Я дам вам зарплату в два раза больше, чем Жемак! Вы спасете мою фирму! Вы спасете мою жизнь! Я сейчас нисколько не преувеличиваю! — умоляюще просил Манези.
— Не могу, поймите же меня! Кем я буду в своих глазах? Я вас понимаю и готов помочь любым способом, но перейти к вам не могу, извините.
— Рост вашей компании очень мне мешает. Вы стянули на себя всех серьезных продавцов! Я не побоюсь преувеличить, если скажу, что конкретно ваш успех, месье Дюжон, нанес самый сильный урон моему предприятию. Протяните же мне руку помощи!
Максанс встал и одернул пиджак, дав понять, что это последнее его слово.
— Месье Манези, я не буду работать на вас! Я искренне сочувствую и желаю вам выйти из этого затруднительного положения. Но это все, чем я могу вам помочь.
Манези что-то хотел сказать, но сдержался и вышел из квартиры.
— С ума сойти! — сказал громко Максанс и выпил залпом свой бокал вина. — Жалко его, конечно, но это уже чересчур...
Зазвонил мобильный. Он рассеяно вынул его и посмотрел. Звонила Вивьен.
С Вивьен они вместе не жили, а лишь встречались и их это устраивало. У каждого были свои причины для подобных отношений. Совместные выходы в свет, великолепный страстный секс и приятное времяпрепровождение — этих причин было вполне достаточно, чтобы быть вместе и иметь отношения.
— Привет, милый. Как у тебя дела? Ты обещал позвонить, как придешь домой.
— Да, извини, я помню. Просто мне на голову свалился нежданный гость. Неприятный весьма визит. Да... Так, что? Как ты сегодня съездила? — спросил Максанс.
— А это я тебе через минуту расскажу, — интригующим тоном сказала она.
— Через минуту?
— Я на стоянке, паркуюсь. Сейчас поднимусь. Жди.
Ночь исправила испорченное вечером настроение и утро застало их в кровати голыми.
Вечером, как обычно, он въехал во двор. Выйдя из машины, Дюжон направился к своему подъезду. В полумраке арки от стены отделилась тень и двинулась навстречу ему. Когда тень вышла на скудный свет вечера, Дюжон увидел крупного мужчину в темном плаще и короткополой шляпе.
— Я вас знаю, месье? — спросил вежливо Дюжон.
В ответ крупный мужчина быстро поднял руку и резко ударил Максанса точно в нос. Искры посыпались из глаз парфюмера. Он сел на асфальт, нелепо раскинув в стороны ноги. Мужчина развернулся и быстро скрылся за углом арки. Все произошло за несколько секунд.
У Максанса потекли слезы, а нос распухал с каждой секундой. Шатаясь, он встал на ноги и пошел домой. Высказывать консьержу по поводу посторонних на территории он не видел смысла.
Дома он приложил лед к переносице, но это мало помогло. Кто это мог сделать? Зачем? Ответ напрашивался сам собой — этот громила был от Манези. Больше никаких вариантов в голову не приходило. Но не это его беспокоило больше всего — больше всего его беспокоил его нос. Когда он восстановится после такого удара?!
Он подал заявление в полицию по факту нападения, но позже окажется, что такое простое дело не такое уж и простое, и встанет за неимением свидетелей и каких бы то ни было улик, кроме разбитого носа. Дюжон не мог даже описать внешность нападавшего, а это была бы единственная зацепка. О разговоре с Юбером Манези он упоминать не захотел.
— Сейчас месье Дюжон, одну минуту, — сказал врач, разглядывая через специальный аппарат его правую ноздрю. Потом он привстал и, раздвинув ноздрю специальным разъемом, направил туда свет от зеркальца. — Я ничего не вижу, никаких нарушений. Да, сосуды были повреждены, но сейчас почти все нормально. Слизистая вообще идеальна.
— Но запахов я не чувствую! Уже несколько дней прошло после нападения, — напомнил Дюжон.
