вернуться в плетение — вольные хлеба бесплетельного обернулись ему камнем. А мальчик...
мальчик заболел фейтой
и это дало ей возможность действовать. Шоланна нашла способ забрать его. Стояла в гостиничном номере с подушкой в руках. Стояла, смотрела...
Он открыл глаза, взглянул на нее и спросил:
— Почему ты такая злая?
Она рявкнула:
— Замолчи.
Потом плакала. Потом отвезла его так далеко как смогла. Посадила на автобусную остановку, сказала:
— Сиди тут! За тобой придут.
И анонимно позвонила в стражу...
И пусть разум говорил, что это мог быть просто бред умирающего,
сердце — то самое, которое он когда-то согревал — больше не знало покоя.
Обычно принесение клятвы главами великих плетений было театром власти: пёстрое шествие через площадь, золочёные штандарты, певцы, глашатаи, хронисты, записывающие каждое слово для будущих поколений. Люди верили, что сама торжественность обряда — часть магии, скрепляющей союз между плетениями и эскани.
Но в этот раз всё было иначе. В коридорах больницы стояла глухая тишина, нарушаемая лишь шагами часовых. Глав впускали в палату по одному, и только на несколько минут — перекинуться парой слов, возложить руки на покрывало и произнести клятву.
Некоторые пришли в парадных одеждах — с длинными шёлковыми рукавами, с ожерельями и знаками плетения. Один даже попытался произнести полную формулу клятвы с древними вставками на архаичном наречии. Но в полутёмной комнате, где пахло лекарственными травами и горелой лампой, всё это выглядело странно, почти нелепо. Слова, которые обычно гремели перед тысячами, здесь звучали глухо и скомкано, будто теряли силу.
Исаран с утра проснулся с жаром. Лицо его было бледным, губы сухими. Он выглядел так, словно держался лишь на тонкой нити воли. Врачи настаивали, что церемонию нужно перенести, но он велел проводить её немедленно. Лежал, облокотившись на подушки, и едва заметно кивал каждому, кто приносил клятву.
Один за другим главы входили, склонялись, произносили свои слова. И хотя пытались сохранить торжественность, в тесной палате их речи звучали невыразительно, почти буднично.
Когда настала очередь Шоланны Кашвад, Исаран будто стал ещё бледнее.
— Позовите кого-нибудь… — прошептал он, закрыв глаза. — Кружится голова.
Вошла женщина в сером платье волонтёра. Она привычно поправила подушки, поднесла чашу с водой.
— Это вдова погибшего телохранителя, — будто невзначай сказал Исаран, повернувшись к Шоланне.
Женщина опустила глаза:
— Не могу оставаться в доме, где всё напоминает о нём… Там до сих пор висит та полка, криво прибитая. Он обещал перевесить её после дежурства. Теперь… лучше быть среди людей. Помогать. Продолжить его дело. Эскани Исаран был так добр, что взял меня в постоянный штат. Ухаживая за ним, я чувствую, будто… будто продолжаю дело мужа.
Взгляд Шоланны задержался на ней, и в холодной стальной глубине на миг мелькнула тоска.
Исаран воспользовался паузой:
— Вам с Мири, наверное, было бы полезно поговорить, нтавар Шоланна. Только голодный поймёт голодного, а вдова — вдову. Я чувствую в Мири ненависть к убийцам её мужа… Это естественное чувство.
Ответ прозвучал ровно, без колебания:
— Я могу лишь посоветовать не сжигать себя в пламени мести, нтавар Мири. Это не принесёт добра никому.
Исаран прикрыл глаза, лицо его исказила слабая гримаса боли.
— Довольно, — прошептал он. — Формальности соблюдены. Мы оба понимаем, чего стоит ваша клятва. Можете идти.
Шоланна едва заметно наклонила голову и покинула палату. Уже у выхода он окликнул её:
— Я — эскани. Моими устами говорит Сарнавар. Прошу и приказываю тебе, Шоланна Кашвад, ответить на мои вопросы.
Она обернулась.
