– Нет. Велели слать за богом, которому ещё верны, для решения бед.
– Если формулировка была аналогична, всех их можно (и даже нужно) весить.
Безучастность богов удручала простой люд? Нет же, им то нравилось. Они были приучены безмолвию свыше и здраво выучены не приближаться к благодатным и святым землям. Отчего сейчас...?
– Вера Полиса угасает, – говорит первый.
– Главное, чтобы ваша была крепка, – отвечаю я.
Отправляю рабочих с вестями о скором исправлении и наказом собрать необходимый материал, а сам хороню их просьбу и планирую сбои в подаче электроэнергии Полиса. Мы изживаем имеющееся и друг друга: крах неизбежен.
Следующими в поместье Солнца пребывают боги. Дин – несчастный юнец, на плечи которого свалилась винодельня отца и который должен заниматься поставками по всем увеселительным и злачным местам окружающих Полис резиденций; люди звали его богом виноделия и веселья. Монолит – бог, под началом которого стояли кузнечные мастерские и люди которого поставляли оружие. Атль – не впервые представляемый бог воды, живущий у почти иссохшей дамбы и обеспечивающий земли благодатной влагой. Арей – новоиспечённый бог войны, сменивший павшего родича; отличался хитрым прикусом и рысьим взглядом.
Я осматриваю присутствующих и вопрошаю о поспешности встречи; мы могли пересечься на приёме у бога Жизни. Дин подносит ящик вина, выражает радость знакомства и обещает отныне лучшее угощение.
– Что взамен? – улыбаюсь я.
Так прямо.
Мальчишка оскорбляется, а приведший его Монолит смеётся. Для бога, особо уродующего земли и людей, он был чрезвычайно приветлив, улыбчив и доброжелателен. Бог Воды представляет бога Войны и говорит, что пожаловали они нарабатывать связи у младого поколения.
– Младое поколение обленилось: им бы стоило обивать порог вашего дома, а не слюнявым прихвостнем следовать за старшим поколением, – говорю я и пожимаю плечами.
Бог Виноделия оскорбляется и едва не теряет ящик пойла, а бог Войны обнажает оскал и подобно гиене хохочет.
– Младое поколение обленилось, право, – утверждает он. – Но только в том, что ленится изжить старых богов и подать их запечённые головы на празднестве во имя новых.
– Не хватит вам, молодым, ума, силы и характера для того, – подхватывает Монолит.
Речи бога Войны нагружают, обдают тяжестью, осторожностью; мы приглядываемся друг к другу. Угощаю гостей открытой коньячной бутылью и располагаю в зале. Только бы Луна – спящая нимфа – не объявилась.
Но она объявляется. Мысли приводят упомянутую: Луна спускается в гостиную и просит у меня помощи. Беседы иных её не беспокоят. С радостью отвлекаюсь:
– Да, говори.
– Мы можем отойти?
– Не будем терять времени. Говори.
И девочка, перекидывая волосы через плечо, оборачивается спиной.
– Будь добр, верхние пуговицы.
Взгляды, некогда ласкающие коньячный стакан, обращаются к Луне. Плечи у ее желтого платья приспущены, позвонки выглядывают сквозь расстегнутый ворот. Сколько их можно пересчитать за те секунды, что я поднимаюсь, подступаю и застёгиваю неподдающуюся пару пуговиц?
Поправляю плечики и констатирую окончание действия.
– Спасибо, Гелиос, – благодарит девочка и разворачивается на носках, вновь обращаясь к гостям лицом. – Рада приветствовать вас.
И, словно бы, ожидает чего-то. Первым догадывается бог Воды: поднимает сморщенное под пустынным солнцем тело и кивает. Луна бросает снисходительную улыбку, а на оставшихся в креслах пренебрежительно ведёт бровью. Я касаюсь её талии и прошу обождать в саду: подоспею непременно.
– В этом дело, – говорит Бог Воды и виновато прячет глаза.
– О чём ты?
Молчит. Молчит, а я велю договаривать.
– К Полису дошли вести, что значимый бог избрал себе жену.
– Все боги избирают себе жён и мужей.
Отвожу суть беседы, хотя понимаю мысль, к которой подводят бедолаги, неспособные плюнуть правду в лицо. И к чему оно им?
