И наконец — вода.
Бассейн занимал почти половину бывшей оранжереи. Низкие лампы под потолком давали мягкий свет, и в шуме фильтров слышалось что-то успокаивающее. Алексей шагнул в воду — тёплую, глубокую — и словно растворился в ней.
Здесь он не ощущал свою хрупкость, свою кривизну походки, слабость связок.
Вода принимала его без условий.
Здесь он был сильным, быстрым — как задумано природой, а не перекошено обстоятельствами.
Гребок.
Вдох.
Гребок.
Выдох.
С каждым движением из головы уносились лишние мысли, оставляя только нужные.
«Ты справишься», — говорила вода.
«Ты уже справляешься».
— Доброе утро, Алексей Николаевич. Позволите перейти к хозяйственным вопросам?
Алексей кивнул, вполуха слушая.
Артемий методично и спокойно, без лишней торжественности, выдал отчёт про арендаторов, налоги, вклады…
Ровная, уверенная речь. Никакого нажима.
И Алексей слушал — и одновременно отдалялся куда-то в прошлое: как стоял такой же стол, как лежали бумаги на том же краю, как он, четырнадцатилетний, сидел и кипел от злости.
— Да что ему от меня надо?! В Академии нас гоняют, как собак, а я приезжаю домой — и что? Опять лекции! Опять цифры! Опять эти бесконечные «Алексей Николаевич, вы обязаны понимать…»!
Тогда он с бешенством уговаривал себя, что уж когда вырастет, ни одной накладной в руки не возьмёт. Ни одного счёта. Ни одного отчёта.
И, конечно, Артемий записал его на те проклятые бухгалтерские курсы в позапрошлом году. Записал с хитростью — сделал вид, будто неопределённое «мммм» Алексея было согласием. Алексей негодовал, но на курсы пошёл. Он умел переступать через своё желание отдыхать. Ему, как кэрролловской Алисе, надо было бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, нужно было бежать как минимум вдвое быстрее.
И свои честные тройки по практическим дисциплинам он зарабатывал большим трудом, чем одноклассники — пятёрки.
Конечно, глупо было бы кого-то за это винить. Тогда в нём больше бушевали гормоны, чем включался здравый смысл.
Теперь, глядя на ровесников, проматывавших наследство, он видел, насколько своевременной была та «самовольность». Видел аккуратно расставленные силки ошибок, в которые он не попался только потому, что Артемий подстелил ему соломку. Причём не соломку выученной беспомощности, как могло быть с другим дворецким, который мог бы крутить и вертеть юным хозяином как вздумается, а вручил ему удочку и отправил учиться рыбачить.
— Нет, положительно, Артемий и Анонимус — духовные близнецы, — пронеслось у него в голове.
Он не сказал этого вслух, но улыбка лёгла на губы тонкой, почти незаметной линией.
Артемий, разумеется, заметил:
— Что-то не так, Алексей Николаевич?
— Всё в порядке, — ответил он. — Просто… думаю.
За Алексеем заехала Вера. У неё новенький, но совершенно неброский автомобиль: тёмно-синий «Руссо-Балт Минерва». Алексей устроился на переднем сиденье рядом с ней, аккуратно, почти испытывающе. Он сразу отметил, как удобно здесь сидеть — для него это важнее любых украшений: возможность нормально опуститься в кресло и, главное, без труда подняться обратно.
Вера вывела «Минерву» на широкую утреннюю улицу и спросила:
— Ты так и не рассказал толком, что это был за див, — заметила она, мельком взглянув на Алексея.
— Так я о нём и не знаю ничего, — возразил он спокойно. — Надеюсь, Кузя сумеет разговорить своих приятелей.
Вера кивнула, чуть серьёзнее.
Алексей посмотрел в окно. Вчерашний клуб — шум, тёплый свет, теснота — снова всплыл перед глазами. Пара десятков зверодивов. Ещё столько же дивов первого класса — в основном молодые, горячие, шумные, смесь энергии и безрассудства. Половина из них пришла без хозяев, что само по себе было обычным делом… но кто из них мог говорить с Алексеем?
— Он был пугливый, — тихо сказал Алексей. — Пугливый, осторожный… и совсем не глупый. Он следил за мной весь вечер и дождался момента, когда Анастасия полностью закрыла меня от него.