— Да, я понимаю. Я понимаю... — Врач старательно рассматривал недра ноздри одного из самых перспективных композиторов ароматов. — Обонятельные рецепторы находятся не в ноздре, а гораздо глубже. Оборудование позволяет заглянуть туда, но не так хорошо, как хотелось бы. Мог повредиться обонятельный нерв, а могли и щетинки — это более нежная структура. Нужно глубокое обследование и возможно, если обоняние не восстановится, операция.
— Что сказал врач? — спросил участливо Морен, вставая навстречу входящему в кабинет Максансу.
— Визуально никаких проблем не видит. Нужно серьезное обследование и возможно операция, — передал слова доктора Дюжон.
— Черт! Вот невезуха! Тогда надо делать обследование. Макс, бросай все, не думай ни о чем, ложись на обследование и, если надо, на операцию! И не понимай меня так, будто ты золотая лошадка. Конечно, от твоего носа зависит весь наш бизнес, но я тебе советую сейчас как другу!
— Да, я понимаю, Морен. Ты прав. В любом случае надо немедленно решать проблему.
— Операция дорогая? - спросил Жемак.
— Да, но главное сложная и тонкая, — ответил Дюжон.
— Деньги есть? Могу кредит от фирмы дать, - предложил директор.
— Денег нет, я только машину купил. Кредиты принципиально не беру. Не люблю долги. Машину продам, не настолько она мне сейчас нужна.
— Ну... как знаешь, тебе видней. — Морен пожал плечами.
На следующий день Дюжон уже лежал в одной из клиник Парижа и во второй половине дня его носовую полость в срочном порядке обследовали с помощью самого передового оборудования. Диагноз был следующим — повреждение переднего обонятельного нерва.
После обследования Дюжон продал свой новый «Ягуар» и, так как это был не страховой случай, оплатил предстоящую операцию. И вот, наконец, переживая до кончиков волос, он лег в стационар. Он переживал не из-за самой операции и того факта, что в нем будут ковыряться, а из-за того, что эта операция решает всю его жизнь. Конечно, после внесения крупной оплаты, он надеялся на успех и возвращение обоняния. Но...
Операция осталась позади, а его обоняние оставляло желать лучшего. Всего пару дней он различал запахи и то лишь самые резкие. Через пару дней у него пропало и это. Врачи лишь разводили руками.
Дюжон потребовал немедленной повторной операции или возврата денег, чтобы он имел возможность сделать ее в другом месте. Но администрация клиники не собиралась возвращать деньги. Композитор подал в суд, но защита выдвинула весомый аргумент — врачи сделали все, что смогли и во всем виновато особенное строение носа пациента, чему, собственно служили доказательством его исключительные способности.
Дальнейшие события были следствием трагедии и разговор с Мореном был только началом.
— Макс, ты пойми, нам нужно удержаться на плаву. Ты был превосходным нюхачом, но что делать теперь? Сейчас ты не отличишь запах табачного дыма от клубники. Что бы ты сделал на моем месте? Я просто вынужден искать другого. Ну что же мне остается делать? Я бы, конечно, ни на кого тебя не променял, но как быть в такой ситуации? — объяснял Дюжону Морен. — Ты хочешь, чтобы я тебя оставил в фирме как талисман, как некую символическую фигуру, типа английской королевы? Разве тебя самого это устроит?
— Нет. Я все понимаю. Я просто боюсь остаться не у дел. А «Le contact facile» мое детище, такое же, как и твое, и я бы не хотел идти разными дорогами. Хоть и понимаю, что на данный момент, приносить пользу не могу, — сказал Дюжон. — Но когда ко мне вернется обоняние, я бы хотел вернуться сюда, а не обнаружить в своем кабинете другого нюхача.
— Ну... Что сказать? — Морен развел руками. — Когда обоняние вернется, тогда, конечно я буду рад тебя видеть. Но сейчас я других вариантов не вижу, кроме как искать, возможно и временно, нового нюхача.
— Ты... Я жалею, что работал с тобой! — вдруг вскипел Максанс.
