Любят перестраховываться — и, похоже, именно это и спасает их.
Второй пост Джоэла.
Сегодня я видел эскани Исарана. Он ходил по районам медленно, с тростью, как человек, только что вернувшийся с той стороны боли.
И я вдруг понял — он ведь сейчас точно как город.
Немного неуклюж, но стоит на обеих ногах.
Может, вот она — настоящая устойчивость:
не в том, чтобы не падать,
а в том, чтобы подниматься.
Третий пост Джоэла.
Третьи сутки после землетрясения.
Город всё ещё шумит — не от паники, а от работы. Гул генераторов, стук инструментов, запах мокрой пыли и свежего бетона.
Сарнаварцы реагируют, как будто всю жизнь только и ждали, чтобы проверить свои протоколы готовности к апокалипсису.
В правительстве — все на связи, в штабе, но и простых вещей не чураются: переносят ящики, сортируют медикаменты, помогают на местах. Я в одном отряде с Шоланной Кашвад и Мааривом Ленгари, и это странно. Она согласна терпеть человека из ненавистного плетения ради города. Женщина в чьих руках двадцатая часть всех ресурсов - органична в старых брюках и куртке, в пыли и поту.
Каждое плетение работает автономно, но при этом — удивительно слаженно. У них нет «своей» специализации, зато есть общая привычка — быть готовыми ко всему.
И это не фигура речи.
Я уже не удивлюсь, если у сарнаварцев есть планы на случай форс-мажора в виде войны с роботами, второго пришествия, затухания солнца и открытие портала во вселенную желейных мишек.
Четвертый пост Джоэла
У сарнаварцев, кажется, есть врождённая тяга превращать любую эмоцию в музыку.
Специалисты из Института Изучения Даров даже как-то пытались это объяснить научно — мол, их нервная система реагирует на гармонию почти как на обезболивающее.
Жизнь, конечно, не мюзикл.
Но вот уже несколько дней после землетрясения — и музыки на улицах больше, чем обычно.
Кто-то играет на виоле среди обломков фасада, кто-то поёт, пока разгружает ящики с водой. Один дедушка достал старую гитару и сказал, что «надо, чтобы дом услышал, что он не один».
Мне кажется, у них это не про «веселье вопреки», а про то, чтобы вибрация жизни не остановилась.
Город пока неуклюж, но он уже снова поёт.
Пятый пост Джоэла.
Сегодня в одном из кварталов я случайно оказался свидетелем того, как эскани играл на скрипке.
Да, играл. На площади, среди прохожих. Просто как один музыкантов, почувствовавших, что сейчас их музыка может помочь.
Скрипка — особенная: под его руку, под его возможности.
Мелодия была простой, народной. И всё же, на каждом её переходе было видно, сколько это ему стоило.
Лоб — в поту, пальцы дрожат, дыхание сбивается.
А город — слушает.
И кажется, что дыхание у всех одно на всех.
Я потом посмотрел старые записи в Нити. Когда-то он играл сложнейшие вещи — легко, вдохновенно, как будто скрипка и есть его голос.
Теперь же — он снова учится говорить.
Может, с этого всё и начинается.
И да, звучало это как будто сам Сарнавар пытается нащупать свой ритм после землетрясения.
Чуть медленнее, чуть неувереннее, но — живой.
Шестой пост Джоэла.
Ребята, я ошибся. Сегодня узнал, что та мелодия, которую эскани Исаран сыграл на площади — вовсе не старинная песня, как я подумал. Это была импровизация.
Но импровизация внутри канонов сарнаварской народной традиции — когда структура и ритм настолько вплетены в коллективную память, что даже случайная мелодия звучит как древняя.
И что удивительно — другие музыканты подхватили её буквально через несколько часов.
К вечеру в разных районах города уже играли ту же тему — кто на свирели, кто на струнных, кто на синтезаторе. (сарнаварцы в этом беспощадно современны).
А потом появились слова. Никто не знает, кто написал первые строки — но по старой сарнаварской привычке текст тут же начали дополнять и развивать.
Теперь это уже полноценная песня, «Песня стоящих на земле».