Вера хмыкнула.
Они вошли в участок, и сразу стало ясно: взгляды скользят по ним, чуть ощутимым давлением. Алексей лишь пожал плечами — к самым нелепым слухам о себе он давно привык.
— Вам к Семёну Ефимовичу, — сказала дежурная, пролистав журнал. — Комната 12, налево, дальше по коридору.
Вера постучала.
Изнутри раздалось короткое:
— Войдите, молодёжь.
Семён Ефимович оказался пожилым колдуном, сутулым, с добрыми глазами и лёгкой хитринкой. Кабинет у него был большой, больше похожий на лабораторию: банки, стопки книг, толстые тетради, и в уголке — лежанки.
На лежанках мирно дремали три зверодива. Все в личинах собак — стандарт для зверодивов на госслужбе. Два выглядели как обычные псы. Третий — тигр.
— Это мои скотинки, — сказал Семён Ефимович, заметив их взгляды. — Теперь можно сказать «наши». Ты вроде как можешь говорить с ними напрямую?
Голос у него был хрипловатый, интонации ворчливые, но тёплые.
Алексей кивнул. Зверодивы подняли головы, лениво помахали хвостами — и снова улеглись. Сыты, спокойны, ухожены — от них исходила уверенная, ровная сила. Никакого напряжения, никакой настороженности. Им здесь было хорошо.
Алексей отметил это мгновенно. После вчерашнего — особенно.
— Вот что, — сказал Семён Ефимович, поправляя очки, — сегодня без геройств. Познакомимся, разберёмся, что вы уже умеете. А чему вас учить придётся… А дальше видно будет.
Семён Ефимович усадил их в тесном, пахнущем бумагой и старым кофе кабинете — как будто у него были не стажёры, а гости, и он уже рад им, ещё не выяснив, толковые ли. Зверодивы расположились полукругом: две «собаки» у его ног, одна — у батареи, где теплее.
— Ну что, деточки, — начал он, — краткий ликбез, чтоб не угробили себя и «скотинку». Знакомьтесь: Обсидиан, Изумруд и Алмаз.
Он подмигнул дивам.
— Клички не я придумал, такими мне достались. Перейдут в первый класс — новые имена получат. На полицейской-то работе рано или поздно нажираются они всякой переступной гадости… Как только животы не болят, а?
Слово он произнёс с такой заботливой нежностью, будто речь шла о домашних любимцах, а не о дивовском спецконтингенте.
— Значит так. Первое. Дивы второго класса у нас привязаны к полицейским жетонам. Не к вам лично — и слава богу, — а к железке. Они не ваши, они государственные, вот и относитесь к ним как подобает.
Он щёлкнул пальцами. Изумруд поднял голову и фыркнул, словно соглашаясь.
— Третье. «Скотинки» наши любят всё жирное: говяжьи внутренности, куриные шейки, а раз в неделю, как поощрение за хорошую работу, полагаются им и живые куры, а бывает — и барашки. Но на смене кормить нельзя — только по расписанию. Сытый див ленив, голодный — нервный. А на дежурстве нам нужен помощник работящий и спокойный.
Алексей непроизвольно улыбнулся. Зверодивы при этом казались сущими ангелами.
Семён Ефимович потер лоб.
— Четвёртое. Не повышаем голос — слышат и так прекрасно. Орущий почём зря колдун мало похож на сильного хозяина. Не бегаем вокруг них — воспринимают как игру. Не дёргаем за уши — ну это просто хамство.
Он посмотрел строго, но спрятавшаяся в углах глаз улыбка разрушала эту строгость.
— И если какой-нибудь впечатлительный гражданский начнёт рассказывать вам, что «ди-ивы жрут людей, заговор дивов, император Пустоши готовит экспансию, всех завоюет и заморозит», вы киваете, улыбаетесь и не спорите. Есть и такие, кто действительно жрет, но если такое обнаружим, то обращаемся в Управление.
Вера заёрзала. Отличница, она всё это и так знала.
