Муравьи уже облепили кусочек булки, и Лиара наблюдала за ними с улыбкой. Исаран чуть повернул голову к ней:
— А мама? Какая она сейчас?
— Такая же, как была всегда, — сильная. Но… — Лиара задумалась, глядя на воду, — будто с какой-то вечной точкой внутри. Иногда она смеётся, заботится обо всех, может быть суровой, но в минуты тишины… её взгляд уходит куда-то далеко.
— Куда? — осторожно уточнил Исаран. — К нему, — ответила она тихо. — К моему отцу. Но не только. — Она сглотнула. — У неё был первенец, старший ребёнок. Он умер маленьким. Я знаю, что с тех пор она никогда окончательно не отпустила эту боль.
Исаран сидел неподвижно, лишь дыхание выдало, как внимательно он слушает.
— Она говорит об этом редко, — продолжила Лиара. — Но я всегда знала: часть её сердца навсегда там. Она умеет жить дальше, работать, помогать… а всё равно остаётся эта рана. Он опустил глаза, сжимая край скамейки пальцами. Внутри него что-то натянулось до предела — и всё же голос прозвучал спокойно:
— Значит, она до сих пор оплакивает своего первенца.
— Да, — кивнула Лиара. — Даже спустя столько лет. Исаран молчал. Смотрел на пруд, но слушал так жадно, будто каждое её слово вплетал в собственную душу. Они сидели на скамейке у пруда, следили за тем, как утки лениво скользили по воде. Лиара взглянула на часы и тихо сказала:
— Пора на занятие к аудиологу.
Исаран не отреагировал: он смотрел в сторону пруда, и слова прозвучали с той стороны, где он почти не слышал. Тогда Лиара осторожно коснулась его плеча. Он резко вздрогнул, дёрнул плечом. Лиара тут же смутилась и, чтобы разрядить неловкость, выпалила первое, что пришло в голову:
— Ты и правда… очень красив. Несмотря на возраст и всё, что тебе пришлось пережить. Исаран рассмеялся — искренне, с лёгкой насмешкой:
— Я всего на шесть или семь лет старше тебя, доктор Кашвад. Лиара подошла ближе, аккуратно поддержала его под локоть, помогая приподняться. Он напрягся, опёрся на здоровую ногу и с усилием пересел в кресло. Лиара придержала подлокотник, чтобы колёса не покатились, и на мгновение задержала руку у его плеча, пока он устраивался. Когда он устроился удобнее, она улыбнулась:
— Всё, теперь можно ехать.
Он чуть приподнял бровь:
— Я мог бы и сам.
— Я знаю, — спокойно ответила она. — Но иногда позволить помочь — тоже сила. Некоторое время она шла молча, толкая кресло. Потом не выдержала:
— Мой эскани, прости меня. Это прозвучало ужасно. Исаран покачал головой, слегка поднял руку, будто останавливая её:
— Не стоит. Это было нормально. Так работает мой дар. Люди рядом со мной чаще говорят то, что действительно думают. Даже если хотели бы промолчать. И, честно говоря, я сам часто поступаю так же. То, что я до сих пор не рассорился со всеми, — результат долгих лет самоконтроля.
Он чуть улыбнулся и, словно в шутку, процитировал:
— «Правду говорить легко и приятно». Но форма этой правды бывает куда важнее содержания. Надо уметь облечь её в слова так, чтобы она не ранила, а приносила пользу.
Лиара посмотрела на него с живым интересом:
— Но как ты вообще живёшь с этим, мой эскани? Постоянно слышишь правду, видишь, как люди выдают свои секреты… Как ты не стал мизантропом?
Исаран рассмеялся неожиданно легко:
— Знаешь, я приучил себя всегда искать в людях хорошее. И любить именно это хорошее, как бы они себя ни вели. Это был единственный способ остаться человеком, а не судьёй.
Он откинулся в кресле, вдохнул запах роз и добавил мягче:
— Без этого я бы давно ожесточился. А так… правда становилась не тяжестью, а инструментом доверия. Аудиолог усадил Исарана в центре небольшого кабинета и достал набор маленьких звуковых источников — колокольчики, кастаньеты, звонки.