Я не знаю, есть ли ещё где-то на планете место, где новая народная песня может родиться за один день — из боли, импровизации и взаимного узнавания.
Но если где-то и есть — то, скорее всего, под тем же небом, где землетрясение не смогло заставить людей молчать.
Седьмой пост Джоэла
Кажется, я впервые понимаю, почему сарнаварцы редко фиксируют ноты.
За последние три дня я услышал восемнадцать вариантов одной и той же песни — и все они прекрасны по-своему.
У Тахо Нордели — аккорды как солнечные лучи после шторма.
У старейшин семейного плетения Дзмарива — низкий, гулкий хор, будто сама земля отвечает.
Дети на рынке поют быстрее, превращая молитву в игру.
А в универе кто-то сделал электронную версию, и я впервые подумал, что синтезатор может звучать… доброжелательно.
Все они начинались одинаково: «Послушай, это земля дрожит» —
и дальше расходились, как ручьи с гор, пока не сливались в общий поток на строчке
«Повторять всё заново».
Я не знаю, как правильно звучит эта песня.
Но, похоже, в Сарнаваре «правильно» — это просто одно из бесконечных «по-своему».
А вот песня
Неделя прошла, и столица уже дышала ровнее.
Пыль осела, рынки открылись, даже транспорт снова ходил по расписанию — почти.
Но в воздухе оставалась усталость, как после долгого плача, когда вроде всё кончилось, а глаза всё ещё жжет, и пусто в груди.
Исаран сидел во внутреннем саду покоев эскани. Сад выжил — выстояли даже старые каменные скамьи.
С ним рядом — отец Самуил, его духовник.
— Спокойная жизнь возвращается, — сказал священник, глядя на ровные линии вновь включённых фонарей. — Люди удивительно умеют собираться.
— Люди умеют, — кивнул Исаран. — Я вот — нет.
— А ты пробовал?
Исаран усмехнулся, устало, без привычной иронии:
— Я пробовал всё, отче. Спать. Говорить. Играть. Даже смеяться. Но будто что-то внутри сдвинулось. Как дом, у которого стены на месте, а фундамент ушёл.
Исаран позволил себе себе лёгкую усмешку, вспомнились наивные рассуждения Джоэла Хартмана в его блоге:
— Хотя если завтра объявят, что из-под земли вылезут роботы, солнце погаснет и портал в мир желейных мишек откроется, — Сарнавар, я уверен, и это переживёт. Отец Самуил рассмеялся — впервые за разговор.
— Конечно переживёт. Потому что такие, как ты, стоят рядом, даже если не верят, что стоят прочно.
И Исаран молча кивнул. Впервые за неделю — без напряжения.
Исаран опустил взгляд.
— Я чувствую, будто в груди камень. Не только из-за него. Один из тех, кто напал на меня… я убил его. Не в ярости. Не в панике. Просто… чтобы остаться живым. И с тех пор не могу сказать, что живу.
Самуил вздохнул.
— Ты убил не во имя мести, а во имя жизни. Это тяжесть, да. Но не вина.
Он наклонился ближе, голос стал мягким, почти отеческим:
— Ты ведь не искал смерти тому человеку. Ты остановил зло, не желая его. Это не грех, это боль. А боль — не то, что нужно исповедовать, а то, что нужно исцелить.
— Как? — спросил Исаран. — Я ведь разрушитель лжи. А теперь… мне кажется, что я сам живу в ней.
— Тогда начни с того, чтобы простить себя, — ответил Самуил. — Разрушь ложь о своей вине. Это тоже часть твоего дара.
Самуил сел напротив, долго смотрел.
— Тяжело, сын мой?
— Да, — кивнул Исаран. — Я ведь видел, как он колебался. За мгновение до того… он почти сказал правду. И тогда — земля ушла из-под ног.
Он закрыл глаза. — Мне кажется, я убил его тем, что не успел простить вовремя.
— Ты не Бог, Исаран, — спокойно ответил духовник. — И не тот, кто карает. Дар разрушает ложь, но не воскрешает.
— Я понимаю, — сказал Исаран. — Но мне страшно, что правда тоже убивает. Что она не всегда целительна.