— Пятое. Если вы чувствуете, что див ведёт себя странно — не геройствуйте. Всё, что выбивается из их обычной манеры: глаза стекленеют, дыхание сбивается, хвост дрожит… ну, хвоста тут нет, но вы поняли. Или вот… — он подмигнул Алексею, — бурчит что-то себе под нос. Они так делают, когда им поручили то, что им не нравится. А если им не нравится — значит, в задании есть подвох.
Алексей уточнил:
— Мне они могут сказать всё прямо.
Семён Ефимович откинулся на стуле, скрипнув.
— Да, о даре твоём осведомлён. Но не всё и не всегда можно высказать. И наконец — шестое. Если сомневаетесь — спрашивайте. Если всё понятно — тоже спрашивайте. Если кажется, что понимаете лучше меня — всё равно спрашивайте. Колдуны — народ особенный, а гордыня — главная причина всех бед, которые мы потом расхлёбываем.
Он хлопнул ладонью по стопке дел.
— Ну, вроде всё. Теперь — к работе. Где наша прекрасная рутина? Ну что ж… бегать тебе, Верочка, за нас двоих придётся. А мы с Алексеем бумажки перебирать будем. Гляди-ка, вот, например, дела о пропавших без вести.
Алексей приподнял бровь.
— Мы с ними… как работаем?
— Положено, — буркнул старик. — Любое исчезновение колдуны с дивами проверяют в обязательном порядке. Вдруг это какой див сожрал. Такое редко, но, увы, возможно.
Он покосился на Алмаза:
— Не ты, не ты, не ворчи. Я по инструкции говорю.
Алмаз обиженно фыркнул, но улёгся обратно.
— Так что, молодёжь, — продолжил Семён, — разделяем стопку. Смотрим, изучаем, при необходимости выезжаем на место.
Вера хмыкнула, готовая к работе, и подала Алексею несколько папок.
Не было экшена, погонь, дуэлей колдунов на крышах. Были бумажные дела, зверодивы и настоящее, тихое ремесло.
И это, подумал Алексей, удивительным образом подходило ему больше всего.
Дел в участке оказалось унизительно мало — для большого города, казалось бы. Семён Ефимович лишь махнул рукой:
— У нас район спокойный, ребятки, самое то для стажёров. Два-три пропавших в месяц — потолок. Бывает, конечно, всплеск, но сейчас… тишь да гладь.
На текущий момент дел было семь. Тоненькая, почти невесомая стопка. С виду — ерунда. На деле — человеческие жизни.
Алексей перебирал папки медленно, почти бережно. Он никогда не думал, что бумага может быть такой тяжёлой. Каждое досье пахло чужим страхом и незавершённостью.
И вот одно — зацепилось сразу.
Павел Аркадьевич Кочетов, 27 лет.
Диагноз: системная красная волчанка.
Биография: выпускник Литинститута, снимал комнату у Чёрной речки; печатался в сборниках, работал в газете, читал стихи в подвале кафе «Ангел». Курил «Яву», писал про дождь, смерть.
— Классика, — тихо сказала Вера, заглянув через плечо. — Такой типаж, будто специально выведен в лаборатории для поэтических подвалов.
Алексей усмехнулся краем рта.
Исчезновение: ушёл на прогулку «искать вдохновение».
Последними его видели соседка и её сын. Подарил мальчику лебединое перо. Ничего необычного: Кочетов любил соседских детей, часто дарил им всякие безделушки.
А вот дальше — странное.
На подоконнике остался листок со стихами. Удивительно слабые для публикующегося человека — будто писал не он. Или писал он, но не в себе.
Алексей поднял листок к свету.
«Мне белым лебедем бы стать
И жизнь и смерть свою решать.
И я хотел других спасать.
Получится иль нет опять.»
Вера перекосилась.
— Это что… попытка символизма?
— Это… — Алексей задержал дыхание, — это звучит как черновики Кузи.
Вера переглянулась с ним.
Алексей задумался.
Лебедь. Лебедь, читавший медицинский вестник в саду «Дивного места».
Жизнь и смерть.
«Других спасать».
«Я делаю плохо».
«Вы похожи на людей, которым я делаю плохо».
Чем похож?
Следователь, ведущий дело о пропаже Кочетова — мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженными усами и усталым лицом, — пролистал материалы, почесал лоб и пожал плечами:
— Честно говоря, не думаю я, что тут див. Или что это вообще убийство. Зачем? Парень и так болел… волчанка-то штука злая. Он почти не выходил, мучился. Зачем его трогать, если сам… ну…
Он неуклюже развёл руками.