— Хорошо, начнём с простого, мой эскани, — сказал он. — Будет звук то справа, то слева, а ты покажешь рукой, где слышишь. Исаран кивнул, слегка напрягаясь. Лиара стояла рядом, придерживая спинку кресла. Первый щелчок прозвучал справа. Исаран уверенно поднял руку.
— Отлично, — сказал аудиолог. — А теперь… Звук был едва различим. Исаран нахмурился, прислушиваясь, сделал несколько неуверенных жестов.
— Слева… чуть? — спросил он. — Да, почти совсем тихо, мой эскани, — тихо пояснила Лиара, наклонившись к нему.
— Но твой мозг уже начинает замечать направление, просто нужно тренировать внимание. Следующий звук — снова справа, потом слева. Исаран реагировал быстрее на правое ухо, на левое — медленнее, иногда не реагировал вовсе. Лиара мягко поправляла его руку:
— Всё хорошо, мой эскани. Чем больше тренируемся, тем легче будет. Со временем мозг научится компенсировать левое ухо. Исаран слегка улыбнулся, будто впервые осознал, что потеря слуха — не конец: — Хорошо… тогда будем тренироваться. Лиара, облегчённо вздохнув, слегка сжала его плечо:
— Отлично. Мой эскани справится.
Исаран улыбнулся:
— Я заслужил обед?
Сырой подвал пах плесенью и ржавчиной. Лампа на ящике коптила, и каждый из наёмников старался держаться поближе к свету.
— Ладно, — хрипло заговорил южанин с перевязанным плечом. — Мы всё сделали как договаривались. Каждый нёс свою часть груза, все положили как надо, лишнего не делали и не болтали. Так что то, что что-то пошло не так — это не наша вина. — Ха, — усмехнулся худой северянин с даром "нюхача" . — «Не наша»… А кто объяснит, откуда лишний запах? Я чётко почувствовал — в воздухе были ещё ингредиенты... "Не наша".
— Может, почудилось, — буркнул третий, с густой щетиной. Он нервно теребил край рукава. — Там столько дыма, суматоха…
— Не почудилось, — упрямо возразил северянин. — И ещё. Когда мы закладывали свёртки по периметру помоста, кто-то уже что -то туда ложил. Я сразу заметил.
— Сказал бы тогда, — бросил южанин.
— Некогда было, — процедил тот. — Дроны чуть ли не мозг лезут, стражники, толпа. А сейчас думаю: может, кто-то чужой «помог» нам.
Повисла пауза. В тесном подвале даже капли воды с потолка казались громкими. — Ну… охранник всё равно сам подставился, — пробормотал бородатый. — Нтавар ведь ясно говорила: без смертей, — сказал мужчина со шрамом. — Но парень стоял слишком близко, вот и получил, — проворчав бородатый.
— Провернуть такое дело чисто никто бы не сумел!
— Нтавар не любит оправданий, — тихо сказал северянин.
— Она любит когда все так, как она сказала. Она не любит, когда умирают простые сарнаварцы.
— То есть поэтому она ждала, пока он произнесет клятву? Ведь устранить кандидата было бы проще и безопаснее.
— Не нашего ума дело. Но да, что-то типа того.Заморочки плетельщиков.
— Или одной выжившей из ума старухи, — проворчал бородатый.
— Деньги мы получили, — южанин сплюнул на пол. — И хватит с нами! Если она спросит — скажем, действовали по инструкции. А то, что кто-то ещё туда сунулся… не наше дело. Он откинулся на ящик и глянул на дверь.
— Только вот думаю, — добавил мрачно, — если и правда был кто-то третий… значит, мы — пешки в чужой игре. А пешек всегда убирают первыми.
Дверь скрипнула. В подвал вошла Шоланна. Она остановилась в центре, обвела всех глазами и сказала тихо, почти ровно:
— В играх власти не должны страдать невинные.
Южанин дернулся, вскинул руки:
— Но, уважаемая нтавар, из толпы-то никто не пострадал! Только этот охранник. Ему ведь за то и платили — умирать за эскани.
— Меня не интересуют ваши оправдания, — её голос не дрогнул. — Я сказала: умереть должен один человек! — она ударила тростью о пол, и звук разнесся, как треск сухой ветви. — И убить быстро и милосердно. Не калечить.
