И я, возвратившись в кабинет, молюсь за Гелиоса.
Сама судьба одарила меня благим, хотя я всё это время удручающе вздыхала и помышляла об обратном.
Спасибо (вопреки здравому смыслу и общепринятой норме), Гелиос.
Так начинается моё торжество на месте Бога Удовольствий, так начинается монастырский быт. Я проникаюсь делами и всё быстрее и неосторожнее нахожу тысячи и тысячи подтверждений тому, что Ян промышлял не только послушницами. За его плечами скопилось немало грехов; и как он тянул подобную ношу?
Хозяин Монастыря занимался транспортировкой различных веществ, продажей людей, хищениями и разорениями деревень, заказными убийствами и прочими прелестями века. Легче, кажется, было перечислить то, что он не делал, нежели обратное. И о нём – как выразились бы люди былых времён, на старом наречии – можно книгу писать: о всех этих бесконечных похождениях и ужасах. Он заплутал – несчастный; вот только перипетии лжи, денег и ужасов оплели его с головы до ног и не позволили более отпрянуть от работы. Он занимался всем и сразу. Он издевался и над собой, и над окружающими.
И тут приходит осознание: отдавай я себя подобным делам день за днём и год за годом...не очерствела ли бы сама? не озверела ли? Хозяин Монастыря зрел и внимал большему, чем я могла представить: и откуда в нём нашлось место и время для задатка каких-то там чувств по отношению к какой-то там послушнице? – дерзящей и измывающейся ещё больше, подливающей масло в и без того полыхающее пламя. Откуда, Ян?
И я молюсь, чёрт со всеми вами, о нём.
Приятным сюрпризом награждает следующая неделя. Дверь бежит в сторону, и я, отдирая взгляд от записей, собираюсь прикрикнуть и погнать очередную несмышлёную послушницу, как вдруг препираюсь взглядом с Ману. Ману!
Она уставшая и выцветшая, поблёклая от жизни и к жизни. Колючие косы её – некогда шоколадные – отдают белизной, а откровенные одеяния сменились скромным тряпьём.
Женщина оглядывается, с придыханием расправляет плечи и – едва осилив – выдаёт:
– Этот паразит не дождался меня, верно?
Ману заходит и встречается с моими настигающими объятиями.
– Чёртов паразит! – возмущается она. – Кто позволил ему отдавать душу богам, если боги с ним ели и пили? Чёртов...
Она с досадой жмётся к моей груди и отдаётся плачу. У меня этих слёз не осталось вовсе (даже для женской солидарности), а потому я спокойно прижимаю к себе несчастную и приговариваю на старом наречии утешающие слова. Ману задирает голову и с гордостью глядит на меня.
– Птичка, – выпаливает она. – Моя ты девочка! Теперь полёт твой свободен, теперь ты паришь над нами! Птичка.
И она, продолжая оплакивать уход друга, любовника и партнёра восклицает, что Мамочка – нынче не она; взращенная на её груди зрелая птица ласкает на своей груди родительницу.
– Если бы мне не было так горестно, тысячная похвала коснулась твоих ушей, птичка, – заверяет Ману. – Я не могу поверить, что имя Хозяина Монастыря добралось до Бога Смерти...Как он смел?
Я отрываю женщину от плеч и угощаю вином и сигарами. Она восторгается и питьём, и свёртками, насмехается, говоря, что я издеваюсь над ней, и утопает в блажи спустя несколько мгновений.
– Я узнала о его болезни давно и каждый день порывалась приехать, – рассказывает Ману. – Кажется, затянула...Ну ничего, свидимся.
– Все мы, – подхватываю я. – Рано или поздно.
И оставляю женщину на монастырские дела, прося отсрочку в неделю. Ману сжимает меня в своих объятиях и одаривает согласием. Тогда я, спокойно перенеся запланированные встречи и решения, уезжаю: отправляюсь к резиденции дома Солнца.