Фраза повисла в воздухе.
Вера едва заметно поморщилась, а Алексей усмехнулся.
— Не скажите… Жить можно хотеть в любом состоянии.
Следователь смутился, кашлянул, словно оправдываясь:
— Я… я не это имел в виду. Просто логика… такие случаи ведь часты. Человек болен, отчаяние, одиночество…
— Конечно, — Алексей кивнул почти вежливо. — Но иногда человек, умирая, цепляется за жизнь сильнее любого молодого и здорового. Болезнь не отменяет желания жить. И уж точно не отменяет права, чтобы его смерть расследовали внимательно.
Следователь потупил взгляд в бумаги, будто там нашёл спасение от собственного неловкого сострадания.
Когда они вышли из кабинета и отошли на пару шагов, Вера тихо спросила:
— Тебя задела его… небрежность?
Алексей тихо фыркнул — коротко, почти беззвучно. Надавил на трость чуть сильнее, чем требовалось.
— Я просто представил, — сказал он негромко, глядя куда-то поверх её плеча, — как, если я умру… скажем, неестественной смертью… кто-то вот так же скажет: «Ну он хромал и говорил с трудом… конечно, мог покончить с собой. Бедняжка».
Он усмехнулся ещё раз.
— Не хотелось бы. Знаешь… не хотелось бы, чтобы меня списали так же.
Вера лишь кивнула — очень тихо, очень серьёзно. Она знала: Алексей не драматизирует. Он никогда не драматизирует. Он просто говорит ровно то, что думает.
Раз в год — всего раз — он позволял себе переступить порог храма. Каждый раз новый.
Владимир поставил свечу, помедлил, глядя на огонёк — тонкий, дрожащий, как память, которую он всё равно не имел права хранить. И, не оглядываясь, двинулся к выходу.
И тут — голос, будто выдернувший его из плотного, как мокрый снег, воздуха:
— Это вы! Я ждал… Я знал, что снова встречу вас!
Он обернулся.
Мужчина лет тридцати пяти— молод ещё, но в глазах был тот золотистый отблеск, который дают не годы, а призвание. Священник. Шагнул ближе, глядя на него с какой-то нереальной радостью, словно увидел возвращение блудного чуда.
Память дива не подводит. Никогда.
Картинка всплыла резко, будто сорвавшаяся плёнка: тридцать лет назад — крик, падение с колокольни, детское тело, летящее вниз; и он, Владимир, метнувшийся рефлекторно. И тут же ушедший, пока никто не понял, кто держал мальчишку в руках. И что шёл он не от ворот, а от дверей церкви.
Священник прошептал:
— Я запомнил вас. Мне было четыре… но я запомнил. Светлые волосы, голубые глаза… пару лет думал, что меня спас ангел.
Владимир моргнул медленно, с усталой иронией:
— Вас спас казённый чёрт.
— Сейчас так уже не говорят, — мягко поправил священник. — «Государственный див», разве нет? А пару лет назад вы попали на камеры… в одной из церквей, я увидел случайно. А этот же день...
Владимир тяжело вздохнул.
— Мне не нравится прогресс…
— А до этого … — священник изучал его внимательно. — Я видел вас по телевизору. Когда вы стали императорским дивом. Тогда я и сложил два и два.
Владимир выпрямился.
— Я сам доложу о нарушении. Куда следует. Меня примерно накажут. Таков порядок.
Он говорил спокойно, без горечи — как о погоде, как о зиме, которая приходит каждый год.
— Вы и в тот раз ставили свечу за упокой… — вспомнил священник.
— Да, — отозвался он негромко. — Мне пора. Мне ещё писать докладную. Хотел бы получить наказание, пока у меня выходной.
— Стойте, прошу вас, — священник сделал шаг. — Вы… див, вы веруете?
Владимир закрыл глаза всего на секунду. И выдохнул:
— Да. Да. Но я знаю своё место. Не беспокойтесь, меня накажут.
Владимир писал докладную долго, почти мучительно аккуратно — словно каждая строка должна была быть выведена не чернилами, а кровью дисциплины.