— Но, нтавар… — осторожно подал голос северянин. — Может, надо было убирать его раньше? Когда он колесил по столице на велосипеде, один, без охраны? Тогда бы и чужой крови не было.
Шоланна медленно повернула к нему голову. Тонкие губы сжались в жёсткую линию.
— Но почему именно теперь? — южанин с перевязанным плечом щурится, сквозь зубы сплёвывая кровь.
— Когда он был бесплетельным чиновником — да кому он был нужен? Никто и не заметил бы. А вы дождались, пока он стал эскани. Это ж куда громче и сложнее. — Может, в том и дело, — буркнул другой.
— Раньше не составляло труда его убить — тихо, просто. А теперь — скандал на весь Сарнавар.
Шоланна, опершись ладонью о стол, взглянула на них спокойно.
— Вы мыслите категориями улицы. Там — убить сильного проще, пока он ещё слаб. Но власть — не улица. Власть держится на символах. Пока он был бесплетельным, он был никем. Смерть его ничего не изменила бы.
— Но ведь всё равно он мешал, — не унимался южанин.
— Я видел, как его слушают. Люди тянулись. — Люди тянутся к сказкам, — усмехается Шоланна. — Но пока он не произнёс клятву, он не был воплощением власти. Он был просто талантливым молодым политиком. Зачем убивать его? Это только сострадание вызовет.
Она медленно переводит взгляд по лицам наёмников.
— А вот эскани — это не человек. Это должность, знак, над которым сходятся все плетения. Когда он произнёс клятву, он стал выше меня. И тогда его смерть и жизнь стала значить что-то.
— Красиво сказано, — хмыкает бородатый. — Но выходит, вы сами вырастили из него угрозу, дав развиться?
— Нет, — поправляет её голос, холодный, уверенный. — Я не сражаюсь с теми, кто слабее меня.
— Выходит, убить его до клятвы было бы бесчестно…
— Именно, — кивает Шоланна. — До клятвы он был ничем. После клятвы он стал всем. Поэтому именно тогда он должен был умереть. Я не убиваю простых людей. Я же сказала, — её голос понизился до почти шёпота, но от этого стал страшнее, — простые сарнаварцы не должны страдать от игр власти.
Никто не осмелился возразить. Тишину нарушал лишь капающий с потолка конденсат. Наёмники переглядывались, понимая: никакие объяснения не помогут. Все молчали. Только капли падали с потолка, да где-то потрескивала лампа.
И вдруг бородатый, тот, что всё время отводил глаза, не выдержал. Его голос дрогнул, но в нём прозвучало упрямство:
— Но, уважаемая нтавар… даже страх — это ведь уже страдание. Народ видел и слышал взрыв. Разве не это — боль для них? Так какой смысл в этих словесных кружевах?
Он осёкся, будто сам испугался сказанного. Шоланна медленно повернула голову. На миг её лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня. А потом губы дрогнули, скривились в тёмной усмешке.
— Ты смеешь меня учить? — голос её был тише шёпота, но воздух в подвале сразу стал горячим, сухим. — Меня… которая знает цену каждому вздоху народа лучше вас всех вместе взятых?
Огонь вырвался, как вдох. Лампа разлетелась, свет погас, но вместо темноты стены озарились алым заревом. Наёмники вскрикнули, отшатнулись — поздно.
Крик бородатого захлебнулся первым, остальные заголосили почти хором, но вскоре огонь заглушил всё. Шоланна стояла посреди пламени, недвижимая, будто сама была его сердцем. Лишь когда тела перестали двигаться, она повела рукой: огонь послушно метнулся к стенам, к балкам, к крыше.
Она не думала о втором даре. Он пришёл сам, как тогда, в ночь смерти Сурдо. Пламя вырвалось из неё, как крик, который она не могла сдержать. Она не училась этому. Это было её горе, её гнев, её любовь — всё, что не нашло выхода.
Она стояла в центре огня, и пламя слушалось её, как когда-то слушалось Сурдо. «Я взяла твой огонь, любимый», — подумала она. — «И теперь он мой».