– Но не все провозглашают их равными божествами. Теперь каждый желает стать равным.
Кусает щёки изнутри: утаивает.
– Что ещё?
– Такой же резонанс произошёл, когда пожаловал Хозяин Монастыря и заявил равные права.
Тогда люд удалось убедить в том, что Ян был рождён богом; слабые умы с радостью впитали легенды о потерявшемся мальчишке в чертах грязного Полиса: порочные улицы и блудницы на площади Девы Мари воспитали в нём истинного бога земных удовольствий.
– Вы прибыли знакомиться или предупредить о чём-то? – вопрошаю я.
– Второе, – говорит бог Воды. – Только скажи: армии двинутся к Полису, войны отвлекут незрелый люд, мор одолеет их неверующие сердца, мёд растечется по венам и мыслям.
– Не стоит, – улыбаюсь я. – Мы справимся, как справились тогда.
– Тогда мы лишились клана Солнца.
– Это не связано с появлением Хозяина Монастыря.
– Разве?
– Не связано.
– Во что ты веришь и что является правдой бывает различно, Гелиос. Тебе ли не знать.
– Мы справимся.
Ещё недолго компания занимает беседы и отнимает пару бутылей горчичного. Провожаю гостей и обращаюсь к Луне, что сидит на качелях и горделиво отводит взгляд.
– Не получается.
Хмыкает и отворачивается.
– Не получается у тебя обижаться, солнце.
Она в секунду улыбается и забирается в объятия, заявляет об одиночестве и потраченных впустую часах: отвлекает, видит серьёзность на лице.
– Нам есть о чём беспокоиться? – аккуратно спрашивает девочка.
Спешу утешить:
– Всё хорошо, Луна.
Каким богам следует молиться, чтобы наше спокойствие не нарушили? Вот только юное сердце всегда созывает беду.
– Я могу простить тебя за поцелуй и ужин.
Разве перед таким устоишь?
Поддерживаю: предлагаю – дабы исчерпать вопрос окончательно – внести в список всепрощения ароматную ванну. Глаза девочки загораются: она обожает растирать кожу щербетом и купаться в маслах, а я обожаю кусать щербетом натёртую кожу и слизывать маслом напитанные крупицы пота. Набираю ванну и готовлю ужин; ко мне спускается демонница. Шлицы обнажают распаренные, отдающие краснотой бёдра, голые плечи заставляют тонуть в ямочках ключиц.
– Вот это ароматы! – объявляет девочка (не могу называть её сейчас девочкой; превалирующая женственность не позволит оскорбить её даже мелочным «девушка»; проходит и замирает. – Что на основное блюдо, а что на десерт?
Издевается. Как всегда. И основным блюдом, и десертом могла служить только она. Показательно открываю чашу: овощи с травами; в воздух взвинчиваются ароматы мускатного ореха, корицы и имбиря, мёд стекает со спелых раздавленных плодов.
– А мидий не будет?
Луна пожимает плечами. Мидии стали позывным, аргументирующим дальнейший досуг без одежды.
– Не нужны, – говорю я.
– Кому как.
И вновь жмёт плечиками.
– Не нужны.
– Я попробую.
Всё с ней было игрой.
Луна подхватывает раздробленный шоколад с десертной тарелки и прикусывает ломтик. Отмечает:
– Горький.
– Не просто так.
Улыбаюсь и ухаживаю: склоняюсь над плечом, будоражащим неприступным благоуханием, поправляю комплект посуды и сажу девочку за обеденный стол. Луна забрасывает ногу на ногу и накладывает салат: распустившиеся шлицы скребут нутро; ни о какой еде думать не получается – лакомый кусочек сидит напротив.
– Держи.
И Луна протягивает миску. Подводит:
– Выглядит аппетитно.
– Согласен.
– Благодарность повару, сегодня он искусен, – улыбается девочка и под конец ужина бросает на опустелую тарелку салфетку. Выдаёт себя окончательно.
– Смею передать что-либо? – поддерживаю я.
– Да, есть кое-что.
Говори.
Луна отодвигает посуду и заползает на стол, коленями прижигает каленое стекло и ловит раскаленные губы. Хочу стащить и утащить её, но девочка бегло отстраняется и спрашивает, понятен ли посыл сообщения.
– Концовка немного размыта, – говорю я. – Повторишь?