Бассейн занимал почти половину бывшей оранжереи. Низкие лампы под потолком давали мягкий свет, и в шуме фильтров слышалось что-то успокаивающее. Алексей шагнул в воду — тёплую, глубокую — и словно растворился в ней.
Здесь он не ощущал свою хрупкость, свою кривизну походки, слабость связок.
Вода принимала его без условий.
Здесь он был сильным, быстрым — как задумано природой, а не перекошено обстоятельствами.
Гребок.
Вдох.
Гребок.
Выдох.
С каждым движением из головы уносились лишние мысли, оставляя только нужные.
«Ты справишься», — говорила вода.
«Ты уже справляешься».
***
— Доброе утро, Алексей Николаевич. Позволите перейти к хозяйственным вопросам?
Алексей кивнул, вполуха слушая.
Артемий методично и спокойно, без лишней торжественности, выдал отчёт про арендаторов, налоги, вклады…
Ровная, уверенная речь. Никакого нажима.
И Алексей слушал — и одновременно отдалялся куда-то в прошлое: как стоял такой же стол, как лежали бумаги на том же краю, как он, четырнадцатилетний, сидел и кипел от злости.
— Да что ему от меня надо?! В Академии нас гоняют, как собак, а я приезжаю домой — и что? Опять лекции! Опять цифры! Опять эти бесконечные «Алексей Николаевич, вы обязаны понимать…»!
Тогда он с бешенством уговаривал себя, что уж когда вырастет, ни одной накладной в руки не возьмёт. Ни одного счёта. Ни одного отчёта.
И, конечно, Артемий записал его на те проклятые бухгалтерские курсы в позапрошлом году. Записал с хитростью — сделал вид, будто неопределённое «мммм» Алексея было согласием. Алексей негодовал, но на курсы пошёл. Он умел переступать через своё желание отдыхать. Ему, как кэрролловской Алисе, надо было бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, нужно было бежать как минимум вдвое быстрее.
И свои честные тройки по практическим дисциплинам он зарабатывал большим трудом, чем одноклассники — пятёрки.
Конечно, глупо было бы кого-то за это винить. Тогда в нём больше бушевали гормоны, чем включался здравый смысл.
Теперь, глядя на ровесников, проматывавших наследство, он видел, насколько своевременной была та «самовольность». Видел аккуратно расставленные силки ошибок, в которые он не попался только потому, что Артемий подстелил ему соломку. Причём не соломку выученной беспомощности, как могло быть с другим дворецким, который мог бы крутить и вертеть юным хозяином как вздумается, а вручил ему удочку и отправил учиться рыбачить.
— Нет, положительно, Артемий и Анонимус — духовные близнецы, — пронеслось у него в голове.
Он не сказал этого вслух, но улыбка лёгла на губы тонкой, почти незаметной линией.
Артемий, разумеется, заметил:
— Что-то не так, Алексей Николаевич?
— Всё в порядке, — ответил он. — Просто… думаю.
За Алексеем заехала Вера. У неё новенький, но совершенно неброский автомобиль: тёмно-синий «Руссо-Балт Минерва». Алексей устроился на переднем сиденье рядом с ней, аккуратно, почти испытывающе. Он сразу отметил, как удобно здесь сидеть — для него это важнее любых украшений: возможность нормально опуститься в кресло и, главное, без труда подняться обратно.
Вера вывела «Минерву» на широкую утреннюю улицу и спросила:
— Ты так и не рассказал толком, что это был за див, — заметила она, мельком взглянув на Алексея.
— Так я о нём и не знаю ничего, — возразил он спокойно. — Надеюсь, Кузя сумеет разговорить своих приятелей.
Вера кивнула, чуть серьёзнее.
Алексей посмотрел в окно. Вчерашний клуб — шум, тёплый свет, теснота — снова всплыл перед глазами. Пара десятков зверодивов. Ещё столько же дивов первого класса — в основном молодые, горячие, шумные, смесь энергии и безрассудства. Половина из них пришла без хозяев, что само по себе было обычным делом… но кто из них мог говорить с Алексеем?
— Он был пугливый, — тихо сказал Алексей. — Пугливый, осторожный… и совсем не глупый. Он следил за мной весь вечер и дождался момента, когда Анастасия полностью закрыла меня от него.