Подвал превращался в факел. Следы исчезали. А слова бородатого всё ещё стояли в ушах: страх тоже страдание. Она сжала губы. Да, мальчишка должен бояться. Но не народ. Никогда народ. Огонь трещал громче, чем её мысли. Шоланна медленно прошлась по пропахшему палёной плотью помешению, проверяя, не забыла ли каких-то улик. Лампа потрескивала, капли воды
падали с потолка — всё это казалось ей мелким шумом на фоне огромного, неотвратимого решения.
— Он был ребёнком… всего лишь ребёнком… — прошептала она себе. — Сурдо предупреждал… Пламя. Опасность. И я не смогла тогда. Не смогла убить ребенка. Я думала, что могу контролировать его судьбу… что можно держать его подальше, учить, направлять…
Она склонилась над трупами осторожно, проверила одежду. Паспорта. Их надо сжечь тоже.
Студент… дипломат… чей-то друг, чей-то возлюбленный... да, можно было считать его слабым. Можно было думать, что контроль возможен. Но он рос, рос… и не тот ли плод, о котором Сурдо говорил? Смесь Ленгари и Кашвад… отвратительный смесок.
Он распутывает дела, в которых замешаны родные эскани… набирает вес в стране… Вот он порог. Вот момент, когда ждать больше было нельзя. Он стал тем, о чём Сурдо предупреждал ее. Не ребёнок, не студент, не молодой специалист… а сила, которая может бросить вызов мне, моей власти… моей логике. Теперь — или никогда. Она подняла взгляд, проверяя двери и углы. Её движения были быстрыми, точными, без дрожи — всё должно выглядеть как несчастный случай. Да, он слишком силён, слишком умён… и слишком высок. Эскани. И теперь он должен пасть.
Чтобы никто не понял, что эта смерть — плата за пророчество и ее страх.
Но Шоланна — та, кто контролирует огонь. И она решает, кто живёт, а кто нет.
Тишина подвала казалась почти физической. Она сделала последний шаг, оставила инструменты на месте, проверила свечу, и огонь, который вот-вот разгорится, станет невинной случайностью в глазах остальных. Так и должно быть. Всё правильно. Никто, кроме нее , не видит угрозу.
Посты Джоэла. Опубликованны в разное время.
Когда я только приехал в Сарнавар, слово «Эскани» звучало как почти мифическое. Главный бесплетельный, человек, который отказывается принадлежать к одному клану, чтобы быть плетением для всех. В идеальной картинке — это гарант справедливости, арбитр, символ единства. Но чем глубже узнаёшь историю, тем заметнее трещины на мраморе.
Но есть все же — те, кто, оказавшись на вершине власти, запятнали себя. Их немного, но они были. Кто-то поддался искушению власти и начал тянуть одеяло на собственное плетение. Кто-то оказался слишком слаб, чтобы сопротивляться давлению союзников, и позволил чужим интересам перекрыть голос народа. А кто-то — просто увёл страну на ложный путь, даже не осознавая, что разрушает её изнутри.
— «Как такое вообще возможно?» — спросите вы. Ведь система вроде бы продумана до мелочей: каждый шаг под контролем, есть старшие советники, есть сама традиция бесплетельности, которая должна отрезать Эскани от соблазнов семейных уз.
Ответ — в простом и одновременно жутком слове: человеческая природа. Любая система хороша ровно настолько, насколько хороши люди, которые её воплощают. Даже здесь, где ложь можно почти физически «схлопнуть» дарами, всё равно остаётся пространство для искажений: замолчать, обойти, манипулировать.
И что делают сарнаварцы, чтобы не повторять ошибок?
Тут начинается самое интересное.
1. Множественные уровни контроля. У Эскани нет абсолютной власти. Каждый его шаг фиксируется советом, клятвами плетений, и — внимание! — врачами, юристами и даже простыми служащими, которые обязаны сообщать, если замечают признаки злоупотреблений.
2. Дар правды. Следователи вроде Оле — не декоративные фигуры. Они встроены в систему, чтобы любое «нельзя солгать» касалось не только подчинённых, но и самого Эскани.
3. Принцип «страх перед совестью». Звучит красиво, но на деле означает: власть здесь не может рассчитывать на «корпоративную круговую поруку». Если Эскани оступится — хоть врач, хоть охранник, хоть архивариус обязан заявить об этом.