Самуил помолчал, потом ответил:
— Истина не убивает, сын мой. Её просто не всегда выдерживает человек.
Он наклонился вперёд.
— Ты сделал то, что должен был. Ты не судил. Ты лишь спросил.
Исаран кивнул, сжал пальцы на подлокотниках кресла.
— И всё равно — больно. Потому что он был живой. Потому что я любил его, как брата.
— Тогда плачь, — сказал священник просто. — И когда закончишь, помолись не за прощение — а за покой. Его и свой.
Исаран опустил голову.
Отец Самуил не трогал его, просто сидел рядом, пока в не остался лишь тихий звук дыхания.
Встречи с родителями Эко Исаран ждал и боялся. Он знал их с детства. Они дарили ему подарки на день рождения, и на праздники. Мать Эко навещала его в детстве в больнице, когда ему вырезали гланды, приносила книги и мороженное. Они гладили его по голове, иногда, говорили что он хороший мальчик, и хорошо влияет на их шалопая Эко.
Когда они вышли, он обернулся, но не пошёл навстречу.
Отец — Далар Дзмарива, глава плетения, человек, привыкший командовать и не показывать эмоций.
Мать — тетушка Эсме, внешне сдержанная, но глаза выдали бессонные ночи.
— Эскани. Мы… благодарим за то, что вы разрешили забрать тело и похоронить его так, как принято...
— Я не мог иначе, — тихо ответил Исаран. — Он был не просто ваш сын. Он был моим другом,
Эсме сделала шаг вперёд, сжимая в руках носовой платок.
— Мы знаем, что он виновен, — сказала она с хрипотцой.
Исаран кивнул.
— Ошибок было много. И моих тоже. Когда мы были студентами, я часто спасал его от глупостей, — он чуть улыбнулся. — Но однажды кто-то должен был сказать ему «нет». И я сказал слишком поздно.
Даренвздохнул, сел, опершись на трость, это был новый аксессуар в его образе. Смерть сына стоила ему микроинсульта.
— Эко хотел быть вами. А я — не видел, что он перестал быть собой. Мой Эскани прав, это наша вина не меньше его.
— Нет, — Исаран покачал головой. — Каждый плетет свою нить сам. Ваш сын сделал выбор. Но в нём было и доброе...
Эсме заплакала — тихо, как будто боялась нарушить воздух.
— Вы прощаете его? — спросила она.
— Я не умею не прощать, — ответил Исаран просто. — Дар разрушает ложь, но не сердце.
Он посмотрел на них прямо.
— Пусть он покоится в Дзмарети. Среди своих.
Далар встал. На мгновение в его лице мелькнула боль, слишком человеческая для главы великого дома.
— Спасибо, мой эскани, — сказал он глухо. — Вы сильнее нас всех.
— Нет, — мягко возразил Исаран. — Просто я уже заплатил за правду слишком дорого.
Кабинет веделенный Омару Сардену во дворце, как всегда, больше напоминал полевую лабораторию после урагана: бумаги вперемешку с флешками, чашки с остывшим кофе, планшеты с треснувшими экранами и один-единственный живой кактус на подоконнике — «для уравновешивания хаоса», как говорил сам Омар.
Стул тут тоже был один, и следователь поспешно встал, уступая место высокому гостю. Исаран не стал кокетничать, благодарно опустился на сидение и вытянул больную ногу. Лестницы все ещё давались с определенным трудом.
— Мне нужно, чтобы вы собрали всё, что только можно, на одного человека, — спокойно сказал Исаран. — Раван Р. А. Стуом.
Омар усмехнулся, не глядя.
— То ли у дураков мысли сходятся, то ли все гении мыслят одинаково.
Он сел на край стола, и лениво пролистывая на планшете список дел, продолжил:
— Мой помощник уже третью неделю не ест, не спит и копает под этого вашего Равана. Так что вы, мой эскани, в хорошей компании — подозреваете тех же людей, что и мы.
— Вы тоже считаете, что он... — начал Исаран.
— Я ничего не считаю, мой помощник там мистики накрутил, — отмахнулся Омар. — Я просто смотрю, кто слишком старается остаться незамеченным. А Стуом именно из таких.
