Она не представилась, просто взглянула на Тахо и кивнула — можно начинать.
— Нтавар Нордели, — начал Сарден, — расскажите, когда вы в последний раз видели эскани.
— Сегодня, то есть уже вчера, за обедом. После этого — нет.
Вопросы задавались размеренно, как удары метронома.
Тахо отвечала спокойно, сдержанно. Каждый ответ — коротко, по сути.
Разрушительница лишь изредка шевелила пальцами, будто проверяя на вес каждое слово.
Наконец Сарден закрыл папку:
— И последний вопрос. Кого вы могли бы заподозрить?
Тахо сделала паузу. В зале было слышно, как кто-то тихо перевёл дыхание.
— Эко Дзмарива, — сказала она.
— Почему?
— Я видела, как он... отгораживает эскани от всех. Контролирует каждый разговор, даже взгляды. — Она вздохнула. — И разговор с психотерапевтом Исарана только подтвердил мои опасения.
Саден наклонился вперёд.
— Это всё?
Тахо покачала головой:
— Нет. Ещё — Гедеван Пантари.
На мгновение в комнате стало совсем тихо.
Кеир Данари даже приподнял голову.
— Обоснуйте.
— Его двоюродный брат был предыдущим эскани. Ушёл в отставку с позором. После расследования, инициированного Исараном, двенадцать членов семейного плетения Пантари оказались за решёткой. Некоторые — пожизненно. И по очень серьёзным статьям: коррупция, госизмена, торговля оружием, разжигание военного конфликта... Гедеван потерял почти всё — влияние, положение, уважение.
Разрушительница лжи подняла взгляд.
— Истина.
Сарден закрыл папку.
— Спасибо, нтавар Нордели. Вы можете идти. Я так понимаю, вам снова придется брать на себя некоторые дополнительные обязанности, пока эскани не поправится.
Они собрались в боковом зале дворца — там, где когда-то проходили приёмы для иностранных делегаций. Теперь стол был застелен зелёным сукном, на нём — чай, папки, тетради и усталость.
Мевран, вечно ироничный, сегодня был серьёзен.
Оскар, в толстых очках, выглядел как человек, который видит слишком много, даже сквозь стекло.
Супран, старший из них, не говорил ничего лишнего, только наблюдал, подперев подбородок рукой.
Тахо вошла последней.
— Все уже?
— Все, — отозвался Мевран. — Кроме Эко. Но его мы и не звали.
Наступила короткая тишина. Только тихий звон чашек.
— Значит, — начала Тахо, — пока эскани не в состоянии вести дела, власть фактически разделена между нами.
— И между голосом эскани, — вставил Оскар. — То есть Эко Дзмарива.
— Голосом? — Мевран фыркнул. — Громкоговорителем, скорее. И фильтром, очень избирательным.
Тахо кивнула.
— Вот именно. Эко решает, кто может поговорить с эскани, какие бумаги проходят, какие "теряются".
Супран тяжело вздохнул.
— Он слишком быстро оброс влиянием. И слишком часто прикрывается заботой. Это тревожный симптом.
— Эко всегда был... опекающим, — заметил Оскар. — Но сейчас это уже не забота, а контроль.
Мевран склонился вперёд:
— У кого-то из вас есть ощущение, что он готовится заменить Исарана? Не формально, конечно, но по факту?
Тахо посмотрела на него долгим взглядом.
— Не заменять. Управлять им.
— Хочешь правду, Тахо? — Мевран наклонился к ней через стол, почти шепотом, но с тем особенным азартом, который бывает у людей, для которых слухи — профессия. — Я ведь не просто член Совета. Я первый сплетник Сарнавара, как ты любишь говорить. Так вот.
Тахо улыбнулась краешком губ.
— Тогда говори, первый сплетник.
Мевран фальшиво обиделся:
— Эко Дзмарива вообще бы не закончил институт, если бы не Исаран. Тот писал за него курсовые, договаривался о пересдачах, даже защищал его перед комиссией, когда тот завалил экзамен по истории плетений.
— Да ну? — тихо удивилась Тахо.
— Да, ну. И это все знали. Только никто не говорил вслух. Эко тогда и начал называть его "мой идеальный секретарь". В шутку, конечно. Но шутка — это ведь просто вежливая форма презрения.
Тахо кивнула, задумавшись.