Жемак хотел ответить и его губы дрогнули, но сдержался, и слегка стукнув ладонью о стол, отвернулся.
Максанс молча вышел из его кабинета. С одной стороны, он понимал Морена, он понимал, что тому ничего не оставалось, как искать нового нюхача, в противном случае конкуренты быстро затопчут «Le contact facile», но вся его натура противилась такому поступку, ему казалось это предательством. Ему казалось, что его скомкали и выкинули, как использованный предмет, и он не мог подавить чувство обиды.
Куда ему было идти? В другую такую же фирму? Да, конечно, многие еще недавно мечтали о нем. Предлагали шикарные условия подобно Манези. Но не сейчас. Всего одно небольшое событие и вот его жизнь сломана, и он катится с откоса.
Как теперь заработать? Он всю сознательную жизнь занимался духами. Он ничего другого не умел, не хотел и не представлял. Хотя сейчас речь уже не шла о призвании и удовольствии от работы, речь шла о насущных деньгах на еду и жилье, накоплений почти не было. Гордость надо было выключить и попросить у Жемака другой должности. Зря он вскипел, ведь тот был прав. Что бы он сделал на месте Жемака? А теперь просить его, значит унизиться.
А если совсем прижмет? А если обоняние вернется не скоро или не вернется никогда? Идти разгружать машины? Раздавать рекламные листовки? Он не верил, что это теперь его жизнь. В душе нарастало безразличие к своей дальнейшей судьбе. Появилось ощущение, что он умер, и теперь было все равно, чем заниматься. Теперь все не имело никакого значения.
Но где-то в глубине души он понимал, что терзался пока только душевными муками, физических он еще не испытывал. А ведь скоро у него кончатся деньги и тогда его выгонят из дорогой съемной квартиры. Ему не на что будет купить даже еды. Кто ему поможет? Перед этим, окрашенным в черный цвет будущим, содрогалось даже его безразличие.
Зачем принято бороться за жизнь любыми средствами, если часто жизнь просто того не стоит? Если бы можно было умереть! Просто умереть сразу и все. Быстро и безболезненно. Ну, или пусть болезненно, но тогда еще быстрее. Чувство скорого пронизывающего холода и голода пугало и обездвиживало. Как можно было упасть с такой высоты на самое дно, пролетев даже мимо бедных и несостоятельных граждан? Теперь самый обычный парижский клерк казался ему богачом, так как мог купить себе еды и вернуться вечером в свою квартиру. А у него не было даже своей квартиры — он ее продал перед переездом в Париж.
Стоп! Ведь есть такая хорошая вещь, как пособие по безработице! И во Франции оно очень приличное. Его сейчас порадовали мысли о размере пособия. Это невероятно! Он уже успел привыкнуть к своему новому, еще только вступившему в права, положению. Как забавно — это все произошло из-за носа. Какого-то носа...
Дюжон поднял руку и понюхал ее. Воздух проходил сквозь ноздри абсолютно «невидимым».
Вдруг его это вывело из себя! Как его жизнь могла зависеть от каких-то щетинок или нерва! Других людей годами лупят по лицу руками и ногами и ничего, а ему раз в жизни дали по носу, да и то не сильно, он даже сознание не потерял и все, жизнь сломана! Все что он нажил и к чему шел, все в один миг перестало существовать! Как будто он сошел с поезда на маленькой провинциальной станции купить какую-то незначительную мелочь, а поезд ушел без него и увез с собой все его вещи.
Он в ярости топал, кружился в бешеном танце, пугая прохожих, а потом бросился к кучке собачьего дерьма, найденного на газоне, и, подбежав, воткнул в него свое лицо.
— Нюхай, дрянь! — кричал он сам себе. — На! Чувствуешь хоть чего-нибудь, бесполезный отросток?!