Он пролистал пару файлов, потом вдруг сменил тему:
— Кстати, мой эскани, я обещал Маариву Ленгари встречу с вами.
— С Мааривом?
— Верно. И, между прочим, работает лучше половины офицеров городской стражи. Мальчишка заслужил внимание. И кое-что интересное хочет рассказать.
— Что именно?
— Узнаете сами, — хмыкнул Омар. — Это тот самый парень, которого вы в ночь покушения послали за помощью. Помните?
Исаран медленно кивнул. В темноте он не слишком то хорошо разглядел лицо, не узнал своего младшего единокровного брата...
Омар постучал пальцем по планшету:
— Я устрою встречу завтра. Но совет — не задавайте слишком прямых вопросов. Мальчишка с характером. И с совестью. А такие иногда говорят больше, чем хотят.
— Я привык слушать, — спокойно ответил Исаран.
— А я привык проверять, кто что сказал, — усмехнулся Омар. — Так что завтра вечером загляните в управление.
Он сделал короткую паузу, прищурился:
— И, мой эскани… готовьтесь. Мне кажется, эта история с Раваном только начинается.
Через час дворцовый вестник доставил Исарану досье.
Родился двадцать девятого мая, тридцать лет. Гражданство — сарнаварское, мать — из плетения Тавири, отец — не указан.Его мать поделала сновать собственное, малое плетение, и получила на это разрешение. Говори, что имя для сына и имя для плетения увидела о сне. С девятнадцати лет обучался в Институте Изучения Даров, с двадцати шести — аспирант. Специализация — аномальные потоки Даров, корреляции между духовными состояниями и силой способности.
Он замялся.
— Есть странность. Его Дар не классифицирован.
— В смысле? — поднял глаза Исаран.
— В прямом. У него зарегистрировано несколько несовпадающих показателей. Разные тесты показывают разные профили. В один день — как будто чувствующий мотивацию, в другой — подавляющий эмоции, в третий — без отклика вовсе. Похоже, что система его не «читает». Такое случается, но редко. Бывает что рождаются люди с дарами "не ко времени".
— И что думают в институте?
— Ничего. Говорят — статистическая погрешность. Но среди студентов он имеет репутацию... как бы это сказать… «отзеркаливающего». С кем общается — тот будто бы становится ярче, увереннее, даже сильнее. А потом — выгорает.
— Прямо выгорает?
— В разных смыслах. Эмоционально, профессионально. Один бросил аспирантуру, другой заболел, третий — исчез, уехал за границу.
Исаран молчит.
Что-то было в этом человеке, в Раване... Знакомое и пугающее одновременно. В голову лезли сумбурные мысли о каком-то давным давно просмотренном кино, из короно Исаран помнил только то, что там были два брата близнеца, один хороший, другой плохой.
Уборщик достал из кладовки самые обычные предметы: тряпку из микрофибры, флакон с раствором и новый пылесос — бесшумный, с глухим, мягким звуком. Служба обеспечения заменила все стандартные приборы в покоях Эскани: после черепно-мозговой травмы Исарана громкие звуки вызывали резкую боль.
Исаран вытирал пыль медленно. Движения были сдержанными, словно каждое требовало внутреннего согласия. Левая рука слушалась плохо, плечо тянуло при наклоне, и иногда он задерживался на мгновение — переводя дыхание, словно взвешивая, стоит ли тянуться дальше.
Он стоял у стеллажа и протирал фоторамки. Попросил убрать из личных покоев всё, что можно уронить и разбить: изящные статуэтки, вазочки и прочее — сразу после того, как чуть не разбил антикварную вазу. С помощником по уборке они обменялись парой фраз; тот работал расслабленно, но сосредоточенно. Мысли Исарана текли плавно — он любил физический труд и любил наводить порядок. Порядок вокруг — порядок в голове.
Мужчина склонился над ведром, будто проверяя тряпку, и негромко произнёс:
— Пепел не забывает огня.
Исаран машинально ответил:
— И огонь не судит пепел.
Он замер. Фраза вырвалась автоматически, как дыхание.
Мужчина выпрямился, посмотрел прямо в глаза и сложил руки — три коротких жеста, один за другим: круг, спираль, касание груди.