Вера хмыкнула.
Они вошли в участок, и сразу стало ясно: взгляды скользят по ним, чуть ощутимым давлением. Алексей лишь пожал плечами — к самым нелепым слухам о себе он давно привык.
— Вам к Семёну Ефимовичу, — сказала дежурная, пролистав журнал. — Комната 12, налево, дальше по коридору.
Вера постучала.
Изнутри раздалось короткое:
— Войдите, молодёжь.
Семён Ефимович оказался пожилым колдуном, сутулым, с добрыми глазами и лёгкой хитринкой. Кабинет у него был большой, больше похожий на лабораторию: банки, стопки книг, толстые тетради, и в уголке — лежанки.
На лежанках мирно дремали три зверодива. Все в личинах собак — стандарт для зверодивов на госслужбе. Два выглядели как обычные псы. Третий — тигр.
— Это мои скотинки, — сказал Семён Ефимович, заметив их взгляды. — Теперь можно сказать «наши». Ты вроде как можешь говорить с ними напрямую?
Голос у него был хрипловатый, интонации ворчливые, но тёплые.
Алексей кивнул. Зверодивы подняли головы, лениво помахали хвостами — и снова улеглись. Сыты, спокойны, ухожены — от них исходила уверенная, ровная сила. Никакого напряжения, никакой настороженности. Им здесь было хорошо.
Алексей отметил это мгновенно. После вчерашнего — особенно.
— Вот что, — сказал Семён Ефимович, поправляя очки, — сегодня без геройств. Познакомимся, разберёмся, что вы уже умеете. А чему вас учить придётся… А дальше видно будет.
***
Семён Ефимович усадил их в тесном, пахнущем бумагой и старым кофе кабинете — как будто у него были не стажёры, а гости, и он уже рад им, ещё не выяснив, толковые ли. Зверодивы расположились полукругом: две «собаки» у его ног, одна — у батареи, где теплее.
— Ну что, деточки, — начал он, — краткий ликбез, чтоб не угробили себя и «скотинку». Знакомьтесь: Обсидиан, Изумруд и Алмаз.
Он подмигнул дивам.
— Клички не я придумал, такими мне достались. Перейдут в первый класс — новые имена получат. На полицейской-то работе рано или поздно нажираются они всякой переступной гадости… Как только животы не болят, а?
Слово он произнёс с такой заботливой нежностью, будто речь шла о домашних любимцах, а не о дивовском спецконтингенте.
— Значит так. Первое. Дивы второго класса у нас привязаны к полицейским жетонам. Не к вам лично — и слава богу, — а к железке. Они не ваши, они государственные, вот и относитесь к ним как подобает.
Он щёлкнул пальцами. Изумруд поднял голову и фыркнул, словно соглашаясь.
— Третье. «Скотинки» наши любят всё жирное: говяжьи внутренности, куриные шейки, а раз в неделю, как поощрение за хорошую работу, полагаются им и живые куры, а бывает — и барашки. Но на смене кормить нельзя — только по расписанию. Сытый див ленив, голодный — нервный. А на дежурстве нам нужен помощник работящий и спокойный.
Алексей непроизвольно улыбнулся. Зверодивы при этом казались сущими ангелами.
Семён Ефимович потер лоб.
— Четвёртое. Не повышаем голос — слышат и так прекрасно. Орущий почём зря колдун мало похож на сильного хозяина. Не бегаем вокруг них — воспринимают как игру. Не дёргаем за уши — ну это просто хамство.
Он посмотрел строго, но спрятавшаяся в углах глаз улыбка разрушала эту строгость.
— И если какой-нибудь впечатлительный гражданский начнёт рассказывать вам, что «ди-ивы жрут людей, заговор дивов, император Пустоши готовит экспансию, всех завоюет и заморозит», вы киваете, улыбаетесь и не спорите. Есть и такие, кто действительно жрет, но если такое обнаружим, то обращаемся в Управление.
Вера заёрзала. Отличница, она всё это и так знала.
— Пятое. Если вы чувствуете, что див ведёт себя странно — не геройствуйте. Всё, что выбивается из их обычной манеры: глаза стекленеют, дыхание сбивается, хвост дрожит… ну, хвоста тут нет, но вы поняли. Или вот… — он подмигнул Алексею, — бурчит что-то себе под нос. Они так делают, когда им поручили то, что им не нравится. А если им не нравится — значит, в задании есть подвох.