— А мама? Какая она сейчас?
— Такая же, как была всегда, — сильная. Но… — Лиара задумалась, глядя на воду, — будто с какой-то вечной точкой внутри. Иногда она смеётся, заботится обо всех, может быть суровой, но в минуты тишины… её взгляд уходит куда-то далеко.
— Куда? — осторожно уточнил Исаран. — К нему, — ответила она тихо. — К моему отцу. Но не только. — Она сглотнула. — У неё был первенец, старший ребёнок. Он умер маленьким. Я знаю, что с тех пор она никогда окончательно не отпустила эту боль.
Исаран сидел неподвижно, лишь дыхание выдало, как внимательно он слушает.
— Она говорит об этом редко, — продолжила Лиара. — Но я всегда знала: часть её сердца навсегда там. Она умеет жить дальше, работать, помогать… а всё равно остаётся эта рана. Он опустил глаза, сжимая край скамейки пальцами. Внутри него что-то натянулось до предела — и всё же голос прозвучал спокойно:
— Значит, она до сих пор оплакивает своего первенца.
— Да, — кивнула Лиара. — Даже спустя столько лет. Исаран молчал. Смотрел на пруд, но слушал так жадно, будто каждое её слово вплетал в собственную душу. Они сидели на скамейке у пруда, следили за тем, как утки лениво скользили по воде. Лиара взглянула на часы и тихо сказала:
— Пора на занятие к аудиологу.
Исаран не отреагировал: он смотрел в сторону пруда, и слова прозвучали с той стороны, где он почти не слышал. Тогда Лиара осторожно коснулась его плеча. Он резко вздрогнул, дёрнул плечом. Лиара тут же смутилась и, чтобы разрядить неловкость, выпалила первое, что пришло в голову:
— Ты и правда… очень красив. Несмотря на возраст и всё, что тебе пришлось пережить. Исаран рассмеялся — искренне, с лёгкой насмешкой:
— Я всего на шесть или семь лет старше тебя, доктор Кашвад. Лиара подошла ближе, аккуратно поддержала его под локоть, помогая приподняться. Он напрягся, опёрся на здоровую ногу и с усилием пересел в кресло. Лиара придержала подлокотник, чтобы колёса не покатились, и на мгновение задержала руку у его плеча, пока он устраивался. Когда он устроился удобнее, она улыбнулась:
— Всё, теперь можно ехать.
Он чуть приподнял бровь:
— Я мог бы и сам.
— Я знаю, — спокойно ответила она. — Но иногда позволить помочь — тоже сила. Некоторое время она шла молча, толкая кресло. Потом не выдержала:
— Мой эскани, прости меня. Это прозвучало ужасно. Исаран покачал головой, слегка поднял руку, будто останавливая её:
— Не стоит. Это было нормально. Так работает мой дар. Люди рядом со мной чаще говорят то, что действительно думают. Даже если хотели бы промолчать. И, честно говоря, я сам часто поступаю так же. То, что я до сих пор не рассорился со всеми, — результат долгих лет самоконтроля.
Он чуть улыбнулся и, словно в шутку, процитировал:
— «Правду говорить легко и приятно». Но форма этой правды бывает куда важнее содержания. Надо уметь облечь её в слова так, чтобы она не ранила, а приносила пользу.
Лиара посмотрела на него с живым интересом:
— Но как ты вообще живёшь с этим, мой эскани? Постоянно слышишь правду, видишь, как люди выдают свои секреты… Как ты не стал мизантропом?
Исаран рассмеялся неожиданно легко:
— Знаешь, я приучил себя всегда искать в людях хорошее. И любить именно это хорошее, как бы они себя ни вели. Это был единственный способ остаться человеком, а не судьёй.
Он откинулся в кресле, вдохнул запах роз и добавил мягче:
— Без этого я бы давно ожесточился. А так… правда становилась не тяжестью, а инструментом доверия. Аудиолог усадил Исарана в центре небольшого кабинета и достал набор маленьких звуковых источников — колокольчики, кастаньеты, звонки.