– Запоминай.
И она опять целует.
Умеет сводить с ума – в секунду. И так же через секунду отстраняется и делает безучастное лицо. Напоминает Джуну… Помнится, колючесть и ядовитость сестры в некоторые моменты удручала. Для женщин кусаться сутки напролёт – отталкивающее явление. А потому старшая сестра всё еще не связала своё имя с иным кланом. Потенциальные женихи боялись её и после знакомства терялись.
– Я хочу отношений с тем, – говорила она, – кто в отношениях будет большим мужиком, чем я.
И смеялась.
– Потому ты одна.
– Почему один ты? – язвила сестра, хотя ответ знала (просто не позволяла себя обижать).
– Не кусайся, Гелиос не пытается тебя оскорбить, – вмешивалась Полина.
– Конечно, Гелиос вообще не пытается что-либо сделать, – морщилась Джуна. – Тебя устраивают отъезды младшей сестры в бордель?
Она знала, что конкретно нанесёт больший удар. Всегда знала и пользовалась этим.
– Ты под юбку к ней не заглядывай, – говорил я.
– Он погубит её, – подытоживала сестра.
– Прекрати.
– Думаешь, если под боком партнёра окажется близкий тебе, дела пойдут лучше? Думаешь, я не знаю о процентах, которые ты имеешь с Монастыря? Думаешь, если вручишь родню, его гадкий бордель станет твоим?
– Молчи, Джуна, – спокойно просил я.
Но Джуна продолжала:
– Порядочный человек…
– Кто их богов порядочен? – вмешался ступивший к нам Аполло и приземлился на край кровати. – Ваши беседы слышно с лестницы, сбавьте.
– Порядочный человек, – не унималась сестра, – не станет на костях, достоинстве и обмане строить бордель с таким названием. Вы губите память прошлых поколений. Хозяин Монастыря, – с гневом выплеснула девушка, – не может быть здрав: чтобы сотворить всё это, нужен не ум, а извращенное нутро.
– И то, и то, – смекнул Аполло и засмеялся.
– Хохотать будешь, когда он прикончит младшую сестрицу за её недостаток коварства.
– Хватит! – в голос с Полиной сказал вошедший в спальню Феб. – В чём твоя проблема, Джуна? Тебя смущает, что сестра, отходившая под солнцем на десяток лет меньше, уже обзавелась женихом?
– Лучше прослыть одиночкой, чем покойницей. До добра этот чёрт не доведёт. Скажи, Гелиос! Как ты смел всучить любимую сестру монстру, что подсовывает тебе проституток?
До этого никто из семьи не позволял произносить того вслух (но все ведали). Я подошёл к Джуне (она напряглась и проглотила собственный яд), склонился к сидящей (она не препятствовала, хотя обыкновенно за личное пространство кусалась ещё больше), взял её за руки (в этот момент заволновались иные присутствующие) и, заглянув в идентичные моим глаза, сказал:
– Я просил не лезть к сестре под юбку, верно? – кивнула. – Её выбор уважаем мной, несмотря на возможные последствия, о которых я рассуждаю каждый прожитый день. И, если я не озвучиваю мысли, не значит, что их нет, верно? – кивнула. – Ещё раз скажешь плохо о Стелле или выкажешь неуважение к моим делам – отрежу твой длинный язык и отдам родителям, ибо они перестарались, когда делали тебя. Поняла?
Впервой Джуна оставила слова без ответа.
Я вышел из спальни.
Братья кинулись к сестре – успокаивая, растирая плечи и уверяя, что беседа была необходима.
– Ты испугалась? – прошептала Полина.
– Я ничего не боюсь, – ответила Джуна, однако прыснула слезами; утёрла их и растёрла накрашенные ресницы по щекам.
– То видно, – сказал Аполло, на что Феб шикнул и просил закрыть рот.
Сестра убеждала:
– Ведь это Гелиос, Джуна! Он защищает нас, оберегает, мирит. Никто из семьи никогда не посмеет тронуть тебя.
– Это Гелиос, верно, – шипела Джуна. – И он может. Никто из вас – никогда и ни за что. Но это Гелиос! Ему всё дозволено. И ради младшей сестры – сам ли он не влюблён в неё ненароком? – убьёт любого: и даже вас.
– Не говори так.