Второй пост Джоэла.
Сегодня я видел эскани Исарана. Он ходил по районам медленно, с тростью, как человек, только что вернувшийся с той стороны боли.
И я вдруг понял — он ведь сейчас точно как город.
Немного неуклюж, но стоит на обеих ногах.
Может, вот она — настоящая устойчивость:
не в том, чтобы не падать,
а в том, чтобы подниматься.
Третий пост Джоэла.
Третьи сутки после землетрясения.
Город всё ещё шумит — не от паники, а от работы. Гул генераторов, стук инструментов, запах мокрой пыли и свежего бетона.
Сарнаварцы реагируют, как будто всю жизнь только и ждали, чтобы проверить свои протоколы готовности к апокалипсису.
В правительстве — все на связи, в штабе, но и простых вещей не чураются: переносят ящики, сортируют медикаменты, помогают на местах. Я в одном отряде с Шоланной Кашвад и Мааривом Ленгари, и это странно. Она согласна терпеть человека из ненавистного плетения ради города. Женщина в чьих руках двадцатая часть всех ресурсов - органична в старых брюках и куртке, в пыли и поту.
Каждое плетение работает автономно, но при этом — удивительно слаженно. У них нет «своей» специализации, зато есть общая привычка — быть готовыми ко всему.
И это не фигура речи.
Я уже не удивлюсь, если у сарнаварцев есть планы на случай форс-мажора в виде войны с роботами, второго пришествия, затухания солнца и открытие портала во вселенную желейных мишек.
Четвертый пост Джоэла
У сарнаварцев, кажется, есть врождённая тяга превращать любую эмоцию в музыку.
Специалисты из Института Изучения Даров даже как-то пытались это объяснить научно — мол, их нервная система реагирует на гармонию почти как на обезболивающее.
Жизнь, конечно, не мюзикл.
Но вот уже несколько дней после землетрясения — и музыки на улицах больше, чем обычно.
Кто-то играет на виоле среди обломков фасада, кто-то поёт, пока разгружает ящики с водой. Один дедушка достал старую гитару и сказал, что «надо, чтобы дом услышал, что он не один».
Мне кажется, у них это не про «веселье вопреки», а про то, чтобы вибрация жизни не остановилась.
Город пока неуклюж, но он уже снова поёт.
Пятый пост Джоэла.
Сегодня в одном из кварталов я случайно оказался свидетелем того, как эскани играл на скрипке.
Да, играл. На площади, среди прохожих. Просто как один музыкантов, почувствовавших, что сейчас их музыка может помочь.
Скрипка — особенная: под его руку, под его возможности.
Мелодия была простой, народной. И всё же, на каждом её переходе было видно, сколько это ему стоило.
Лоб — в поту, пальцы дрожат, дыхание сбивается.
А город — слушает.
И кажется, что дыхание у всех одно на всех.
Я потом посмотрел старые записи в Нити. Когда-то он играл сложнейшие вещи — легко, вдохновенно, как будто скрипка и есть его голос.
Теперь же — он снова учится говорить.
Может, с этого всё и начинается.
И да, звучало это как будто сам Сарнавар пытается нащупать свой ритм после землетрясения.
Чуть медленнее, чуть неувереннее, но — живой.
Шестой пост Джоэла.
Ребята, я ошибся. Сегодня узнал, что та мелодия, которую эскани Исаран сыграл на площади — вовсе не старинная песня, как я подумал. Это была импровизация.
Но импровизация внутри канонов сарнаварской народной традиции — когда структура и ритм настолько вплетены в коллективную память, что даже случайная мелодия звучит как древняя.
И что удивительно — другие музыканты подхватили её буквально через несколько часов.
К вечеру в разных районах города уже играли ту же тему — кто на свирели, кто на струнных, кто на синтезаторе. (сарнаварцы в этом беспощадно современны).
А потом появились слова. Никто не знает, кто написал первые строки — но по старой сарнаварской привычке текст тут же начали дополнять и развивать.
Теперь это уже полноценная песня, «Песня стоящих на земле».
Я не знаю, есть ли ещё где-то на планете место, где новая народная песня может родиться за один день — из боли, импровизации и взаимного узнавания.