— Потом он уверял всех, что именно его — Эко Дзмарива — выставит на выборах их семейное плетение. Но Дзмарива сделали финт ушами: выдвинули максимально блеклого, нейтрального кандидата, а сами поддержали Исарана.
Мевран наклонился ближе, на лице — почти сожаление.
— Вот тогда Эко и поругался с отцом. Сильно. Говорят, ушёл из дома ночью, хлопнув дверью. Жил пару недель где-то на съёмной квартире. А потом…
— Потом? — подалась вперёд Тахо.
— Потом его видели у старухи Кашвад. — Мевран понизил голос почти до шёпота. — Да-да, у той самой. Никто не знает, о чём они говорили, но все знают, как Шоланна взъелась на Исарана. Непонятно за что, но явно не без повода.
— Уж точно не просто из-за политики, — пробормотала Тахо.
Мевран пожал плечами.
— В Сарнаваре ничего не бывает просто политикой. Всегда вплетено что-то личное.
Он сделал паузу и добавил:
— Так что, если ты ищешь мотив, Тахо, он вот он — смесь обиды, уязвлённого самолюбия и старых плетеных узлов. А такие вещи рвутся только кровью.
Тахо долго молчала. На стене отражался мягкий свет, капала вода из вазы на подоконнике.
— Спасибо, — наконец сказала она. — Первый сплетник сегодня превзошёл самого себя.
— Мы должны быть осторожны, — сказал Супран. — Если он действительно утратил границы — это не просто внутренняя драма. Это угроза стабильности Совета. И Сарнавара в целом.
— Так и скажем? — уточнил Мевран, приподняв бровь. — "Голос" не должен перекрикивать того, от чьего имени говорит?
Тахо усмехнулась.
— Мягче. Но по смыслу — именно так.
Мевран откинулся на спинку стула, глядя в потолок.
— Ирония судьбы. Мы все проиграли выборы, а теперь снова сидим за одним столом.
— Мы не проиграли, — сказала Тахо спокойно. — Мы просто выбрали другую форму влияния. Только в Сарнаваре, пожалуй, тот,кто выиграл выборы может опереться на своих соперников. Проиграли мы или выиграли — нить уже вплетена.
Она посмотрела на остальных.
— Главное, чтобы наш новый эскани не стал пленником тех, кто говорит от его имени.
Молчание. Только за окнами — тихий дождь, звучащий как шорох страниц.
Под веками — не тьма, а свет.
Мягкий, как пар, и без источника. Исаран понял, что снова там. Не палата, не больница — а то место, где дыхание и мысль совпадают.
Перед ним стояло существо. Не мужчина, не женщина, не человек вовсе. Сарнавар.
Белое с зелёным, тонкие золотистые линии — как солнечные трещины на воде. Движется — и всё вокруг движется вместе с ним.
Лицо... если это можно было назвать лицом — колыхалось, текло, вспыхивало отражениями, будто старая лава-лампа у воспитателя из приюта. В этой живой лава-лампе вспыхивали знакомые лица — Эко, Лиары, Тахо — и тут же исчезали, будто не выдерживали прямого взгляда.
— Здравствуй, Исаран, — сказал Сарнавар, но голос не звучал — он случался прямо в воздухе, в груди, в сердце.
— Я жив? — спросил он.
— Да. И нет.
— Это опять ты?
— Я — ты, я — страна, я — дыхание между твоими словами.
Исаран посмотрел вниз — на две ноги, здоровые, сильные. Кожа чистая, не пульсирует боль, не ломит рёбра, не режет бок. Он моргнул — зрение ясное, даже цвета будто гуще, чем в реальности.
— Я... вижу, — тихо сказал он. — Слышу. Всё сразу.
— Таково тело, когда оно не ограничено.
Исаран сделал шаг. Под ногами — ни пола, ни земли, а мягкое свечение, поддающееся, как пружина. Вдали плыло что-то вроде города, но формы таяли, стоило попытаться их разглядеть.
— Зачем я здесь?
— Чтобы знать, кто несёт твою боль, — ответил Сарнавар. — Что ты — не ты один.
На мгновение лицо его стало точным отражением Исарана — но чуть старше, спокойнее, будто прожившего тысячу жизней.
— Хорошо, что ты не являешься в обличии льва, — пробормотал Исаран, пытаясь усмехнуться, но губы слушались не до конца.