Девушка лет двадцати пяти задумчиво идущая с книгой в руках, наткнулась на него и отшатнулась, увидев стоящего на коленях хорошо одетого человека с дерьмом на лице. Ему было все равно на реакцию людей, а он сам не чувствовал запаха собачьих испражнений. Придя домой и, мотая руками как плетьми, он дошел до ванной, которая пока у него еще была, и прямо в одежде залез в нее. Пустив из душа горячую воду, он налил в ладонь геля, пены для ванны и шампуня и конвульсивными движениями стал растирать все это по своему лицу.
Выйдя из ванной, он упал в кресло без сил и попытался ни о чем не думать. Ненадолго у него это получилось. Приятная, не пугающая темнота, мигая разноцветными пятнами, расползалась перед глазами. Вдруг вдали появилось что-то маленькое. Оно приближалось и становилось все больше. Это все больше было похоже на какую-то надпись. Она летела навстречу, прямо, не сворачивая, как будто в надежде ударить в лицо, точнее, именно в нос. Она приблизилась вплотную, и он разглядывал ее, мысленно крутя головой по сторонам — такой огромной она была. Надпись была сделана из холодного, грубо обтесанного камня, с неровными, оббитыми безжалостным молотом, краями. Она крутилась перед ним вокруг оси в полной темноте, как заставка Windows, после того, как компьютер переходит в режим ожидания, и гласила: «ЧТО ДАЛЬШЕ»?
«А что дальше?» — спросил он сам себя и с всхлипом очнувшись, поднял голову. А дальше было все, как он и предполагал.
Во-первых, он пошел оформляться на получение пособия по безработице. Существование пособия его несколько обнадеживало, если слово «обнадеживало» еще было применимо к Дюжону. Это был теперь единственный его доход, во всяком случае, стабильный.
Он стоял перед стендом, на котором был приведен список документов, необходимых для предоставления пособия. Дюжон с удивлением для себя узнал о существовании нескольких видов пособий, особенно, его удивило пособие по солидарности. Какая оказывается у нас богатая и заботливая страна — подумал он.
Быстро пробегая глазами пункты с требованиями, он вслух комментировал их.
— Уволен не по собственному желанию — да. На биржу труда встану. Трудоспособный — да. Стаж страхования... Стаж страхования?
Максанс прекрасно знал, что за требуемые последние полтора года он не выплачивал страховых взносов. Он и подумать не мог, что это будет иметь такое значение для него. Неужели из-за такой ерунды он не получит теперь пособия?! Еще раз, внимательно перечитав, он убедился, что отвечал всем требованиям, кроме последнего — про страховой стаж.
Такого удара он не ожидал. Последний источник дохода исчез, не успев появиться. Что можно было сделать? Пойти к Жемаку и просить задним числом оплатить взносы? Нет! Во-первых, он лучше умрет от голода, во-вторых, бухгалтерия фирмы на это никогда не пойдет, да и сам Морен после последнего разговора закроет перед ним дверь.
Потоптавшись еще перед информационными стендами, он прочитал об условиях выплаты пособия по солидарности, которое выплачивалось как раз тем, кто не мог получить основное страховое пособие.
Записав перечень документов, которые надо подать для получения пособия, Дюжон пошел домой. Получит ли он хотя бы это пособие, было вопросом. Его настроение, разумеется, оставляло желать лучшего.
По пути он купил «Liberation», в которой публиковались объявления о работе. Придя домой, он сел на своей, ну или почти своей, кухне и с любовью осмотрел ее. Здесь было так тепло и уютно. Сейчас стояло лето, и тепло было не так важно, но не за горами осень с холодами и тогда, ее уют станет еще притягательнее. Он рассматривал, как будто в первый раз, висящие под немного закопченной вытяжкой кастрюльки, радующую глаз кухонную мебель с имитацией потрескавшегося дерева, окно, выходящее на Сен-Лазар, перед которым он любил сидеть вечерами с бокалом коньяка.
Просмотрев все объявления в газете и на сайтах, он убедился, что ничего не может найти из того, чем можно заработать более-менее серьезные деньги. На следующий день он пошел устраиваться грузчиком в магазин и его неохотно взяли.