Но если где-то и есть — то, скорее всего, под тем же небом, где землетрясение не смогло заставить людей молчать.
Седьмой пост Джоэла
Кажется, я впервые понимаю, почему сарнаварцы редко фиксируют ноты.
За последние три дня я услышал восемнадцать вариантов одной и той же песни — и все они прекрасны по-своему.
У Тахо Нордели — аккорды как солнечные лучи после шторма.
У старейшин семейного плетения Дзмарива — низкий, гулкий хор, будто сама земля отвечает.
Дети на рынке поют быстрее, превращая молитву в игру.
А в универе кто-то сделал электронную версию, и я впервые подумал, что синтезатор может звучать… доброжелательно.
Все они начинались одинаково: «Послушай, это земля дрожит» —
и дальше расходились, как ручьи с гор, пока не сливались в общий поток на строчке
«Повторять всё заново».
Я не знаю, как правильно звучит эта песня.
Но, похоже, в Сарнаваре «правильно» — это просто одно из бесконечных «по-своему».
***
А вот песня
Неделя прошла, и столица уже дышала ровнее.
Пыль осела, рынки открылись, даже транспорт снова ходил по расписанию — почти.
Но в воздухе оставалась усталость, как после долгого плача, когда вроде всё кончилось, а глаза всё ещё жжет, и пусто в груди.
Исаран сидел во внутреннем саду покоев эскани. Сад выжил — выстояли даже старые каменные скамьи.
С ним рядом — отец Самуил, его духовник.
— Спокойная жизнь возвращается, — сказал священник, глядя на ровные линии вновь включённых фонарей. — Люди удивительно умеют собираться.
— Люди умеют, — кивнул Исаран. — Я вот — нет.
— А ты пробовал?
Исаран усмехнулся, устало, без привычной иронии:
— Я пробовал всё, отче. Спать. Говорить. Играть. Даже смеяться. Но будто что-то внутри сдвинулось. Как дом, у которого стены на месте, а фундамент ушёл.
Исаран позволил себе себе лёгкую усмешку, вспомнились наивные рассуждения Джоэла Хартмана в его блоге:
— Хотя если завтра объявят, что из-под земли вылезут роботы, солнце погаснет и портал в мир желейных мишек откроется, — Сарнавар, я уверен, и это переживёт. Отец Самуил рассмеялся — впервые за разговор.
— Конечно переживёт. Потому что такие, как ты, стоят рядом, даже если не верят, что стоят прочно.
И Исаран молча кивнул. Впервые за неделю — без напряжения.
Исаран опустил взгляд.
— Я чувствую, будто в груди камень. Не только из-за него. Один из тех, кто напал на меня… я убил его. Не в ярости. Не в панике. Просто… чтобы остаться живым. И с тех пор не могу сказать, что живу.
Самуил вздохнул.
— Ты убил не во имя мести, а во имя жизни. Это тяжесть, да. Но не вина.
Он наклонился ближе, голос стал мягким, почти отеческим:
— Ты ведь не искал смерти тому человеку. Ты остановил зло, не желая его. Это не грех, это боль. А боль — не то, что нужно исповедовать, а то, что нужно исцелить.
— Как? — спросил Исаран. — Я ведь разрушитель лжи. А теперь… мне кажется, что я сам живу в ней.
— Тогда начни с того, чтобы простить себя, — ответил Самуил. — Разрушь ложь о своей вине. Это тоже часть твоего дара.
Самуил сел напротив, долго смотрел.
— Тяжело, сын мой?
— Да, — кивнул Исаран. — Я ведь видел, как он колебался. За мгновение до того… он почти сказал правду. И тогда — земля ушла из-под ног.
Он закрыл глаза. — Мне кажется, я убил его тем, что не успел простить вовремя.
— Ты не Бог, Исаран, — спокойно ответил духовник. — И не тот, кто карает. Дар разрушает ложь, но не воскрешает.
— Я понимаю, — сказал Исаран. — Но мне страшно, что правда тоже убивает. Что она не всегда целительна.
Самуил помолчал, потом ответил:
— Истина не убивает, сын мой. Её просто не всегда выдерживает человек.