Алексей уточнил:
— Мне они могут сказать всё прямо.
Семён Ефимович откинулся на стуле, скрипнув.
— Да, о даре твоём осведомлён. Но не всё и не всегда можно высказать. И наконец — шестое. Если сомневаетесь — спрашивайте. Если всё понятно — тоже спрашивайте. Если кажется, что понимаете лучше меня — всё равно спрашивайте. Колдуны — народ особенный, а гордыня — главная причина всех бед, которые мы потом расхлёбываем.
Он хлопнул ладонью по стопке дел.
— Ну, вроде всё. Теперь — к работе. Где наша прекрасная рутина? Ну что ж… бегать тебе, Верочка, за нас двоих придётся. А мы с Алексеем бумажки перебирать будем. Гляди-ка, вот, например, дела о пропавших без вести.
Алексей приподнял бровь.
— Мы с ними… как работаем?
— Положено, — буркнул старик. — Любое исчезновение колдуны с дивами проверяют в обязательном порядке. Вдруг это какой див сожрал. Такое редко, но, увы, возможно.
Он покосился на Алмаза:
— Не ты, не ты, не ворчи. Я по инструкции говорю.
Алмаз обиженно фыркнул, но улёгся обратно.
— Так что, молодёжь, — продолжил Семён, — разделяем стопку. Смотрим, изучаем, при необходимости выезжаем на место.
Вера хмыкнула, готовая к работе, и подала Алексею несколько папок.
Не было экшена, погонь, дуэлей колдунов на крышах. Были бумажные дела, зверодивы и настоящее, тихое ремесло.
И это, подумал Алексей, удивительным образом подходило ему больше всего.
Дел в участке оказалось унизительно мало — для большого города, казалось бы. Семён Ефимович лишь махнул рукой:
— У нас район спокойный, ребятки, самое то для стажёров. Два-три пропавших в месяц — потолок. Бывает, конечно, всплеск, но сейчас… тишь да гладь.
На текущий момент дел было семь. Тоненькая, почти невесомая стопка. С виду — ерунда. На деле — человеческие жизни.
Алексей перебирал папки медленно, почти бережно. Он никогда не думал, что бумага может быть такой тяжёлой. Каждое досье пахло чужим страхом и незавершённостью.
И вот одно — зацепилось сразу.
Павел Аркадьевич Кочетов, 27 лет.
Диагноз: системная красная волчанка.
Биография: выпускник Литинститута, снимал комнату у Чёрной речки; печатался в сборниках, работал в газете, читал стихи в подвале кафе «Ангел». Курил «Яву», писал про дождь, смерть.
— Классика, — тихо сказала Вера, заглянув через плечо. — Такой типаж, будто специально выведен в лаборатории для поэтических подвалов.
Алексей усмехнулся краем рта.
Исчезновение: ушёл на прогулку «искать вдохновение».
Последними его видели соседка и её сын. Подарил мальчику лебединое перо. Ничего необычного: Кочетов любил соседских детей, часто дарил им всякие безделушки.
А вот дальше — странное.
На подоконнике остался листок со стихами. Удивительно слабые для публикующегося человека — будто писал не он. Или писал он, но не в себе.
Алексей поднял листок к свету.
«Мне белым лебедем бы стать
И жизнь и смерть свою решать.
И я хотел других спасать.
Получится иль нет опять.»
Вера перекосилась.
— Это что… попытка символизма?
— Это… — Алексей задержал дыхание, — это звучит как черновики Кузи.
Вера переглянулась с ним.
Алексей задумался.
Лебедь. Лебедь, читавший медицинский вестник в саду «Дивного места».
Жизнь и смерть.
«Других спасать».
«Я делаю плохо».
«Вы похожи на людей, которым я делаю плохо».
Чем похож?
***
Следователь, ведущий дело о пропаже Кочетова — мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженными усами и усталым лицом, — пролистал материалы, почесал лоб и пожал плечами:
— Честно говоря, не думаю я, что тут див. Или что это вообще убийство. Зачем? Парень и так болел… волчанка-то штука злая. Он почти не выходил, мучился. Зачем его трогать, если сам… ну…
Он неуклюже развёл руками.