Едва за десятым главой закрылась дверь, Исаран словно сбросил с себя тяжесть. Он опустил голову на грудь и какое-то время молчал, затем резко поднял руку, как бы давая знак.
Дверца в соседнюю комнатку, крошечную уборную открылась, и оттуда один за другим вышли двое мужчин.
Первым — Невард Гирдани, начальник охраны эскани. Крепкий, сухощавый, с коротко остриженными седеющими висками. Его дар — «слушать воздух»: он улавливал колебания звуков так тонко, что мог заметить ложь или замысел по едва уловимым дрожаниям голоса и дыхания.
Вторым вышел Омар Сарден, глава следственной комиссии по делу о покушении. Человек невысокий, с мягкими манерами, но пронизывающим взглядом. Его дар был почти как у Исарана — разрушение лжи: никто не мог солгать ему, если он задавал прямой вопрос.
Оба мужчины деликатно отвернулись, пока Исарана действительно рвало в подставленный медсестрой таз. Момент был неприятный, но естественный, и только подчеркнул — усталость эскани не игра, а правда.
— Всё, — выдохнул Исаран, откинувшись на подушки. — Теперь можно говорить начистоту.
Невард сел поставил ноутбук,включил запись. Омар устроился рядом, руки сложил, взгляд не отводил от Исарана.
— Начнём, — сказал Исаран. — По порядку.
Исаран смотрел на себя со стороны. Бледный худой, эти бинты... Эта сводящая его с ума пустота под одеялом на месте ноги.
— Вы знали о готовящемся покушении на меня на венчании?
Шоланна медленно поворачивает голову, её глаза блестят в полумраке.
— Я знала, что в этом мире слишком много врагов у любого, кто идёт во власть. Тебе, дитя, стоило понять это ещё раньше.
Следователь ставит запись на паузу.
— Уклонение. Не ответ, а констатация. Она переводит вопрос в абстракцию.
— Дальше, — тихо говорит начальник охраны.
Запись продолжается.
— Я спрошу иначе, — Исаран не моргает. — Кто из плетений вложил деньги в убийц?
Тень усмешки скользит по губам Шоланны.
— Ты думаешь, что я веду счета убийц? Моя сила в том, чтобы удерживать плетения в равновесии. Разве не заметил, что тебя ещё не убили?
Следователь снова останавливает запись.
— Классический приём: она уходит от конкретного к общему. Но слушайте: «разве не заметил, что тебя ещё не убили» — это прямая оговорка. Знала о готовящемся, но считает, что её люди сдерживали ситуацию.
Начальник охраны сжимает кулак.
— То есть она не заказчик, но в курсе подготовки.
Запись движется дальше.
Исаран наклоняется вперёд. Его голос обнажает Дар — твёрдый, обязывающий:
— На моём празднике смерти был твой человек?
Шоланна замолкает на несколько секунд. В её лице мелькает то ли усталость, то ли раздражение.
— На каждом празднике есть мои люди. Иначе это был бы не Сарнавар.
Следователь фиксирует.
— Опять формально правда, но фактически признание: присутствие в толпе было.
— Ещё, — просит Исаран на записи. — Ты дала им пройти?
Шоланна медленно поднимается из кресла. Взгляд её острый, как стекло.
— Я никому не даю пройти. Они сами ищут пути. Но я не вмешивалась. Если ты ищешь виновного — смотри не на меня, а на того, активировал взрывное устройство.
Видео гаснет.
Следователь выключает экран и оборачивается к Исарану и начальнику охраны.
— Итог: она знала, контролировала часть каналов, позволила им действовать, но не руководила. Политический расчёт — сохранить баланс, а не спасти вас.
Начальник охраны скрипит зубами.
Свадьба их была шумная, огненная, как он сам. Во Внешнем Мире , конечно, подняли бы брови: наследница главы одного из сильнейших плетений — и студент из слабого, почти незначительного рода? Но в Сарнаваре никто не удивился. Здесь было важнее, что он умел вплестись в чужую ткань так, словно всегда в ней жил.