Сарнавар развёл руками — плавно, будто волна разлилась по воздуху.
— Кто я такой, чтобы являться тебе в обличии льва? — мягко ответил он. — Не я создавал людей. Люди создали меня. И я служу вам.
Голос его не звучал привычно — не шёл из воздуха, не вибрировал в барабанных перепонках, а просто был. Как присутствие. Как мысль, на которую не нужно тратить слова.
Исаран чуть нахмурился.
— Служишь? — повторил он с недоверием.
— Да. Страна не господствует над теми, кто её любит. Она питается их заботой, памятью, их правдой. Ты — один из тех, кто должен это знать. И потому я здесь.
Сарнавар шагнул ближе. Лицо его продолжало перетекать — то в черты уже полузабытого соседа по спальне в приюте, то в облик старого учителя, то в зыбкое отражение самого Исарана.
— Послушай, — сказал он, и в голосе впервые прозвучала усталость. — Сейчас у меня немного сил, но я постараюсь сделать так, чтобы ты не забыл этот разговор.
Он слегка коснулся груди Исарана, и под пальцами — если это вообще были пальцы — почувствовалось лёгкое тепло, как дыхание на коже.
— Не обязательно быть при смерти, чтобы встретиться со мной. Есть другие, более надёжные способы связи.
Исаран прищурился.
— Надеюсь, это не аяуаска, — пробормотал он. — Я люблю книги Пауло Коэльо, но не настолько, чтобы...
Его вдруг охватило бесшабашное, почти детское веселье. Всё стало до странного лёгким. Он даже засмеялся — негромко, сипло, но искренне.
Сарнавар тоже рассмеялся — и это был живой, человеческий смех. Не божественный, не надмирный, а тёплый, чуть хрипловатый, как будто у него тоже пересыхало горло.
— Нет, конечно, — ответил он. — Я, знаешь ли, за здоровый образ жизни и ничем не замутнённый разум. Всё проще...
Он сделал шаг в сторону, и пространство вокруг изменилось. Свет начал струиться не сверху, а будто изнутри всего. Воздух стал густым, прозрачным, и Исаран понял, что слышит — не ушами, а кожей, каждым вдохом.
— Всё проще, — повторил Сарнавар. — Иногда просто замолчи. Остановись. Дыши. И если в тишине ты вдруг услышишь, как кто-то говорит с тобой — не пугайся. Это не галлюцинация. Это я.
Он обернулся, словно глядя в невидимую даль, и добавил уже тише:
— Когда-нибудь люди снова научатся слушать мир без приборов, без фильтров, без посредников. Тогда мне не придётся приходить к ним в таких странных формах.
— И всё-таки, — сказал Исаран, глядя на него с усмешкой, — бесполое существо в белом с золотом — это смелый выбор для образа страны.
— А ты бы предпочёл бюрократа с гербом на лацкане? — хмыкнул Сарнавар.
— Честно? Иногда — да.
— Вижу, юмор к тебе возвращается. Это хороший знак.
Сарнавар подошёл ближе, наклонился. Лицо снова стало текучим, но теперь Исаран ясно видел — внутри этих движущихся световых пластов таится нечто похожее на его собственный взгляд.
— Запомни, Исаран. Я — не зов крови, не чудо и не видение. Я просто эхо того, что ты сам создал. Когда ты выбираешь правду — я живу. Когда ты боишься её — я умираю.
Сарнавар чуть покачал головой, словно собираясь с силами.
Свет вокруг стал плотнее, и воздух загустел до состояния золотистой пыли.
— Хочешь знать, почему мы смогли встретиться? — спросил он тихо.
— Раз уж я уже здесь, — пожал плечами Исаран, — было бы странно уйти, не дождавшись объяснений.
Существо едва заметно улыбнулось — будто человеческой привычке к сарказму в нём нашлось место.
— Всё дело в обстоятельствах. Ты оказался между жизнью и смертью — буквально в момент венчания на царство. А это, мой друг, старый ритуал. Старше, чем Сарнавар, старше, чем твой язык. Он задействует связи, о которых вы давно забыли. Когда кровь и слово совпадают во времени — запускаются древние механизмы.
Исаран усмехнулся:
— То есть я как старый телевизор, которому постучали по крышке, чтобы он лучше принимал сигнал?