— Хорошо, начнём с простого, мой эскани, — сказал он. — Будет звук то справа, то слева, а ты покажешь рукой, где слышишь. Исаран кивнул, слегка напрягаясь. Лиара стояла рядом, придерживая спинку кресла. Первый щелчок прозвучал справа. Исаран уверенно поднял руку.
— Отлично, — сказал аудиолог. — А теперь… Звук был едва различим. Исаран нахмурился, прислушиваясь, сделал несколько неуверенных жестов.
— Слева… чуть? — спросил он. — Да, почти совсем тихо, мой эскани, — тихо пояснила Лиара, наклонившись к нему.
— Но твой мозг уже начинает замечать направление, просто нужно тренировать внимание. Следующий звук — снова справа, потом слева. Исаран реагировал быстрее на правое ухо, на левое — медленнее, иногда не реагировал вовсе. Лиара мягко поправляла его руку:
— Всё хорошо, мой эскани. Чем больше тренируемся, тем легче будет. Со временем мозг научится компенсировать левое ухо. Исаран слегка улыбнулся, будто впервые осознал, что потеря слуха — не конец: — Хорошо… тогда будем тренироваться. Лиара, облегчённо вздохнув, слегка сжала его плечо:
— Отлично. Мой эскани справится.
Исаран улыбнулся:
— Я заслужил обед?
Глава 11
Сырой подвал пах плесенью и ржавчиной. Лампа на ящике коптила, и каждый из наёмников старался держаться поближе к свету.
— Ладно, — хрипло заговорил южанин с перевязанным плечом. — Мы всё сделали как договаривались. Каждый нёс свою часть груза, все положили как надо, лишнего не делали и не болтали. Так что то, что что-то пошло не так — это не наша вина. — Ха, — усмехнулся худой северянин с даром "нюхача" . — «Не наша»… А кто объяснит, откуда лишний запах? Я чётко почувствовал — в воздухе были ещё ингредиенты... "Не наша".
— Может, почудилось, — буркнул третий, с густой щетиной. Он нервно теребил край рукава. — Там столько дыма, суматоха…
— Не почудилось, — упрямо возразил северянин. — И ещё. Когда мы закладывали свёртки по периметру помоста, кто-то уже что -то туда ложил. Я сразу заметил.
— Сказал бы тогда, — бросил южанин.
— Некогда было, — процедил тот. — Дроны чуть ли не мозг лезут, стражники, толпа. А сейчас думаю: может, кто-то чужой «помог» нам.
Повисла пауза. В тесном подвале даже капли воды с потолка казались громкими. — Ну… охранник всё равно сам подставился, — пробормотал бородатый. — Нтавар ведь ясно говорила: без смертей, — сказал мужчина со шрамом. — Но парень стоял слишком близко, вот и получил, — проворчав бородатый.
— Провернуть такое дело чисто никто бы не сумел!
— Нтавар не любит оправданий, — тихо сказал северянин.
— Она любит когда все так, как она сказала. Она не любит, когда умирают простые сарнаварцы.
— То есть поэтому она ждала, пока он произнесет клятву? Ведь устранить кандидата было бы проще и безопаснее.
— Не нашего ума дело. Но да, что-то типа того.Заморочки плетельщиков.
— Или одной выжившей из ума старухи, — проворчал бородатый.
— Деньги мы получили, — южанин сплюнул на пол. — И хватит с нами! Если она спросит — скажем, действовали по инструкции. А то, что кто-то ещё туда сунулся… не наше дело. Он откинулся на ящик и глянул на дверь.
— Только вот думаю, — добавил мрачно, — если и правда был кто-то третий… значит, мы — пешки в чужой игре. А пешек всегда убирают первыми.
Дверь скрипнула. В подвал вошла Шоланна. Она остановилась в центре, обвела всех глазами и сказала тихо, почти ровно:
— В играх власти не должны страдать невинные.
Южанин дернулся, вскинул руки:
— Но, уважаемая нтавар, из толпы-то никто не пострадал! Только этот охранник. Ему ведь за то и платили — умирать за эскани.
— Меня не интересуют ваши оправдания, — её голос не дрогнул. — Я сказала: умереть должен один человек! — она ударила тростью о пол, и звук разнесся, как треск сухой ветви. — И убить быстро и милосердно. Не калечить.