Он наклонился вперёд.
— Ты сделал то, что должен был. Ты не судил. Ты лишь спросил.
Исаран кивнул, сжал пальцы на подлокотниках кресла.
— И всё равно — больно. Потому что он был живой. Потому что я любил его, как брата.
— Тогда плачь, — сказал священник просто. — И когда закончишь, помолись не за прощение — а за покой. Его и свой.
Исаран опустил голову.
Отец Самуил не трогал его, просто сидел рядом, пока в не остался лишь тихий звук дыхания.
Встречи с родителями Эко Исаран ждал и боялся. Он знал их с детства. Они дарили ему подарки на день рождения, и на праздники. Мать Эко навещала его в детстве в больнице, когда ему вырезали гланды, приносила книги и мороженное. Они гладили его по голове, иногда, говорили что он хороший мальчик, и хорошо влияет на их шалопая Эко.
Когда они вышли, он обернулся, но не пошёл навстречу.
Отец — Далар Дзмарива, глава плетения, человек, привыкший командовать и не показывать эмоций.
Мать — тетушка Эсме, внешне сдержанная, но глаза выдали бессонные ночи.
— Эскани. Мы… благодарим за то, что вы разрешили забрать тело и похоронить его так, как принято...
— Я не мог иначе, — тихо ответил Исаран. — Он был не просто ваш сын. Он был моим другом,
Эсме сделала шаг вперёд, сжимая в руках носовой платок.
— Мы знаем, что он виновен, — сказала она с хрипотцой.
Исаран кивнул.
— Ошибок было много. И моих тоже. Когда мы были студентами, я часто спасал его от глупостей, — он чуть улыбнулся. — Но однажды кто-то должен был сказать ему «нет». И я сказал слишком поздно.
Даренвздохнул, сел, опершись на трость, это был новый аксессуар в его образе. Смерть сына стоила ему микроинсульта.
— Эко хотел быть вами. А я — не видел, что он перестал быть собой. Мой Эскани прав, это наша вина не меньше его.
— Нет, — Исаран покачал головой. — Каждый плетет свою нить сам. Ваш сын сделал выбор. Но в нём было и доброе...
Эсме заплакала — тихо, как будто боялась нарушить воздух.
— Вы прощаете его? — спросила она.
— Я не умею не прощать, — ответил Исаран просто. — Дар разрушает ложь, но не сердце.
Он посмотрел на них прямо.
— Пусть он покоится в Дзмарети. Среди своих.
Далар встал. На мгновение в его лице мелькнула боль, слишком человеческая для главы великого дома.
— Спасибо, мой эскани, — сказал он глухо. — Вы сильнее нас всех.
— Нет, — мягко возразил Исаран. — Просто я уже заплатил за правду слишком дорого.
***
Кабинет веделенный Омару Сардену во дворце, как всегда, больше напоминал полевую лабораторию после урагана: бумаги вперемешку с флешками, чашки с остывшим кофе, планшеты с треснувшими экранами и один-единственный живой кактус на подоконнике — «для уравновешивания хаоса», как говорил сам Омар.
Стул тут тоже был один, и следователь поспешно встал, уступая место высокому гостю. Исаран не стал кокетничать, благодарно опустился на сидение и вытянул больную ногу. Лестницы все ещё давались с определенным трудом.
— Мне нужно, чтобы вы собрали всё, что только можно, на одного человека, — спокойно сказал Исаран. — Раван Р. А. Стуом.
Омар усмехнулся, не глядя.
— То ли у дураков мысли сходятся, то ли все гении мыслят одинаково.
Он сел на край стола, и лениво пролистывая на планшете список дел, продолжил:
— Мой помощник уже третью неделю не ест, не спит и копает под этого вашего Равана. Так что вы, мой эскани, в хорошей компании — подозреваете тех же людей, что и мы.
— Вы тоже считаете, что он... — начал Исаран.
— Я ничего не считаю, мой помощник там мистики накрутил, — отмахнулся Омар. — Я просто смотрю, кто слишком старается остаться незамеченным. А Стуом именно из таких.