— В коей-то мере, — с серьёзным видом кивнул Сарнавар. — Только сигналом оказался я.
Он прошёлся перед Исараном — неторопливо, почти по-учительски.
— Давным-давно всё было просто: люди создали меня, чтобы сохранять равновесие. Пока вы строите, творите, смеётесь — я силён. Когда начинаете разрушать и лгать себе — появляется он. Я пытался уйти от него. Увести за собой то, что ещё можно было спасти — целые пласты памяти, смыслов, звуков, живых людей, даже часть другого мира. Всё, что делает Сарнавар Сарнаваром. Но он... притаился за мной. Ждал.
Голос Сарнавара стал тише, почти шорохом:
— Долгое время он спал. Пока вы строили, лечили, учили. Пока никто не лгал себе. Но недавно он проснулся.
— И чего же он хочет? — спросил Исаран, хотя в груди уже начало холодеть.
— Не гибели. Гибель слишком быстра. Он хочет страданий. Долгих, вязких, унижающих. Они — его пища. Чем больше боли, тем он сильнее.
Исаран невольно поморщился.
— И это он…
— Да. Он усилил бомбу, что взорвалась на венчании. Там должно было быть иначе. Ты должен был полностью ослепнуть и оглохнуть. Страдать долгие годы. И он был бы сыт твоей горечью.
— Приятный тип, — хрипло сказал Исаран. — Не завидую тем, кто у него в друзьях.
— У него нет друзей. Только те, кто не выдерживает и ломается.
Сарнавар опустил голову, и его одежда — бело-зелёная с золотом — вдруг поблекла, стала почти прозрачной.
— Я успел вмешаться. Ценой жизни твоего телохранителя. Он закрыл тебя в тот миг, когда я толкнул силу обратно.
— То есть… — Исаран сжал пальцы. — Он умер вместо меня?
— Нет. Он умер за тебя. Это не одно и то же. И это великое горе. Но знай — половина твоего тела, что осталась здорова, — его заслуга.
Исаран стоял молча. Всё внутри сжималось — вина, благодарность, злость. Всё разом.
— Почему я? — спросил он наконец.
— Потому что он давно точит на тебя зуб. С тех пор, как ты остановил войну между княжествами.
— Ту самую… с «грязными» бомбами?
Его передёрнуло при воспоминании о том, как журналисты окрестили его «ангелом последнего рубежа». Худшее, что он слышал в жизни. Слащавый пафос.
— Да, он надеялся на долгую, затяжную бойню.
Исаран прищурился.
— Тогда выходит, что я для него вроде личного раздражителя?
— Именно, — с лёгкой грустью сказал Сарнавар. — Он видит в тебе не просто человека. Он видит угрозу своей природе.
На мгновение всё вокруг погасло, и только голос остался — тёплый, ровный, бесстрашный:
— Но помни, Исаран: я не могу победить его напрямую. Я лишь удерживаю равновесие. А равновесие держится на тех, кто не сдаётся.
— Великолепно, — вздохнул Исаран. — Значит, я — неисправный телевизор, через которого теперь транслируют борьбу света и тьмы.
Сарнавар тихо рассмеялся.
— И всё-таки хороший сигнал, согласись.
Исаран долго молчал, потом хмыкнул:
— Всё так просто? — спросил он, почти недоверчиво.
Сарнавар посмотрел на него с лёгкой улыбкой — не снисходительной, а человеческой, как будто вопрос был ожидаемым.
— А зачем усложнять то, что работает? — ответил он спокойно. — Колесу многие тысячи лет, даже в этом, отдельно взятом мире. Оно остаётся круглым, ибо это его естественная природа — катиться.
Он медленно провёл рукой по воздуху, и перед ними возникла тонкая золотая линия, свернувшаяся в сияющий круг.
— Его можно отлить из меди, из железа, из дерева, из резины. Можно сделать его крошечным — для детской игрушки, или гигантским. Но форма остаётся прежней. Круг. Простота — это не бедность смыслов. Это устойчивость.
Исаран задумался, следя за тем, как сияющий контур вращается в воздухе — плавно, будто дышит.
— А мы? — тихо спросил он. — Люди? Мы ведь всё время усложняем.
— Конечно, — ответил Сарнавар. — Это тоже часть вашей природы. Вы ищете новые способы катиться. Иногда даже получается. Но чаще вы просто забываете, зачем колесо вообще катится.