После первого рабочего дня он приполз домой почти на четвереньках.
— Не могу, поймите же меня! Кем я буду в своих глазах? Я вас понимаю и готов помочь любым способом, но перейти к вам не могу, извините.
— Рост вашей компании очень мне мешает. Вы стянули на себя всех серьезных продавцов! Я не побоюсь преувеличить, если скажу, что конкретно ваш успех, месье Дюжон, нанес самый сильный урон моему предприятию. Протяните же мне руку помощи!
Максанс встал и одернул пиджак, дав понять, что это последнее его слово.
— Месье Манези, я не буду работать на вас! Я искренне сочувствую и желаю вам выйти из этого затруднительного положения. Но это все, чем я могу вам помочь.
Манези что-то хотел сказать, но сдержался и вышел из квартиры.
— С ума сойти! — сказал громко Максанс и выпил залпом свой бокал вина. — Жалко его, конечно, но это уже чересчур...
Зазвонил мобильный. Он рассеяно вынул его и посмотрел. Звонила Вивьен.
С Вивьен они вместе не жили, а лишь встречались и их это устраивало. У каждого были свои причины для подобных отношений. Совместные выходы в свет, великолепный страстный секс и приятное времяпрепровождение — этих причин было вполне достаточно, чтобы быть вместе и иметь отношения.
— Привет, милый. Как у тебя дела? Ты обещал позвонить, как придешь домой.
— Да, извини, я помню. Просто мне на голову свалился нежданный гость. Неприятный весьма визит. Да... Так, что? Как ты сегодня съездила? — спросил Максанс.
— А это я тебе через минуту расскажу, — интригующим тоном сказала она.
— Через минуту?
— Я на стоянке, паркуюсь. Сейчас поднимусь. Жди.
Ночь исправила испорченное вечером настроение и утро застало их в кровати голыми.
Вечером, как обычно, он въехал во двор. Выйдя из машины, Дюжон направился к своему подъезду. В полумраке арки от стены отделилась тень и двинулась навстречу ему. Когда тень вышла на скудный свет вечера, Дюжон увидел крупного мужчину в темном плаще и короткополой шляпе.
— Я вас знаю, месье? — спросил вежливо Дюжон.
В ответ крупный мужчина быстро поднял руку и резко ударил Максанса точно в нос. Искры посыпались из глаз парфюмера. Он сел на асфальт, нелепо раскинув в стороны ноги. Мужчина развернулся и быстро скрылся за углом арки. Все произошло за несколько секунд.
У Максанса потекли слезы, а нос распухал с каждой секундой. Шатаясь, он встал на ноги и пошел домой. Высказывать консьержу по поводу посторонних на территории он не видел смысла.
Дома он приложил лед к переносице, но это мало помогло. Кто это мог сделать? Зачем? Ответ напрашивался сам собой — этот громила был от Манези. Больше никаких вариантов в голову не приходило. Но не это его беспокоило больше всего — больше всего его беспокоил его нос. Когда он восстановится после такого удара?!
Он подал заявление в полицию по факту нападения, но позже окажется, что такое простое дело не такое уж и простое, и встанет за неимением свидетелей и каких бы то ни было улик, кроме разбитого носа. Дюжон не мог даже описать внешность нападавшего, а это была бы единственная зацепка. О разговоре с Юбером Манези он упоминать не захотел.
— Сейчас месье Дюжон, одну минуту, — сказал врач, разглядывая через специальный аппарат его правую ноздрю. Потом он привстал и, раздвинув ноздрю специальным разъемом, направил туда свет от зеркальца. — Я ничего не вижу, никаких нарушений. Да, сосуды были повреждены, но сейчас почти все нормально. Слизистая вообще идеальна.
— Но запахов я не чувствую! Уже несколько дней прошло после нападения, — напомнил Дюжон.