Он был рыжим, как само пламя, и среди Кашвад — где две трети детей рождались рыжими — выглядел сразу своим. Люди смеялись: «Ну вот, плетение нашло себе ещё одну искру». Эта Шоланна, холодная, собранная, платиновая блондинка, смотрелась выделенной извне ниточкой. «Молодая старейшина» — так её называли с девичества, за эту раннюю серьёзность, за волосы, будто высветленные временем. Ей нравилось, что рядом с ним это прозвище теряло смысл. Он умел зажечь её смех так же легко, как факел.
Дети родились тоже рыжими, с упрямыми завитками на макушках и огнём в глазах. Он гордился каждым — не так, как отцы из великих плетений, не как наследниками, а как чудом, как доказательством, что мир умеет продолжать себя. «Смотри, Шоланна, это не я — это мы», — говорил он, поднимая младенца на руки.
Он никогда не чувствовал себя «меньше» рядом с ней. Его дар — уравновешивать огонь — был слишком заметен, слишком ярок, чтобы кто-то вспомнил, из какого он рода. И к тому же в Кашвад он был дома: в ритуалах, где зажигали факелы, в детских играх, где огонь был спутником, в вечерах, когда он показывал детям огненные шары, словно выплетая из воздуха маленькие солнца.
Она всегда помнила: когда они шли рука об руку, никто не видел мезальянса. Видели только пару, где её платиновая строгость и его рыжий смех складывались в гармонию.
Сурдо всегда был увлечённым до безрассудства. Его лаборатория то и дело превращалась в жилище отшельника: чашки с недопитым чаем, стопки книг, наброски схем, диаграммы с узорами, похожими на сеть нервов или сплетение корней. Он мог пропадать там сутками, забывая поесть и поспать, только бы ещё раз проверить, ещё раз переписать формулу, ещё раз сопоставить данные.
Он искал законы, по которым работает ткань Сарнавара: откуда берутся дары, почему в одном плетении их больше, в другом меньше, как именно нити людей соединяются между собой. Ему казалось, что за всеми этими случайностями скрыта стройная система — как дыхание или сердцебиение, только в масштабе целой страны.
— Ты понимаешь, Шоланна, — говорил он, водя пальцем по листу с кривыми линиями, — если я прав, то дар — это не «удача» и не «судьба». Это ответная реакция всего организма Сарнавара. Страна сама решает, кого и чем наделить. И если понять эти сигналы, то можно предсказать, какой дар пробудится у ребёнка.
Она слушала его речи и улыбалась — не потому, что всё понимала (его схемы порой были не менее запутанными, чем узоры старых ковров и книги на старосарнаварском), а потому что он горел. Этот огонь не имел формы: ни факела, ни шара, ни языков пламени — но от него становилось тепло.
Он мог уехать в экспедицию на другой конец страны, неделями не писать писем. Но даже там она знала: его огонь с ней. Он мог заснуть на стуле, уронив голову на стопку тетрадей, и всё равно это было присутствие, будто в комнате стало ярче.
Шоланна любила в нём именно это: не науку как таковую, не его упрямое копание в тайнах мироздания, а саму способность гореть. Для неё это был дар важнее всех остальных.
Ей не спалось. Весь дом спал — даже стены будто дышали ровнее. Лишь старики ворочались, точно дети, ищущие удобное место в слишком твёрдой постели. Она знала: с возрастом сон становится таким же упрямым, как сама жизнь.
Шоланна поднялась, накинула лёгкий халат и вышла в коридор. Камеры шевельнулись незаметно, следили за каждым шагом, но она привыкла: взгляд дома, взгляд государства — он был неотделим от её собственной кожи.
Она шла медленно, касаясь ладонью холодных стен. В эркерах темнели витражи — и даже в ночи стекло хранило в себе остатки цвета, словно угли в золе. Фрески с выцветшими узорами, ковёр с павлинами, чьи перья гордо сияли новыми нитями — старые места давно износились и были заменены, но узор оставался тем же.