— Нтавар Нордели, — начал Сарден, — расскажите, когда вы в последний раз видели эскани.
— Сегодня, то есть уже вчера, за обедом. После этого — нет.
Вопросы задавались размеренно, как удары метронома.
Тахо отвечала спокойно, сдержанно. Каждый ответ — коротко, по сути.
Разрушительница лишь изредка шевелила пальцами, будто проверяя на вес каждое слово.
Наконец Сарден закрыл папку:
— И последний вопрос. Кого вы могли бы заподозрить?
Тахо сделала паузу. В зале было слышно, как кто-то тихо перевёл дыхание.
— Эко Дзмарива, — сказала она.
— Почему?
— Я видела, как он... отгораживает эскани от всех. Контролирует каждый разговор, даже взгляды. — Она вздохнула. — И разговор с психотерапевтом Исарана только подтвердил мои опасения.
Саден наклонился вперёд.
— Это всё?
Тахо покачала головой:
— Нет. Ещё — Гедеван Пантари.
На мгновение в комнате стало совсем тихо.
Кеир Данари даже приподнял голову.
— Обоснуйте.
— Его двоюродный брат был предыдущим эскани. Ушёл в отставку с позором. После расследования, инициированного Исараном, двенадцать членов семейного плетения Пантари оказались за решёткой. Некоторые — пожизненно. И по очень серьёзным статьям: коррупция, госизмена, торговля оружием, разжигание военного конфликта... Гедеван потерял почти всё — влияние, положение, уважение.
Разрушительница лжи подняла взгляд.
— Истина.
Сарден закрыл папку.
— Спасибо, нтавар Нордели. Вы можете идти. Я так понимаю, вам снова придется брать на себя некоторые дополнительные обязанности, пока эскани не поправится.
***
Они собрались в боковом зале дворца — там, где когда-то проходили приёмы для иностранных делегаций. Теперь стол был застелен зелёным сукном, на нём — чай, папки, тетради и усталость.
Мевран, вечно ироничный, сегодня был серьёзен.
Оскар, в толстых очках, выглядел как человек, который видит слишком много, даже сквозь стекло.
Супран, старший из них, не говорил ничего лишнего, только наблюдал, подперев подбородок рукой.
Тахо вошла последней.
— Все уже?
— Все, — отозвался Мевран. — Кроме Эко. Но его мы и не звали.
Наступила короткая тишина. Только тихий звон чашек.
— Значит, — начала Тахо, — пока эскани не в состоянии вести дела, власть фактически разделена между нами.
— И между голосом эскани, — вставил Оскар. — То есть Эко Дзмарива.
— Голосом? — Мевран фыркнул. — Громкоговорителем, скорее. И фильтром, очень избирательным.
Тахо кивнула.
— Вот именно. Эко решает, кто может поговорить с эскани, какие бумаги проходят, какие "теряются".
Супран тяжело вздохнул.
— Он слишком быстро оброс влиянием. И слишком часто прикрывается заботой. Это тревожный симптом.
— Эко всегда был... опекающим, — заметил Оскар. — Но сейчас это уже не забота, а контроль.
Мевран склонился вперёд:
— У кого-то из вас есть ощущение, что он готовится заменить Исарана? Не формально, конечно, но по факту?
Тахо посмотрела на него долгим взглядом.
— Не заменять. Управлять им.
— Хочешь правду, Тахо? — Мевран наклонился к ней через стол, почти шепотом, но с тем особенным азартом, который бывает у людей, для которых слухи — профессия. — Я ведь не просто член Совета. Я первый сплетник Сарнавара, как ты любишь говорить. Так вот.
Тахо улыбнулась краешком губ.
— Тогда говори, первый сплетник.
Мевран фальшиво обиделся:
— Эко Дзмарива вообще бы не закончил институт, если бы не Исаран. Тот писал за него курсовые, договаривался о пересдачах, даже защищал его перед комиссией, когда тот завалил экзамен по истории плетений.
— Да ну? — тихо удивилась Тахо.
— Да, ну. И это все знали. Только никто не говорил вслух. Эко тогда и начал называть его "мой идеальный секретарь". В шутку, конечно. Но шутка — это ведь просто вежливая форма презрения.
Тахо кивнула, задумавшись.