Я отошёл от спальни и спустился в гостиную.
Явилась причина, по которой я всегда выдерживал дистанцию между мной и сестрой – размытые понятие морали и нормы могли трактовать любовь к ней неправильно. А я любил её и люблю поныне, признаюсь. Но любил в ней близкую душу, незащищённость от пагубного мира, красоту клана, кровь родителей. Я любил в ней сестру и только это было возможно.
Как тяжело далось известие об её отношениях с Хозяином Монастыря. И как тяжело объяснялся сам Хозяин Монастыря, когда приехал за ней и позвал на встречу. Просил у меня – не у отца. Обещал вернуть к вечеру того же дня.
– Тебе одолжить Стеллу? – издевался я.
Мальчик хотел огрызнуться – видно по лицу, но тогда бы остался без свидания наверняка.
– Просто покатаемся на авто.
– Хочешь сказать, закатитесь за горизонт со всеми вытекающими последствиями?
– А вот это тебя волновать не должно.
Он прав.
– Ты прав, – признался я. – Но ты знаешь о её значимости в клане и моём сердце особенно – береги девочку.
– Правда? Мы можем…?
– Иди, пока не передумал.
Хозяин Монастыря улыбнулся, пожал руку и отступил к дому. Я наблюдал за ним из кресла подле сада, к соседствующему креслу подбиралась старшая сестра. Её пропитанная ядом походка вывела бёдра из укутывающих древ: с ней беседовал один из слуг. Что она позабыла в саду с обслуживающим персоналом?
А Ян в это время встал под окно Стеллы (вот же! знал, где оно находится…) и бросил камень. Девочка выглянула с хмурым личиком, но при виде упомянутого растянула белоснежную улыбку. Занавески выбило ветром, Стелла звонко рассмеялась и наградила Хозяина Монастыря приветствием. А затем увидела меня и благодарно взмахнула головой.
– Спустишься по лестнице или через окно? – спросил Ян. – Давай, ловлю.
– Ты серьёзно? Мы куда-то идём?
– Едем. Гулять.
– Что ты сделал с моим братом? – по-доброму шутила Стелла и смотрела в мою сторону.
– Я всё ещё здесь и слышу вас.
– Мерзость! – ударила Джуна и села рядом. – У тебя температура, братец? Или это правда?
– О чём ты? – спросил я и оставил влюблённых друг с другом.
– Отпускаешь её с ним? Можешь отрезать мне язык, если тебя так удручает правда, которую я не скрываю, но это плохая идея. Плохая.
– Я и не говорю, что хорошая, – соглашаюсь спокойно и пожимаю плечами, поднимаю стакан с коктейлем и отпиваю. – Будешь?
На протянутую руку Джуна взвывает.
– Опыт необходим всем, сестрица. Тебе ли – как первой дочери – не знать того: не знать последствий ограничений и контроля, не знать о мыслях, беспокоящих идеальных, никогда не совершающих ошибки.
– Ты первый ребёнок. Ты и расскажи.
– Просто посмотри на меня. Это ноша всех старших детей в больших семьях – на нас ответственность и решения за жизни иных.
– Не хочу исповедоваться.
Продолжил:
– Когда-то я ограничивал и тебя, сколько в том было бунта.
– Но ныне я благодарна, Гелиос, – вступилась Джуна. – Лишения в прошлом, спокойствие – ныне. Я оглядываюсь на твои слова, поступки, действия, запреты и понимаю, что они оберегали, воспитывали, наставляли.
Разве?
Несомненно.
– Но по итогу ты, – признался я, – жалящая всех без разбору змея, что никогда и ни к кому не питала истинных чувств, ибо боялась их проявления и последствий. И даже сейчас находишь примитивное упокоение в тесном общении со слугой.
– Что?
Я увидел в импульсивной и опасной – вновь! – младшую сестру –раскаявшуюся, уличённую во лжи или обнажении тайны. Мне были известны подобия отношений между ней и прислугой: я наблюдал не только за семьёй и совпадением пропажи обоих в саду не назвал бы. Предположил. Угадал.
– Повтори, – бросила сестра, словно могла ослышаться.
– Если я не комментирую твои похождения в сад с этим оборванцем, не значит, что я о них не знаю.
– Пошёл ты, Гелиос.