— Но, нтавар… — осторожно подал голос северянин. — Может, надо было убирать его раньше? Когда он колесил по столице на велосипеде, один, без охраны? Тогда бы и чужой крови не было.
Шоланна медленно повернула к нему голову. Тонкие губы сжались в жёсткую линию.
— Но почему именно теперь? — южанин с перевязанным плечом щурится, сквозь зубы сплёвывая кровь.
— Когда он был бесплетельным чиновником — да кому он был нужен? Никто и не заметил бы. А вы дождались, пока он стал эскани. Это ж куда громче и сложнее. — Может, в том и дело, — буркнул другой.
— Раньше не составляло труда его убить — тихо, просто. А теперь — скандал на весь Сарнавар.
Шоланна, опершись ладонью о стол, взглянула на них спокойно.
— Вы мыслите категориями улицы. Там — убить сильного проще, пока он ещё слаб. Но власть — не улица. Власть держится на символах. Пока он был бесплетельным, он был никем. Смерть его ничего не изменила бы.
— Но ведь всё равно он мешал, — не унимался южанин.
— Я видел, как его слушают. Люди тянулись. — Люди тянутся к сказкам, — усмехается Шоланна. — Но пока он не произнёс клятву, он не был воплощением власти. Он был просто талантливым молодым политиком. Зачем убивать его? Это только сострадание вызовет.
Она медленно переводит взгляд по лицам наёмников.
— А вот эскани — это не человек. Это должность, знак, над которым сходятся все плетения. Когда он произнёс клятву, он стал выше меня. И тогда его смерть и жизнь стала значить что-то.
— Красиво сказано, — хмыкает бородатый. — Но выходит, вы сами вырастили из него угрозу, дав развиться?
— Нет, — поправляет её голос, холодный, уверенный. — Я не сражаюсь с теми, кто слабее меня.
— Выходит, убить его до клятвы было бы бесчестно…
— Именно, — кивает Шоланна. — До клятвы он был ничем. После клятвы он стал всем. Поэтому именно тогда он должен был умереть. Я не убиваю простых людей. Я же сказала, — её голос понизился до почти шёпота, но от этого стал страшнее, — простые сарнаварцы не должны страдать от игр власти.
Никто не осмелился возразить. Тишину нарушал лишь капающий с потолка конденсат. Наёмники переглядывались, понимая: никакие объяснения не помогут. Все молчали. Только капли падали с потолка, да где-то потрескивала лампа.
И вдруг бородатый, тот, что всё время отводил глаза, не выдержал. Его голос дрогнул, но в нём прозвучало упрямство:
— Но, уважаемая нтавар… даже страх — это ведь уже страдание. Народ видел и слышал взрыв. Разве не это — боль для них? Так какой смысл в этих словесных кружевах?
Он осёкся, будто сам испугался сказанного. Шоланна медленно повернула голову. На миг её лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня. А потом губы дрогнули, скривились в тёмной усмешке.
— Ты смеешь меня учить? — голос её был тише шёпота, но воздух в подвале сразу стал горячим, сухим. — Меня… которая знает цену каждому вздоху народа лучше вас всех вместе взятых?
Огонь вырвался, как вдох. Лампа разлетелась, свет погас, но вместо темноты стены озарились алым заревом. Наёмники вскрикнули, отшатнулись — поздно.
Крик бородатого захлебнулся первым, остальные заголосили почти хором, но вскоре огонь заглушил всё. Шоланна стояла посреди пламени, недвижимая, будто сама была его сердцем. Лишь когда тела перестали двигаться, она повела рукой: огонь послушно метнулся к стенам, к балкам, к крыше.
Она не думала о втором даре. Он пришёл сам, как тогда, в ночь смерти Сурдо. Пламя вырвалось из неё, как крик, который она не могла сдержать. Она не училась этому. Это было её горе, её гнев, её любовь — всё, что не нашло выхода.
Она стояла в центре огня, и пламя слушалось её, как когда-то слушалось Сурдо. «Я взяла твой огонь, любимый», — подумала она. — «И теперь он мой».