— Потом он уверял всех, что именно его — Эко Дзмарива — выставит на выборах их семейное плетение. Но Дзмарива сделали финт ушами: выдвинули максимально блеклого, нейтрального кандидата, а сами поддержали Исарана.
Мевран наклонился ближе, на лице — почти сожаление.
— Вот тогда Эко и поругался с отцом. Сильно. Говорят, ушёл из дома ночью, хлопнув дверью. Жил пару недель где-то на съёмной квартире. А потом…
— Потом? — подалась вперёд Тахо.
— Потом его видели у старухи Кашвад. — Мевран понизил голос почти до шёпота. — Да-да, у той самой. Никто не знает, о чём они говорили, но все знают, как Шоланна взъелась на Исарана. Непонятно за что, но явно не без повода.
— Уж точно не просто из-за политики, — пробормотала Тахо.
Мевран пожал плечами.
— В Сарнаваре ничего не бывает просто политикой. Всегда вплетено что-то личное.
Он сделал паузу и добавил:
— Так что, если ты ищешь мотив, Тахо, он вот он — смесь обиды, уязвлённого самолюбия и старых плетеных узлов. А такие вещи рвутся только кровью.
Тахо долго молчала. На стене отражался мягкий свет, капала вода из вазы на подоконнике.
— Спасибо, — наконец сказала она. — Первый сплетник сегодня превзошёл самого себя.
— Мы должны быть осторожны, — сказал Супран. — Если он действительно утратил границы — это не просто внутренняя драма. Это угроза стабильности Совета. И Сарнавара в целом.
— Так и скажем? — уточнил Мевран, приподняв бровь. — "Голос" не должен перекрикивать того, от чьего имени говорит?
Тахо усмехнулась.
— Мягче. Но по смыслу — именно так.
Мевран откинулся на спинку стула, глядя в потолок.
— Ирония судьбы. Мы все проиграли выборы, а теперь снова сидим за одним столом.
— Мы не проиграли, — сказала Тахо спокойно. — Мы просто выбрали другую форму влияния. Только в Сарнаваре, пожалуй, тот,кто выиграл выборы может опереться на своих соперников. Проиграли мы или выиграли — нить уже вплетена.
Она посмотрела на остальных.
— Главное, чтобы наш новый эскани не стал пленником тех, кто говорит от его имени.
Молчание. Только за окнами — тихий дождь, звучащий как шорох страниц.
Глава 14
Под веками — не тьма, а свет.
Мягкий, как пар, и без источника. Исаран понял, что снова там. Не палата, не больница — а то место, где дыхание и мысль совпадают.
Перед ним стояло существо. Не мужчина, не женщина, не человек вовсе. Сарнавар.
Белое с зелёным, тонкие золотистые линии — как солнечные трещины на воде. Движется — и всё вокруг движется вместе с ним.
Лицо... если это можно было назвать лицом — колыхалось, текло, вспыхивало отражениями, будто старая лава-лампа у воспитателя из приюта. В этой живой лава-лампе вспыхивали знакомые лица — Эко, Лиары, Тахо — и тут же исчезали, будто не выдерживали прямого взгляда.
— Здравствуй, Исаран, — сказал Сарнавар, но голос не звучал — он случался прямо в воздухе, в груди, в сердце.
— Я жив? — спросил он.
— Да. И нет.
— Это опять ты?
— Я — ты, я — страна, я — дыхание между твоими словами.
Исаран посмотрел вниз — на две ноги, здоровые, сильные. Кожа чистая, не пульсирует боль, не ломит рёбра, не режет бок. Он моргнул — зрение ясное, даже цвета будто гуще, чем в реальности.
— Я... вижу, — тихо сказал он. — Слышу. Всё сразу.
— Таково тело, когда оно не ограничено.
Исаран сделал шаг. Под ногами — ни пола, ни земли, а мягкое свечение, поддающееся, как пружина. Вдали плыло что-то вроде города, но формы таяли, стоило попытаться их разглядеть.
— Зачем я здесь?
— Чтобы знать, кто несёт твою боль, — ответил Сарнавар. — Что ты — не ты один.
На мгновение лицо его стало точным отражением Исарана — но чуть старше, спокойнее, будто прожившего тысячу жизней.
— Хорошо, что ты не являешься в обличии льва, — пробормотал Исаран, пытаясь усмехнуться, но губы слушались не до конца.