И Шоланна каждый раз ловила себя на одной и той же мысли: ковёр — как корабль Тесея. Всегда новый и всегда старый. Так и Сарнавар — ткань, которая обновляется петля за петлёй, но при этом остаётся собой.
Она добралась до кабинета, отперла шкаф. В глубине, под тяжёлым переплётом дел и отчётов, хранились тетради Сурдо. Она достала одну — обожжённые края, выцветшие чернила. Провела пальцами, и ей показалось, что бумага всё ещё пахнет огнём. Его огнём.
И в ту минуту дом плетения, с его витражами, фресками и коврами, отступил. Осталась только она, ночная тишина и слова, вписанные его рукой. Словно он сидел рядом, закинув рыжую прядь с лица, и собирался объяснять ей ещё одну схему, ещё одну догадку о том, как устроено плетение.
Она осторожно провела пальцами по краю страницы. Бумага хрустнула, словно сухая трава. На углу — тёмное пятно, обугленный след. Она помнила, как это бывало: он зачитывался собственными открытиями, размахивал руками, а кончики пальцев вдруг вспыхивали огнём. Листы начинали дымиться, и он сам только смеялся, тушил их дыханием — и тут же писал дальше.
Шоланна перебирала его записи, как будто искала в них его дыхание.
Она ясно вспомнила: всего за неделю до смерти Сурдо она перехватила у Ленгари договор. Доходы от меди — огромный пласт ресурсов, который должен был укрепить их позиции на южных границах, — и вдруг всё оказалось в руках Кашвад. Тогда она чувствовала себя победительницей.
Но радость длилась недолго.
Слишком многое совпало.
Его гибель.
Странная тишина в расследовании.
Поспешное закрытие дела.
Ни одной полноценной экспертизы.
И та чёрная, густая ненависть в глазах Ленгари во время переговоров — она вспомнила её слишком поздно.
Шоланна сидела над обугленными тетрадями и вдруг осознала: его убили не за науку.
Его убили за неё.
За то, что она слишком рано вошла в большую игру. И играла не тяжеловесно, не по-сарнаварски осторожно — а резко, рискованно.
Сурдо был её уязвимостью.
Рыжий. Горячий. Слишком честный.
И Ленгари ударили точно.
От этого осознания жгло сильнее, чем от огня.
Это случилось вечером, когда город уже стягивала тьма.
Сурдо возвращался с лекции, держа под мышкой свои вечные тетради. Шоланна шла ему навстречу — они собирались прогуляться по набережной. Он любил ходить пешком, отказывался от охраны. Говорил, что на улицах Сарнавара он чувствует себя в безопасности.
Она помнит это до сих пор.
Крик.
Резкий всплеск движения.
Люди расступаются.
Она успела подбежать.
Он рухнул прямо ей в руки.
Рубашка мгновенно пропиталась кровью. Ладони дрожали, но глаза… глаза всё ещё горели тем самым огнём.
— Тише, — прошептал он, улыбнувшись, будто это была всего лишь царапина. — Ты же знаешь… я огонь.
Дыхание стало тяжёлым, рваным.
Она звала его по имени. Прижимала к себе. Пыталась удержать, согреть.
И он действительно грел.
Даже умирая.
Он лежал у неё на руках, кровь уходила слишком быстро. Она уже понимала — его не спасти.
Но глаза всё ещё были открыты.
В них металось пламя.
— Ленгари… — выдохнул он. — Кашвад… мы… наши дети… союз…
Он закашлялся. Кровь выступила на губах.
Она склонилась ниже, ловя каждое слово.
— Мальчик… волосы как пламя… глаза как небо… разрушит ложь… переплетение крови… опасность…
И всё.
Огонь погас.
Его ладонь медленно соскользнула с её плеча.
Дыхание оборвалось.
Тогда она не поняла.
Ей показалось — это бред. Обрывки. Последние, бессвязные слова.
Но память вцепилась в них, как в заклинание.
Годы спустя, выйдя из тюрьмы, первое что она узнала: Алайна сбежала с племянником Ленгари, и у них родился сын.
И слова Сурдо обрели форму.
Мальчик. Переплетение крови.Опасность.