Фраза повисла в воздухе.
Вера едва заметно поморщилась, а Алексей усмехнулся.
— Не скажите… Жить можно хотеть в любом состоянии.
Следователь смутился, кашлянул, словно оправдываясь:
— Я… я не это имел в виду. Просто логика… такие случаи ведь часты. Человек болен, отчаяние, одиночество…
— Конечно, — Алексей кивнул почти вежливо. — Но иногда человек, умирая, цепляется за жизнь сильнее любого молодого и здорового. Болезнь не отменяет желания жить. И уж точно не отменяет права, чтобы его смерть расследовали внимательно.
Следователь потупил взгляд в бумаги, будто там нашёл спасение от собственного неловкого сострадания.
Когда они вышли из кабинета и отошли на пару шагов, Вера тихо спросила:
— Тебя задела его… небрежность?
Алексей тихо фыркнул — коротко, почти беззвучно. Надавил на трость чуть сильнее, чем требовалось.
— Я просто представил, — сказал он негромко, глядя куда-то поверх её плеча, — как, если я умру… скажем, неестественной смертью… кто-то вот так же скажет: «Ну он хромал и говорил с трудом… конечно, мог покончить с собой. Бедняжка».
Он усмехнулся ещё раз.
— Не хотелось бы. Знаешь… не хотелось бы, чтобы меня списали так же.
Вера лишь кивнула — очень тихо, очень серьёзно. Она знала: Алексей не драматизирует. Он никогда не драматизирует. Он просто говорит ровно то, что думает.
Прода от 21.11.2025, 09:13
Глава 3
Раз в год — всего раз — он позволял себе переступить порог храма. Каждый раз новый.
Владимир поставил свечу, помедлил, глядя на огонёк — тонкий, дрожащий, как память, которую он всё равно не имел права хранить. И, не оглядываясь, двинулся к выходу.
И тут — голос, будто выдернувший его из плотного, как мокрый снег, воздуха:
— Это вы! Я ждал… Я знал, что снова встречу вас!
Он обернулся.
Мужчина лет тридцати пяти— молод ещё, но в глазах был тот золотистый отблеск, который дают не годы, а призвание. Священник. Шагнул ближе, глядя на него с какой-то нереальной радостью, словно увидел возвращение блудного чуда.
Память дива не подводит. Никогда.
Картинка всплыла резко, будто сорвавшаяся плёнка: тридцать лет назад — крик, падение с колокольни, детское тело, летящее вниз; и он, Владимир, метнувшийся рефлекторно. И тут же ушедший, пока никто не понял, кто держал мальчишку в руках. И что шёл он не от ворот, а от дверей церкви.
Священник прошептал:
— Я запомнил вас. Мне было четыре… но я запомнил. Светлые волосы, голубые глаза… пару лет думал, что меня спас ангел.
Владимир моргнул медленно, с усталой иронией:
— Вас спас казённый чёрт.
— Сейчас так уже не говорят, — мягко поправил священник. — «Государственный див», разве нет? А пару лет назад вы попали на камеры… в одной из церквей, я увидел случайно. А этот же день...
Владимир тяжело вздохнул.
— Мне не нравится прогресс…
— А до этого … — священник изучал его внимательно. — Я видел вас по телевизору. Когда вы стали императорским дивом. Тогда я и сложил два и два.
Владимир выпрямился.
— Я сам доложу о нарушении. Куда следует. Меня примерно накажут. Таков порядок.
Он говорил спокойно, без горечи — как о погоде, как о зиме, которая приходит каждый год.
— Вы и в тот раз ставили свечу за упокой… — вспомнил священник.
— Да, — отозвался он негромко. — Мне пора. Мне ещё писать докладную. Хотел бы получить наказание, пока у меня выходной.
— Стойте, прошу вас, — священник сделал шаг. — Вы… див, вы веруете?
Владимир закрыл глаза всего на секунду. И выдохнул:
— Да. Да. Но я знаю своё место. Не беспокойтесь, меня накажут.
***
Владимир писал докладную долго, почти мучительно аккуратно — словно каждая строка должна была быть выведена не чернилами, а кровью дисциплины.