Так быстро взорвалась и даже не попыталась слукавить.
– Если формулировка была аналогична, всех их можно (и даже нужно) весить.
Безучастность богов удручала простой люд? Нет же, им то нравилось. Они были приучены безмолвию свыше и здраво выучены не приближаться к благодатным и святым землям. Отчего сейчас...?
– Вера Полиса угасает, – говорит первый.
– Главное, чтобы ваша была крепка, – отвечаю я.
Отправляю рабочих с вестями о скором исправлении и наказом собрать необходимый материал, а сам хороню их просьбу и планирую сбои в подаче электроэнергии Полиса. Мы изживаем имеющееся и друг друга: крах неизбежен.
Следующими в поместье Солнца пребывают боги. Дин – несчастный юнец, на плечи которого свалилась винодельня отца и который должен заниматься поставками по всем увеселительным и злачным местам окружающих Полис резиденций; люди звали его богом виноделия и веселья. Монолит – бог, под началом которого стояли кузнечные мастерские и люди которого поставляли оружие. Атль – не впервые представляемый бог воды, живущий у почти иссохшей дамбы и обеспечивающий земли благодатной влагой. Арей – новоиспечённый бог войны, сменивший павшего родича; отличался хитрым прикусом и рысьим взглядом.
Я осматриваю присутствующих и вопрошаю о поспешности встречи; мы могли пересечься на приёме у бога Жизни. Дин подносит ящик вина, выражает радость знакомства и обещает отныне лучшее угощение.
– Что взамен? – улыбаюсь я.
Так прямо.
Мальчишка оскорбляется, а приведший его Монолит смеётся. Для бога, особо уродующего земли и людей, он был чрезвычайно приветлив, улыбчив и доброжелателен. Бог Воды представляет бога Войны и говорит, что пожаловали они нарабатывать связи у младого поколения.
– Младое поколение обленилось: им бы стоило обивать порог вашего дома, а не слюнявым прихвостнем следовать за старшим поколением, – говорю я и пожимаю плечами.
Бог Виноделия оскорбляется и едва не теряет ящик пойла, а бог Войны обнажает оскал и подобно гиене хохочет.
– Младое поколение обленилось, право, – утверждает он. – Но только в том, что ленится изжить старых богов и подать их запечённые головы на празднестве во имя новых.
– Не хватит вам, молодым, ума, силы и характера для того, – подхватывает Монолит.
Речи бога Войны нагружают, обдают тяжестью, осторожностью; мы приглядываемся друг к другу. Угощаю гостей открытой коньячной бутылью и располагаю в зале. Только бы Луна – спящая нимфа – не объявилась.
Но она объявляется. Мысли приводят упомянутую: Луна спускается в гостиную и просит у меня помощи. Беседы иных её не беспокоят. С радостью отвлекаюсь:
– Да, говори.
– Мы можем отойти?
– Не будем терять времени. Говори.
И девочка, перекидывая волосы через плечо, оборачивается спиной.
– Будь добр, верхние пуговицы.
Взгляды, некогда ласкающие коньячный стакан, обращаются к Луне. Плечи у ее желтого платья приспущены, позвонки выглядывают сквозь расстегнутый ворот. Сколько их можно пересчитать за те секунды, что я поднимаюсь, подступаю и застёгиваю неподдающуюся пару пуговиц?
Поправляю плечики и констатирую окончание действия.
– Спасибо, Гелиос, – благодарит девочка и разворачивается на носках, вновь обращаясь к гостям лицом. – Рада приветствовать вас.
И, словно бы, ожидает чего-то. Первым догадывается бог Воды: поднимает сморщенное под пустынным солнцем тело и кивает. Луна бросает снисходительную улыбку, а на оставшихся в креслах пренебрежительно ведёт бровью. Я касаюсь её талии и прошу обождать в саду: подоспею непременно.
– В этом дело, – говорит Бог Воды и виновато прячет глаза.
– О чём ты?
Молчит. Молчит, а я велю договаривать.
– К Полису дошли вести, что значимый бог избрал себе жену.
– Все боги избирают себе жён и мужей.
Отвожу суть беседы, хотя понимаю мысль, к которой подводят бедолаги, неспособные плюнуть правду в лицо. И к чему оно им?
– Но не все провозглашают их равными божествами. Теперь каждый желает стать равным.