Сарнавар развёл руками — плавно, будто волна разлилась по воздуху.
— Кто я такой, чтобы являться тебе в обличии льва? — мягко ответил он. — Не я создавал людей. Люди создали меня. И я служу вам.
Голос его не звучал привычно — не шёл из воздуха, не вибрировал в барабанных перепонках, а просто был. Как присутствие. Как мысль, на которую не нужно тратить слова.
Исаран чуть нахмурился.
— Служишь? — повторил он с недоверием.
— Да. Страна не господствует над теми, кто её любит. Она питается их заботой, памятью, их правдой. Ты — один из тех, кто должен это знать. И потому я здесь.
Сарнавар шагнул ближе. Лицо его продолжало перетекать — то в черты уже полузабытого соседа по спальне в приюте, то в облик старого учителя, то в зыбкое отражение самого Исарана.
— Послушай, — сказал он, и в голосе впервые прозвучала усталость. — Сейчас у меня немного сил, но я постараюсь сделать так, чтобы ты не забыл этот разговор.
Он слегка коснулся груди Исарана, и под пальцами — если это вообще были пальцы — почувствовалось лёгкое тепло, как дыхание на коже.
— Не обязательно быть при смерти, чтобы встретиться со мной. Есть другие, более надёжные способы связи.
Исаран прищурился.
— Надеюсь, это не аяуаска, — пробормотал он. — Я люблю книги Пауло Коэльо, но не настолько, чтобы...
Его вдруг охватило бесшабашное, почти детское веселье. Всё стало до странного лёгким. Он даже засмеялся — негромко, сипло, но искренне.
Сарнавар тоже рассмеялся — и это был живой, человеческий смех. Не божественный, не надмирный, а тёплый, чуть хрипловатый, как будто у него тоже пересыхало горло.
— Нет, конечно, — ответил он. — Я, знаешь ли, за здоровый образ жизни и ничем не замутнённый разум. Всё проще...
Он сделал шаг в сторону, и пространство вокруг изменилось. Свет начал струиться не сверху, а будто изнутри всего. Воздух стал густым, прозрачным, и Исаран понял, что слышит — не ушами, а кожей, каждым вдохом.
— Всё проще, — повторил Сарнавар. — Иногда просто замолчи. Остановись. Дыши. И если в тишине ты вдруг услышишь, как кто-то говорит с тобой — не пугайся. Это не галлюцинация. Это я.
Он обернулся, словно глядя в невидимую даль, и добавил уже тише:
— Когда-нибудь люди снова научатся слушать мир без приборов, без фильтров, без посредников. Тогда мне не придётся приходить к ним в таких странных формах.
— И всё-таки, — сказал Исаран, глядя на него с усмешкой, — бесполое существо в белом с золотом — это смелый выбор для образа страны.
— А ты бы предпочёл бюрократа с гербом на лацкане? — хмыкнул Сарнавар.
— Честно? Иногда — да.
— Вижу, юмор к тебе возвращается. Это хороший знак.
Сарнавар подошёл ближе, наклонился. Лицо снова стало текучим, но теперь Исаран ясно видел — внутри этих движущихся световых пластов таится нечто похожее на его собственный взгляд.
— Запомни, Исаран. Я — не зов крови, не чудо и не видение. Я просто эхо того, что ты сам создал. Когда ты выбираешь правду — я живу. Когда ты боишься её — я умираю.
Сарнавар чуть покачал головой, словно собираясь с силами.
Свет вокруг стал плотнее, и воздух загустел до состояния золотистой пыли.
— Хочешь знать, почему мы смогли встретиться? — спросил он тихо.
— Раз уж я уже здесь, — пожал плечами Исаран, — было бы странно уйти, не дождавшись объяснений.
Существо едва заметно улыбнулось — будто человеческой привычке к сарказму в нём нашлось место.
— Всё дело в обстоятельствах. Ты оказался между жизнью и смертью — буквально в момент венчания на царство. А это, мой друг, старый ритуал. Старше, чем Сарнавар, старше, чем твой язык. Он задействует связи, о которых вы давно забыли. Когда кровь и слово совпадают во времени — запускаются древние механизмы.
Исаран усмехнулся:
— То есть я как старый телевизор, которому постучали по крышке, чтобы он лучше принимал сигнал?
— В коей-то мере, — с серьёзным видом кивнул Сарнавар. — Только сигналом оказался я.