— Да, я понимаю. Я понимаю... — Врач старательно рассматривал недра ноздри одного из самых перспективных композиторов ароматов. — Обонятельные рецепторы находятся не в ноздре, а гораздо глубже. Оборудование позволяет заглянуть туда, но не так хорошо, как хотелось бы. Мог повредиться обонятельный нерв, а могли и щетинки — это более нежная структура. Нужно глубокое обследование и возможно, если обоняние не восстановится, операция.
— Что сказал врач? — спросил участливо Морен, вставая навстречу входящему в кабинет Максансу.
— Визуально никаких проблем не видит. Нужно серьезное обследование и возможно операция, — передал слова доктора Дюжон.
— Черт! Вот невезуха! Тогда надо делать обследование. Макс, бросай все, не думай ни о чем, ложись на обследование и, если надо, на операцию! И не понимай меня так, будто ты золотая лошадка. Конечно, от твоего носа зависит весь наш бизнес, но я тебе советую сейчас как другу!
— Да, я понимаю, Морен. Ты прав. В любом случае надо немедленно решать проблему.
— Операция дорогая? - спросил Жемак.
— Да, но главное сложная и тонкая, — ответил Дюжон.
— Деньги есть? Могу кредит от фирмы дать, - предложил директор.
— Денег нет, я только машину купил. Кредиты принципиально не беру. Не люблю долги. Машину продам, не настолько она мне сейчас нужна.
— Ну... как знаешь, тебе видней. — Морен пожал плечами.
На следующий день Дюжон уже лежал в одной из клиник Парижа и во второй половине дня его носовую полость в срочном порядке обследовали с помощью самого передового оборудования. Диагноз был следующим — повреждение переднего обонятельного нерва.
После обследования Дюжон продал свой новый «Ягуар» и, так как это был не страховой случай, оплатил предстоящую операцию. И вот, наконец, переживая до кончиков волос, он лег в стационар. Он переживал не из-за самой операции и того факта, что в нем будут ковыряться, а из-за того, что эта операция решает всю его жизнь. Конечно, после внесения крупной оплаты, он надеялся на успех и возвращение обоняния. Но...
Операция осталась позади, а его обоняние оставляло желать лучшего. Всего пару дней он различал запахи и то лишь самые резкие. Через пару дней у него пропало и это. Врачи лишь разводили руками.
Дюжон потребовал немедленной повторной операции или возврата денег, чтобы он имел возможность сделать ее в другом месте. Но администрация клиники не собиралась возвращать деньги. Композитор подал в суд, но защита выдвинула весомый аргумент — врачи сделали все, что смогли и во всем виновато особенное строение носа пациента, чему, собственно служили доказательством его исключительные способности.
Дальнейшие события были следствием трагедии и разговор с Мореном был только началом.
— Макс, ты пойми, нам нужно удержаться на плаву. Ты был превосходным нюхачом, но что делать теперь? Сейчас ты не отличишь запах табачного дыма от клубники. Что бы ты сделал на моем месте? Я просто вынужден искать другого. Ну что же мне остается делать? Я бы, конечно, ни на кого тебя не променял, но как быть в такой ситуации? — объяснял Дюжону Морен. — Ты хочешь, чтобы я тебя оставил в фирме как талисман, как некую символическую фигуру, типа английской королевы? Разве тебя самого это устроит?
— Нет. Я все понимаю. Я просто боюсь остаться не у дел. А «Le contact facile» мое детище, такое же, как и твое, и я бы не хотел идти разными дорогами. Хоть и понимаю, что на данный момент, приносить пользу не могу, — сказал Дюжон. — Но когда ко мне вернется обоняние, я бы хотел вернуться сюда, а не обнаружить в своем кабинете другого нюхача.
— Ну... Что сказать? — Морен развел руками. — Когда обоняние вернется, тогда, конечно я буду рад тебя видеть. Но сейчас я других вариантов не вижу, кроме как искать, возможно и временно, нового нюхача.
— Ты... Я жалею, что работал с тобой! — вдруг вскипел Максанс.
Жемак хотел ответить и его губы дрогнули, но сдержался, и слегка стукнув ладонью о стол, отвернулся.