Дар у детей обычно «мерцает» — появляется, исчезает, ищет форму.
У него — нет. Его дар горел ровно. Разрушение лжи.
С тех пор Шоланна думала об этом ребёнке как об угрозе.
И когда выпал шанс — вмешалась. О, сломить Уто Ленгари было не сложнее, чем Лайну. Он уже мечтал вернуться в плетение — вольные хлеба бесплетельного обернулись ему камнем. А мальчик...
мальчик заболел фейтой
и это дало ей возможность действовать. Шоланна нашла способ забрать его. Стояла в гостиничном номере с подушкой в руках. Стояла, смотрела...
Он открыл глаза, взглянул на нее и спросил:
— Почему ты такая злая?
Она рявкнула:
— Замолчи.
Потом плакала. Потом отвезла его так далеко как смогла. Посадила на автобусную остановку, сказала:
— Сиди тут! За тобой придут.
И анонимно позвонила в стражу...
И пусть разум говорил, что это мог быть просто бред умирающего,
сердце — то самое, которое он когда-то согревал — больше не знало покоя.
***
Обычно принесение клятвы главами великих плетений было театром власти: пёстрое шествие через площадь, золочёные штандарты, певцы, глашатаи, хронисты, записывающие каждое слово для будущих поколений. Люди верили, что сама торжественность обряда — часть магии, скрепляющей союз между плетениями и эскани.
Но в этот раз всё было иначе. В коридорах больницы стояла глухая тишина, нарушаемая лишь шагами часовых. Глав впускали в палату по одному, и только на несколько минут — перекинуться парой слов, возложить руки на покрывало и произнести клятву.
Некоторые пришли в парадных одеждах — с длинными шёлковыми рукавами, с ожерельями и знаками плетения. Один даже попытался произнести полную формулу клятвы с древними вставками на архаичном наречии. Но в полутёмной комнате, где пахло лекарственными травами и горелой лампой, всё это выглядело странно, почти нелепо. Слова, которые обычно гремели перед тысячами, здесь звучали глухо и скомкано, будто теряли силу.
Исаран с утра проснулся с жаром. Лицо его было бледным, губы сухими. Он выглядел так, словно держался лишь на тонкой нити воли. Врачи настаивали, что церемонию нужно перенести, но он велел проводить её немедленно. Лежал, облокотившись на подушки, и едва заметно кивал каждому, кто приносил клятву.
Один за другим главы входили, склонялись, произносили свои слова. И хотя пытались сохранить торжественность, в тесной палате их речи звучали невыразительно, почти буднично.
Когда настала очередь Шоланны Кашвад, Исаран будто стал ещё бледнее.
— Позовите кого-нибудь… — прошептал он, закрыв глаза. — Кружится голова.
Вошла женщина в сером платье волонтёра. Она привычно поправила подушки, поднесла чашу с водой.
— Это вдова погибшего телохранителя, — будто невзначай сказал Исаран, повернувшись к Шоланне.
Женщина опустила глаза:
— Не могу оставаться в доме, где всё напоминает о нём… Там до сих пор висит та полка, криво прибитая. Он обещал перевесить её после дежурства. Теперь… лучше быть среди людей. Помогать. Продолжить его дело. Эскани Исаран был так добр, что взял меня в постоянный штат. Ухаживая за ним, я чувствую, будто… будто продолжаю дело мужа.
Взгляд Шоланны задержался на ней, и в холодной стальной глубине на миг мелькнула тоска.
Исаран воспользовался паузой:
— Вам с Мири, наверное, было бы полезно поговорить, нтавар Шоланна. Только голодный поймёт голодного, а вдова — вдову. Я чувствую в Мири ненависть к убийцам её мужа… Это естественное чувство.
Ответ прозвучал ровно, без колебания:
— Я могу лишь посоветовать не сжигать себя в пламени мести, нтавар Мири. Это не принесёт добра никому.
Исаран прикрыл глаза, лицо его исказила слабая гримаса боли.