Кусает щёки изнутри: утаивает.
– Что ещё?
– Такой же резонанс произошёл, когда пожаловал Хозяин Монастыря и заявил равные права.
Тогда люд удалось убедить в том, что Ян был рождён богом; слабые умы с радостью впитали легенды о потерявшемся мальчишке в чертах грязного Полиса: порочные улицы и блудницы на площади Девы Мари воспитали в нём истинного бога земных удовольствий.
– Вы прибыли знакомиться или предупредить о чём-то? – вопрошаю я.
– Второе, – говорит бог Воды. – Только скажи: армии двинутся к Полису, войны отвлекут незрелый люд, мор одолеет их неверующие сердца, мёд растечется по венам и мыслям.
– Не стоит, – улыбаюсь я. – Мы справимся, как справились тогда.
– Тогда мы лишились клана Солнца.
– Это не связано с появлением Хозяина Монастыря.
– Разве?
– Не связано.
– Во что ты веришь и что является правдой бывает различно, Гелиос. Тебе ли не знать.
– Мы справимся.
Ещё недолго компания занимает беседы и отнимает пару бутылей горчичного. Провожаю гостей и обращаюсь к Луне, что сидит на качелях и горделиво отводит взгляд.
– Не получается.
Хмыкает и отворачивается.
– Не получается у тебя обижаться, солнце.
Она в секунду улыбается и забирается в объятия, заявляет об одиночестве и потраченных впустую часах: отвлекает, видит серьёзность на лице.
– Нам есть о чём беспокоиться? – аккуратно спрашивает девочка.
Спешу утешить:
– Всё хорошо, Луна.
Каким богам следует молиться, чтобы наше спокойствие не нарушили? Вот только юное сердце всегда созывает беду.
– Я могу простить тебя за поцелуй и ужин.
Разве перед таким устоишь?
Поддерживаю: предлагаю – дабы исчерпать вопрос окончательно – внести в список всепрощения ароматную ванну. Глаза девочки загораются: она обожает растирать кожу щербетом и купаться в маслах, а я обожаю кусать щербетом натёртую кожу и слизывать маслом напитанные крупицы пота. Набираю ванну и готовлю ужин; ко мне спускается демонница. Шлицы обнажают распаренные, отдающие краснотой бёдра, голые плечи заставляют тонуть в ямочках ключиц.
– Вот это ароматы! – объявляет девочка (не могу называть её сейчас девочкой; превалирующая женственность не позволит оскорбить её даже мелочным «девушка»; проходит и замирает. – Что на основное блюдо, а что на десерт?
Издевается. Как всегда. И основным блюдом, и десертом могла служить только она. Показательно открываю чашу: овощи с травами; в воздух взвинчиваются ароматы мускатного ореха, корицы и имбиря, мёд стекает со спелых раздавленных плодов.
– А мидий не будет?
Луна пожимает плечами. Мидии стали позывным, аргументирующим дальнейший досуг без одежды.
– Не нужны, – говорю я.
– Кому как.
И вновь жмёт плечиками.
– Не нужны.
– Я попробую.
Всё с ней было игрой.
Луна подхватывает раздробленный шоколад с десертной тарелки и прикусывает ломтик. Отмечает:
– Горький.
– Не просто так.
Улыбаюсь и ухаживаю: склоняюсь над плечом, будоражащим неприступным благоуханием, поправляю комплект посуды и сажу девочку за обеденный стол. Луна забрасывает ногу на ногу и накладывает салат: распустившиеся шлицы скребут нутро; ни о какой еде думать не получается – лакомый кусочек сидит напротив.
– Держи.
И Луна протягивает миску. Подводит:
– Выглядит аппетитно.
– Согласен.
– Благодарность повару, сегодня он искусен, – улыбается девочка и под конец ужина бросает на опустелую тарелку салфетку. Выдаёт себя окончательно.
– Смею передать что-либо? – поддерживаю я.
– Да, есть кое-что.
Говори.
Луна отодвигает посуду и заползает на стол, коленями прижигает каленое стекло и ловит раскаленные губы. Хочу стащить и утащить её, но девочка бегло отстраняется и спрашивает, понятен ли посыл сообщения.
– Концовка немного размыта, – говорю я. – Повторишь?
– Запоминай.