Максанс молча вышел из его кабинета. С одной стороны, он понимал Морена, он понимал, что тому ничего не оставалось, как искать нового нюхача, в противном случае конкуренты быстро затопчут «Le contact facile», но вся его натура противилась такому поступку, ему казалось это предательством. Ему казалось, что его скомкали и выкинули, как использованный предмет, и он не мог подавить чувство обиды.
Куда ему было идти? В другую такую же фирму? Да, конечно, многие еще недавно мечтали о нем. Предлагали шикарные условия подобно Манези. Но не сейчас. Всего одно небольшое событие и вот его жизнь сломана, и он катится с откоса.
Как теперь заработать? Он всю сознательную жизнь занимался духами. Он ничего другого не умел, не хотел и не представлял. Хотя сейчас речь уже не шла о призвании и удовольствии от работы, речь шла о насущных деньгах на еду и жилье, накоплений почти не было. Гордость надо было выключить и попросить у Жемака другой должности. Зря он вскипел, ведь тот был прав. Что бы он сделал на месте Жемака? А теперь просить его, значит унизиться.
А если совсем прижмет? А если обоняние вернется не скоро или не вернется никогда? Идти разгружать машины? Раздавать рекламные листовки? Он не верил, что это теперь его жизнь. В душе нарастало безразличие к своей дальнейшей судьбе. Появилось ощущение, что он умер, и теперь было все равно, чем заниматься. Теперь все не имело никакого значения.
Но где-то в глубине души он понимал, что терзался пока только душевными муками, физических он еще не испытывал. А ведь скоро у него кончатся деньги и тогда его выгонят из дорогой съемной квартиры. Ему не на что будет купить даже еды. Кто ему поможет? Перед этим, окрашенным в черный цвет будущим, содрогалось даже его безразличие.
Зачем принято бороться за жизнь любыми средствами, если часто жизнь просто того не стоит? Если бы можно было умереть! Просто умереть сразу и все. Быстро и безболезненно. Ну, или пусть болезненно, но тогда еще быстрее. Чувство скорого пронизывающего холода и голода пугало и обездвиживало. Как можно было упасть с такой высоты на самое дно, пролетев даже мимо бедных и несостоятельных граждан? Теперь самый обычный парижский клерк казался ему богачом, так как мог купить себе еды и вернуться вечером в свою квартиру. А у него не было даже своей квартиры — он ее продал перед переездом в Париж.
Стоп! Ведь есть такая хорошая вещь, как пособие по безработице! И во Франции оно очень приличное. Его сейчас порадовали мысли о размере пособия. Это невероятно! Он уже успел привыкнуть к своему новому, еще только вступившему в права, положению. Как забавно — это все произошло из-за носа. Какого-то носа...
Дюжон поднял руку и понюхал ее. Воздух проходил сквозь ноздри абсолютно «невидимым».
Вдруг его это вывело из себя! Как его жизнь могла зависеть от каких-то щетинок или нерва! Других людей годами лупят по лицу руками и ногами и ничего, а ему раз в жизни дали по носу, да и то не сильно, он даже сознание не потерял и все, жизнь сломана! Все что он нажил и к чему шел, все в один миг перестало существовать! Как будто он сошел с поезда на маленькой провинциальной станции купить какую-то незначительную мелочь, а поезд ушел без него и увез с собой все его вещи.
Он в ярости топал, кружился в бешеном танце, пугая прохожих, а потом бросился к кучке собачьего дерьма, найденного на газоне, и, подбежав, воткнул в него свое лицо.
— Нюхай, дрянь! — кричал он сам себе. — На! Чувствуешь хоть чего-нибудь, бесполезный отросток?!