Он пролистал пару файлов, потом вдруг сменил тему:
— Кстати, мой эскани, я обещал Маариву Ленгари встречу с вами.
— С Мааривом?
— Верно. И, между прочим, работает лучше половины офицеров городской стражи. Мальчишка заслужил внимание. И кое-что интересное хочет рассказать.
— Что именно?
— Узнаете сами, — хмыкнул Омар. — Это тот самый парень, которого вы в ночь покушения послали за помощью. Помните?
Исаран медленно кивнул. В темноте он не слишком то хорошо разглядел лицо, не узнал своего младшего единокровного брата...
Омар постучал пальцем по планшету:
— Я устрою встречу завтра. Но совет — не задавайте слишком прямых вопросов. Мальчишка с характером. И с совестью. А такие иногда говорят больше, чем хотят.
— Я привык слушать, — спокойно ответил Исаран.
— А я привык проверять, кто что сказал, — усмехнулся Омар. — Так что завтра вечером загляните в управление.
Он сделал короткую паузу, прищурился:
— И, мой эскани… готовьтесь. Мне кажется, эта история с Раваном только начинается.
Через час дворцовый вестник доставил Исарану досье.
Родился двадцать девятого мая, тридцать лет. Гражданство — сарнаварское, мать — из плетения Тавири, отец — не указан.Его мать поделала сновать собственное, малое плетение, и получила на это разрешение. Говори, что имя для сына и имя для плетения увидела о сне. С девятнадцати лет обучался в Институте Изучения Даров, с двадцати шести — аспирант. Специализация — аномальные потоки Даров, корреляции между духовными состояниями и силой способности.
Он замялся.
— Есть странность. Его Дар не классифицирован.
— В смысле? — поднял глаза Исаран.
— В прямом. У него зарегистрировано несколько несовпадающих показателей. Разные тесты показывают разные профили. В один день — как будто чувствующий мотивацию, в другой — подавляющий эмоции, в третий — без отклика вовсе. Похоже, что система его не «читает». Такое случается, но редко. Бывает что рождаются люди с дарами "не ко времени".
— И что думают в институте?
— Ничего. Говорят — статистическая погрешность. Но среди студентов он имеет репутацию... как бы это сказать… «отзеркаливающего». С кем общается — тот будто бы становится ярче, увереннее, даже сильнее. А потом — выгорает.
— Прямо выгорает?
— В разных смыслах. Эмоционально, профессионально. Один бросил аспирантуру, другой заболел, третий — исчез, уехал за границу.
Исаран молчит.
Что-то было в этом человеке, в Раване... Знакомое и пугающее одновременно. В голову лезли сумбурные мысли о каком-то давным давно просмотренном кино, из короно Исаран помнил только то, что там были два брата близнеца, один хороший, другой плохой.
Глава 15
Уборщик достал из кладовки самые обычные предметы: тряпку из микрофибры, флакон с раствором и новый пылесос — бесшумный, с глухим, мягким звуком. Служба обеспечения заменила все стандартные приборы в покоях Эскани: после черепно-мозговой травмы Исарана громкие звуки вызывали резкую боль.
Исаран вытирал пыль медленно. Движения были сдержанными, словно каждое требовало внутреннего согласия. Левая рука слушалась плохо, плечо тянуло при наклоне, и иногда он задерживался на мгновение — переводя дыхание, словно взвешивая, стоит ли тянуться дальше.
Он стоял у стеллажа и протирал фоторамки. Попросил убрать из личных покоев всё, что можно уронить и разбить: изящные статуэтки, вазочки и прочее — сразу после того, как чуть не разбил антикварную вазу. С помощником по уборке они обменялись парой фраз; тот работал расслабленно, но сосредоточенно. Мысли Исарана текли плавно — он любил физический труд и любил наводить порядок. Порядок вокруг — порядок в голове.
Мужчина склонился над ведром, будто проверяя тряпку, и негромко произнёс:
— Пепел не забывает огня.
Исаран машинально ответил:
— И огонь не судит пепел.
Он замер. Фраза вырвалась автоматически, как дыхание.
Мужчина выпрямился, посмотрел прямо в глаза и сложил руки — три коротких жеста, один за другим: круг, спираль, касание груди.