Подвал превращался в факел. Следы исчезали. А слова бородатого всё ещё стояли в ушах: страх тоже страдание. Она сжала губы. Да, мальчишка должен бояться. Но не народ. Никогда народ. Огонь трещал громче, чем её мысли. Шоланна медленно прошлась по пропахшему палёной плотью помешению, проверяя, не забыла ли каких-то улик. Лампа потрескивала, капли воды
падали с потолка — всё это казалось ей мелким шумом на фоне огромного, неотвратимого решения.
— Он был ребёнком… всего лишь ребёнком… — прошептала она себе. — Сурдо предупреждал… Пламя. Опасность. И я не смогла тогда. Не смогла убить ребенка. Я думала, что могу контролировать его судьбу… что можно держать его подальше, учить, направлять…
Она склонилась над трупами осторожно, проверила одежду. Паспорта. Их надо сжечь тоже.
Студент… дипломат… чей-то друг, чей-то возлюбленный... да, можно было считать его слабым. Можно было думать, что контроль возможен. Но он рос, рос… и не тот ли плод, о котором Сурдо говорил? Смесь Ленгари и Кашвад… отвратительный смесок.
Он распутывает дела, в которых замешаны родные эскани… набирает вес в стране… Вот он порог. Вот момент, когда ждать больше было нельзя. Он стал тем, о чём Сурдо предупреждал ее. Не ребёнок, не студент, не молодой специалист… а сила, которая может бросить вызов мне, моей власти… моей логике. Теперь — или никогда. Она подняла взгляд, проверяя двери и углы. Её движения были быстрыми, точными, без дрожи — всё должно выглядеть как несчастный случай. Да, он слишком силён, слишком умён… и слишком высок. Эскани. И теперь он должен пасть.
Чтобы никто не понял, что эта смерть — плата за пророчество и ее страх.
Но Шоланна — та, кто контролирует огонь. И она решает, кто живёт, а кто нет.
Тишина подвала казалась почти физической. Она сделала последний шаг, оставила инструменты на месте, проверила свечу, и огонь, который вот-вот разгорится, станет невинной случайностью в глазах остальных. Так и должно быть. Всё правильно. Никто, кроме нее , не видит угрозу.
***
Посты Джоэла. Опубликованны в разное время.
Когда я только приехал в Сарнавар, слово «Эскани» звучало как почти мифическое. Главный бесплетельный, человек, который отказывается принадлежать к одному клану, чтобы быть плетением для всех. В идеальной картинке — это гарант справедливости, арбитр, символ единства. Но чем глубже узнаёшь историю, тем заметнее трещины на мраморе.
Но есть все же — те, кто, оказавшись на вершине власти, запятнали себя. Их немного, но они были. Кто-то поддался искушению власти и начал тянуть одеяло на собственное плетение. Кто-то оказался слишком слаб, чтобы сопротивляться давлению союзников, и позволил чужим интересам перекрыть голос народа. А кто-то — просто увёл страну на ложный путь, даже не осознавая, что разрушает её изнутри.
— «Как такое вообще возможно?» — спросите вы. Ведь система вроде бы продумана до мелочей: каждый шаг под контролем, есть старшие советники, есть сама традиция бесплетельности, которая должна отрезать Эскани от соблазнов семейных уз.
Ответ — в простом и одновременно жутком слове: человеческая природа. Любая система хороша ровно настолько, насколько хороши люди, которые её воплощают. Даже здесь, где ложь можно почти физически «схлопнуть» дарами, всё равно остаётся пространство для искажений: замолчать, обойти, манипулировать.
И что делают сарнаварцы, чтобы не повторять ошибок?
Тут начинается самое интересное.
1. Множественные уровни контроля. У Эскани нет абсолютной власти. Каждый его шаг фиксируется советом, клятвами плетений, и — внимание! — врачами, юристами и даже простыми служащими, которые обязаны сообщать, если замечают признаки злоупотреблений.
2. Дар правды. Следователи вроде Оле — не декоративные фигуры. Они встроены в систему, чтобы любое «нельзя солгать» касалось не только подчинённых, но и самого Эскани.
3. Принцип «страх перед совестью». Звучит красиво, но на деле означает: власть здесь не может рассчитывать на «корпоративную круговую поруку». Если Эскани оступится — хоть врач, хоть охранник, хоть архивариус обязан заявить об этом.