Девушка лет двадцати пяти задумчиво идущая с книгой в руках, наткнулась на него и отшатнулась, увидев стоящего на коленях хорошо одетого человека с дерьмом на лице. Ему было все равно на реакцию людей, а он сам не чувствовал запаха собачьих испражнений. Придя домой и, мотая руками как плетьми, он дошел до ванной, которая пока у него еще была, и прямо в одежде залез в нее. Пустив из душа горячую воду, он налил в ладонь геля, пены для ванны и шампуня и конвульсивными движениями стал растирать все это по своему лицу.
Выйдя из ванной, он упал в кресло без сил и попытался ни о чем не думать. Ненадолго у него это получилось. Приятная, не пугающая темнота, мигая разноцветными пятнами, расползалась перед глазами. Вдруг вдали появилось что-то маленькое. Оно приближалось и становилось все больше. Это все больше было похоже на какую-то надпись. Она летела навстречу, прямо, не сворачивая, как будто в надежде ударить в лицо, точнее, именно в нос. Она приблизилась вплотную, и он разглядывал ее, мысленно крутя головой по сторонам — такой огромной она была. Надпись была сделана из холодного, грубо обтесанного камня, с неровными, оббитыми безжалостным молотом, краями. Она крутилась перед ним вокруг оси в полной темноте, как заставка Windows, после того, как компьютер переходит в режим ожидания, и гласила: «ЧТО ДАЛЬШЕ»?
«А что дальше?» — спросил он сам себя и с всхлипом очнувшись, поднял голову. А дальше было все, как он и предполагал.
Во-первых, он пошел оформляться на получение пособия по безработице. Существование пособия его несколько обнадеживало, если слово «обнадеживало» еще было применимо к Дюжону. Это был теперь единственный его доход, во всяком случае, стабильный.
Он стоял перед стендом, на котором был приведен список документов, необходимых для предоставления пособия. Дюжон с удивлением для себя узнал о существовании нескольких видов пособий, особенно, его удивило пособие по солидарности. Какая оказывается у нас богатая и заботливая страна — подумал он.
Быстро пробегая глазами пункты с требованиями, он вслух комментировал их.
— Уволен не по собственному желанию — да. На биржу труда встану. Трудоспособный — да. Стаж страхования... Стаж страхования?
Максанс прекрасно знал, что за требуемые последние полтора года он не выплачивал страховых взносов. Он и подумать не мог, что это будет иметь такое значение для него. Неужели из-за такой ерунды он не получит теперь пособия?! Еще раз, внимательно перечитав, он убедился, что отвечал всем требованиям, кроме последнего — про страховой стаж.
Такого удара он не ожидал. Последний источник дохода исчез, не успев появиться. Что можно было сделать? Пойти к Жемаку и просить задним числом оплатить взносы? Нет! Во-первых, он лучше умрет от голода, во-вторых, бухгалтерия фирмы на это никогда не пойдет, да и сам Морен после последнего разговора закроет перед ним дверь.
Потоптавшись еще перед информационными стендами, он прочитал об условиях выплаты пособия по солидарности, которое выплачивалось как раз тем, кто не мог получить основное страховое пособие.
Записав перечень документов, которые надо подать для получения пособия, Дюжон пошел домой. Получит ли он хотя бы это пособие, было вопросом. Его настроение, разумеется, оставляло желать лучшего.
По пути он купил «Liberation», в которой публиковались объявления о работе. Придя домой, он сел на своей, ну или почти своей, кухне и с любовью осмотрел ее. Здесь было так тепло и уютно. Сейчас стояло лето, и тепло было не так важно, но не за горами осень с холодами и тогда, ее уют станет еще притягательнее. Он рассматривал, как будто в первый раз, висящие под немного закопченной вытяжкой кастрюльки, радующую глаз кухонную мебель с имитацией потрескавшегося дерева, окно, выходящее на Сен-Лазар, перед которым он любил сидеть вечерами с бокалом коньяка.
Просмотрев все объявления в газете и на сайтах, он убедился, что ничего не может найти из того, чем можно заработать более-менее серьезные деньги. На следующий день он пошел устраиваться грузчиком в магазин и его неохотно взяли.
После первого рабочего дня он приполз домой почти на четвереньках.