И она опять целует.
Умеет сводить с ума – в секунду. И так же через секунду отстраняется и делает безучастное лицо. Напоминает Джуну… Помнится, колючесть и ядовитость сестры в некоторые моменты удручала. Для женщин кусаться сутки напролёт – отталкивающее явление. А потому старшая сестра всё еще не связала своё имя с иным кланом. Потенциальные женихи боялись её и после знакомства терялись.
– Я хочу отношений с тем, – говорила она, – кто в отношениях будет большим мужиком, чем я.
И смеялась.
– Потому ты одна.
– Почему один ты? – язвила сестра, хотя ответ знала (просто не позволяла себя обижать).
– Не кусайся, Гелиос не пытается тебя оскорбить, – вмешивалась Полина.
– Конечно, Гелиос вообще не пытается что-либо сделать, – морщилась Джуна. – Тебя устраивают отъезды младшей сестры в бордель?
Она знала, что конкретно нанесёт больший удар. Всегда знала и пользовалась этим.
– Ты под юбку к ней не заглядывай, – говорил я.
– Он погубит её, – подытоживала сестра.
– Прекрати.
– Думаешь, если под боком партнёра окажется близкий тебе, дела пойдут лучше? Думаешь, я не знаю о процентах, которые ты имеешь с Монастыря? Думаешь, если вручишь родню, его гадкий бордель станет твоим?
– Молчи, Джуна, – спокойно просил я.
Но Джуна продолжала:
– Порядочный человек…
– Кто их богов порядочен? – вмешался ступивший к нам Аполло и приземлился на край кровати. – Ваши беседы слышно с лестницы, сбавьте.
– Порядочный человек, – не унималась сестра, – не станет на костях, достоинстве и обмане строить бордель с таким названием. Вы губите память прошлых поколений. Хозяин Монастыря, – с гневом выплеснула девушка, – не может быть здрав: чтобы сотворить всё это, нужен не ум, а извращенное нутро.
– И то, и то, – смекнул Аполло и засмеялся.
– Хохотать будешь, когда он прикончит младшую сестрицу за её недостаток коварства.
– Хватит! – в голос с Полиной сказал вошедший в спальню Феб. – В чём твоя проблема, Джуна? Тебя смущает, что сестра, отходившая под солнцем на десяток лет меньше, уже обзавелась женихом?
– Лучше прослыть одиночкой, чем покойницей. До добра этот чёрт не доведёт. Скажи, Гелиос! Как ты смел всучить любимую сестру монстру, что подсовывает тебе проституток?
До этого никто из семьи не позволял произносить того вслух (но все ведали). Я подошёл к Джуне (она напряглась и проглотила собственный яд), склонился к сидящей (она не препятствовала, хотя обыкновенно за личное пространство кусалась ещё больше), взял её за руки (в этот момент заволновались иные присутствующие) и, заглянув в идентичные моим глаза, сказал:
– Я просил не лезть к сестре под юбку, верно? – кивнула. – Её выбор уважаем мной, несмотря на возможные последствия, о которых я рассуждаю каждый прожитый день. И, если я не озвучиваю мысли, не значит, что их нет, верно? – кивнула. – Ещё раз скажешь плохо о Стелле или выкажешь неуважение к моим делам – отрежу твой длинный язык и отдам родителям, ибо они перестарались, когда делали тебя. Поняла?
Впервой Джуна оставила слова без ответа.
Я вышел из спальни.
Братья кинулись к сестре – успокаивая, растирая плечи и уверяя, что беседа была необходима.
– Ты испугалась? – прошептала Полина.
– Я ничего не боюсь, – ответила Джуна, однако прыснула слезами; утёрла их и растёрла накрашенные ресницы по щекам.
– То видно, – сказал Аполло, на что Феб шикнул и просил закрыть рот.
Сестра убеждала:
– Ведь это Гелиос, Джуна! Он защищает нас, оберегает, мирит. Никто из семьи никогда не посмеет тронуть тебя.
– Это Гелиос, верно, – шипела Джуна. – И он может. Никто из вас – никогда и ни за что. Но это Гелиос! Ему всё дозволено. И ради младшей сестры – сам ли он не влюблён в неё ненароком? – убьёт любого: и даже вас.
– Не говори так.
Я отошёл от спальни и спустился в гостиную.