Он прошёлся перед Исараном — неторопливо, почти по-учительски.
— Давным-давно всё было просто: люди создали меня, чтобы сохранять равновесие. Пока вы строите, творите, смеётесь — я силён. Когда начинаете разрушать и лгать себе — появляется он. Я пытался уйти от него. Увести за собой то, что ещё можно было спасти — целые пласты памяти, смыслов, звуков, живых людей, даже часть другого мира. Всё, что делает Сарнавар Сарнаваром. Но он... притаился за мной. Ждал.
Голос Сарнавара стал тише, почти шорохом:
— Долгое время он спал. Пока вы строили, лечили, учили. Пока никто не лгал себе. Но недавно он проснулся.
— И чего же он хочет? — спросил Исаран, хотя в груди уже начало холодеть.
— Не гибели. Гибель слишком быстра. Он хочет страданий. Долгих, вязких, унижающих. Они — его пища. Чем больше боли, тем он сильнее.
Исаран невольно поморщился.
— И это он…
— Да. Он усилил бомбу, что взорвалась на венчании. Там должно было быть иначе. Ты должен был полностью ослепнуть и оглохнуть. Страдать долгие годы. И он был бы сыт твоей горечью.
— Приятный тип, — хрипло сказал Исаран. — Не завидую тем, кто у него в друзьях.
— У него нет друзей. Только те, кто не выдерживает и ломается.
Сарнавар опустил голову, и его одежда — бело-зелёная с золотом — вдруг поблекла, стала почти прозрачной.
— Я успел вмешаться. Ценой жизни твоего телохранителя. Он закрыл тебя в тот миг, когда я толкнул силу обратно.
— То есть… — Исаран сжал пальцы. — Он умер вместо меня?
— Нет. Он умер за тебя. Это не одно и то же. И это великое горе. Но знай — половина твоего тела, что осталась здорова, — его заслуга.
Исаран стоял молча. Всё внутри сжималось — вина, благодарность, злость. Всё разом.
— Почему я? — спросил он наконец.
— Потому что он давно точит на тебя зуб. С тех пор, как ты остановил войну между княжествами.
— Ту самую… с «грязными» бомбами?
Его передёрнуло при воспоминании о том, как журналисты окрестили его «ангелом последнего рубежа». Худшее, что он слышал в жизни. Слащавый пафос.
— Да, он надеялся на долгую, затяжную бойню.
Исаран прищурился.
— Тогда выходит, что я для него вроде личного раздражителя?
— Именно, — с лёгкой грустью сказал Сарнавар. — Он видит в тебе не просто человека. Он видит угрозу своей природе.
На мгновение всё вокруг погасло, и только голос остался — тёплый, ровный, бесстрашный:
— Но помни, Исаран: я не могу победить его напрямую. Я лишь удерживаю равновесие. А равновесие держится на тех, кто не сдаётся.
— Великолепно, — вздохнул Исаран. — Значит, я — неисправный телевизор, через которого теперь транслируют борьбу света и тьмы.
Сарнавар тихо рассмеялся.
— И всё-таки хороший сигнал, согласись.
Исаран долго молчал, потом хмыкнул:
— Всё так просто? — спросил он, почти недоверчиво.
Сарнавар посмотрел на него с лёгкой улыбкой — не снисходительной, а человеческой, как будто вопрос был ожидаемым.
— А зачем усложнять то, что работает? — ответил он спокойно. — Колесу многие тысячи лет, даже в этом, отдельно взятом мире. Оно остаётся круглым, ибо это его естественная природа — катиться.
Он медленно провёл рукой по воздуху, и перед ними возникла тонкая золотая линия, свернувшаяся в сияющий круг.
— Его можно отлить из меди, из железа, из дерева, из резины. Можно сделать его крошечным — для детской игрушки, или гигантским. Но форма остаётся прежней. Круг. Простота — это не бедность смыслов. Это устойчивость.
Исаран задумался, следя за тем, как сияющий контур вращается в воздухе — плавно, будто дышит.
— А мы? — тихо спросил он. — Люди? Мы ведь всё время усложняем.
— Конечно, — ответил Сарнавар. — Это тоже часть вашей природы. Вы ищете новые способы катиться. Иногда даже получается. Но чаще вы просто забываете, зачем колесо вообще катится.