— Довольно, — прошептал он. — Формальности соблюдены. Мы оба понимаем, чего стоит ваша клятва. Можете идти.
Шоланна едва заметно наклонила голову и покинула палату. Уже у выхода он окликнул её:
— Я — эскани. Моими устами говорит Сарнавар. Прошу и приказываю тебе, Шоланна Кашвад, ответить на мои вопросы.
Она обернулась.
***
Едва за десятым главой закрылась дверь, Исаран словно сбросил с себя тяжесть. Он опустил голову на грудь и какое-то время молчал, затем резко поднял руку, как бы давая знак.
Дверца в соседнюю комнатку, крошечную уборную открылась, и оттуда один за другим вышли двое мужчин.
Первым — Невард Гирдани, начальник охраны эскани. Крепкий, сухощавый, с коротко остриженными седеющими висками. Его дар — «слушать воздух»: он улавливал колебания звуков так тонко, что мог заметить ложь или замысел по едва уловимым дрожаниям голоса и дыхания.
Вторым вышел Омар Сарден, глава следственной комиссии по делу о покушении. Человек невысокий, с мягкими манерами, но пронизывающим взглядом. Его дар был почти как у Исарана — разрушение лжи: никто не мог солгать ему, если он задавал прямой вопрос.
Оба мужчины деликатно отвернулись, пока Исарана действительно рвало в подставленный медсестрой таз. Момент был неприятный, но естественный, и только подчеркнул — усталость эскани не игра, а правда.
— Всё, — выдохнул Исаран, откинувшись на подушки. — Теперь можно говорить начистоту.
Невард сел поставил ноутбук,включил запись. Омар устроился рядом, руки сложил, взгляд не отводил от Исарана.
— Начнём, — сказал Исаран. — По порядку.
Исаран смотрел на себя со стороны. Бледный худой, эти бинты... Эта сводящая его с ума пустота под одеялом на месте ноги.
— Вы знали о готовящемся покушении на меня на венчании?
Шоланна медленно поворачивает голову, её глаза блестят в полумраке.
— Я знала, что в этом мире слишком много врагов у любого, кто идёт во власть. Тебе, дитя, стоило понять это ещё раньше.
Следователь ставит запись на паузу.
— Уклонение. Не ответ, а констатация. Она переводит вопрос в абстракцию.
— Дальше, — тихо говорит начальник охраны.
Запись продолжается.
— Я спрошу иначе, — Исаран не моргает. — Кто из плетений вложил деньги в убийц?
Тень усмешки скользит по губам Шоланны.
— Ты думаешь, что я веду счета убийц? Моя сила в том, чтобы удерживать плетения в равновесии. Разве не заметил, что тебя ещё не убили?
Следователь снова останавливает запись.
— Классический приём: она уходит от конкретного к общему. Но слушайте: «разве не заметил, что тебя ещё не убили» — это прямая оговорка. Знала о готовящемся, но считает, что её люди сдерживали ситуацию.
Начальник охраны сжимает кулак.
— То есть она не заказчик, но в курсе подготовки.
Запись движется дальше.
Исаран наклоняется вперёд. Его голос обнажает Дар — твёрдый, обязывающий:
— На моём празднике смерти был твой человек?
Шоланна замолкает на несколько секунд. В её лице мелькает то ли усталость, то ли раздражение.
— На каждом празднике есть мои люди. Иначе это был бы не Сарнавар.
Следователь фиксирует.
— Опять формально правда, но фактически признание: присутствие в толпе было.
— Ещё, — просит Исаран на записи. — Ты дала им пройти?
Шоланна медленно поднимается из кресла. Взгляд её острый, как стекло.
— Я никому не даю пройти. Они сами ищут пути. Но я не вмешивалась. Если ты ищешь виновного — смотри не на меня, а на того, активировал взрывное устройство.
Видео гаснет.
Следователь выключает экран и оборачивается к Исарану и начальнику охраны.
— Итог: она знала, контролировала часть каналов, позволила им действовать, но не руководила. Политический расчёт — сохранить баланс, а не спасти вас.
Начальник охраны скрипит зубами.