Явилась причина, по которой я всегда выдерживал дистанцию между мной и сестрой – размытые понятие морали и нормы могли трактовать любовь к ней неправильно. А я любил её и люблю поныне, признаюсь. Но любил в ней близкую душу, незащищённость от пагубного мира, красоту клана, кровь родителей. Я любил в ней сестру и только это было возможно.
Как тяжело далось известие об её отношениях с Хозяином Монастыря. И как тяжело объяснялся сам Хозяин Монастыря, когда приехал за ней и позвал на встречу. Просил у меня – не у отца. Обещал вернуть к вечеру того же дня.
– Тебе одолжить Стеллу? – издевался я.
Мальчик хотел огрызнуться – видно по лицу, но тогда бы остался без свидания наверняка.
– Просто покатаемся на авто.
– Хочешь сказать, закатитесь за горизонт со всеми вытекающими последствиями?
– А вот это тебя волновать не должно.
Он прав.
– Ты прав, – признался я. – Но ты знаешь о её значимости в клане и моём сердце особенно – береги девочку.
– Правда? Мы можем…?
– Иди, пока не передумал.
Хозяин Монастыря улыбнулся, пожал руку и отступил к дому. Я наблюдал за ним из кресла подле сада, к соседствующему креслу подбиралась старшая сестра. Её пропитанная ядом походка вывела бёдра из укутывающих древ: с ней беседовал один из слуг. Что она позабыла в саду с обслуживающим персоналом?
А Ян в это время встал под окно Стеллы (вот же! знал, где оно находится…) и бросил камень. Девочка выглянула с хмурым личиком, но при виде упомянутого растянула белоснежную улыбку. Занавески выбило ветром, Стелла звонко рассмеялась и наградила Хозяина Монастыря приветствием. А затем увидела меня и благодарно взмахнула головой.
– Спустишься по лестнице или через окно? – спросил Ян. – Давай, ловлю.
– Ты серьёзно? Мы куда-то идём?
– Едем. Гулять.
– Что ты сделал с моим братом? – по-доброму шутила Стелла и смотрела в мою сторону.
– Я всё ещё здесь и слышу вас.
– Мерзость! – ударила Джуна и села рядом. – У тебя температура, братец? Или это правда?
– О чём ты? – спросил я и оставил влюблённых друг с другом.
– Отпускаешь её с ним? Можешь отрезать мне язык, если тебя так удручает правда, которую я не скрываю, но это плохая идея. Плохая.
– Я и не говорю, что хорошая, – соглашаюсь спокойно и пожимаю плечами, поднимаю стакан с коктейлем и отпиваю. – Будешь?
На протянутую руку Джуна взвывает.
– Опыт необходим всем, сестрица. Тебе ли – как первой дочери – не знать того: не знать последствий ограничений и контроля, не знать о мыслях, беспокоящих идеальных, никогда не совершающих ошибки.
– Ты первый ребёнок. Ты и расскажи.
– Просто посмотри на меня. Это ноша всех старших детей в больших семьях – на нас ответственность и решения за жизни иных.
– Не хочу исповедоваться.
Продолжил:
– Когда-то я ограничивал и тебя, сколько в том было бунта.
– Но ныне я благодарна, Гелиос, – вступилась Джуна. – Лишения в прошлом, спокойствие – ныне. Я оглядываюсь на твои слова, поступки, действия, запреты и понимаю, что они оберегали, воспитывали, наставляли.
Разве?
Несомненно.
– Но по итогу ты, – признался я, – жалящая всех без разбору змея, что никогда и ни к кому не питала истинных чувств, ибо боялась их проявления и последствий. И даже сейчас находишь примитивное упокоение в тесном общении со слугой.
– Что?
Я увидел в импульсивной и опасной – вновь! – младшую сестру –раскаявшуюся, уличённую во лжи или обнажении тайны. Мне были известны подобия отношений между ней и прислугой: я наблюдал не только за семьёй и совпадением пропажи обоих в саду не назвал бы. Предположил. Угадал.
– Повтори, – бросила сестра, словно могла ослышаться.
– Если я не комментирую твои похождения в сад с этим оборванцем, не значит, что я о них не знаю.
– Пошёл ты, Гелиос.
Так быстро взорвалась и даже не попыталась слукавить.