– Тебе бы пошёл кактус, – причитаю я, недовольно скалясь. А потом – вдруг – оросив щёки слезами, выпаливаю: – Ты и был, сукин ты сын, кактусом. Кто же знал, что в них есть и вода, и сахар, правда?
Машина замирает, едва не добравшись до резиденции Солнца – чернеющего пятна-здания с куском зелёного, чудом уцелевшего сада, посреди рыжей пустыни. Я – по традиции Дома Солнца – под зарево костра и дотлевающую плоть, высаживаю нового и, надеюсь, последнего представителя вышеупомянутого семейства.
– Ты хотел быть частью дома Солнца и, пускай и косвенно, ты стал частью дома Солнца, – приговариваю я и подбиваю почву. – Надеюсь, пожелаешь возлечь с родными. Вам есть о чём поговорить.
Высаживаю несчастного покойного меж деревом инжира и тиса. В жизни они были таковыми (жаль, никто не позволит мне после моего ухода примкнуть к любимым; никто не позаботится (просто от незнания) и традиция вымрет, оставив за собой задатки леса из некогда сада). А, может, незнакомец, что предал земле Гелиоса, поручится за меня?
Вопреки желанию Яна зачитываю о нём молитву – без вычурных жестов и глупых слов; я молюсь о нём молча и душой (её остатками), после чего желаю крепкого сна и здоровой, грядущей, жизни. Новому растению предстояло пробить собой землю, воздать память и дать побеги: взрасти, дабы Ян обрёл новую жизнь.
Оканчиваю приготовления и порываюсь к тису, который стал выше. Касаюсь вечнозеленой верхушки и разглядываю задатки красных, мелких-мелких, ягод. Гелиос зацвёл. Предаюсь другой молитве и признаюсь усопшему в вечной любви.
Вместе с этой поездкой расползаются слухи, что Бога Солнца в небесном пантеоне нет и давно...Его свет угас, однако вдовствующая жена взметнула к самым звёздам. Совпадением ли или нет стала поспешная кончина Бога Удовольствий? Кто станет следующим? Кто падёт от невидимой секиры былой послушницы?
Бог
Служащий наблюдает за движениями своей госпожи: новая Хозяйка Монастыря предаёт земле былого Хозяина Монастыря, последнего из дома Солнца (прямо не относящегося к великому клану, но принадлежащего всецело ему и только). Удивлённый взирает на окинутую скорбью и гарью резиденцию, и так рождается слух: он повествует об увиденном одной из знакомых послушниц, а та меж сестёр рассыпается в сплетнях о том, что Бога Солнца – где это видано? – в пантеоне нет. А раз Боги не накладывают на тела свои печати старости, ибо велики и бессмертны, некто прибегнул к насильственной расправе. Послушницы нашёптывают приходящим гостям о новостях и догадках. Так собирается легенда о новой Богине, что взошла в пантеон, изначально взобравшись на колени упомянутых – Бога Солнца и Удовольствий.
Моё дело – подстрекнуть; тогда пуганный люд припаивается уважением к женщине, тогда люди теряют свою веру.
Случается первый зачин грядущей войны.
Когда-то воевали за религию: безумные посягатели на истину изувечивали друг друга, дабы доказать, что их Слово разумнее, прекраснее и правильнее. А нынче воевали за свободу: от тяжёлого плена и гнёта удушливых созданий – даже не людей; существ, которые возомнили себя создателями мира.
Война движется с юга и саранчой сжирает деревни и сёла. Полис ещё не тронут. В Полисе безмолвствуют, продолжая танцевать в собственных пороках и грехах.
Война эта особенна тем, что Бог Войны – имеющийся в небесном пантеоне – не имеет к ней никакого отношения; глупый малец, едва заменивший предавшегося земле старшего брата, с наглым прикусом и нетронутым лицом, взирает на неспокойное небо, заслышав громы, лязги и крики, и проклинает зачинщика. Я подумываю отравить глупца за вольные слова и жесты, но посягнуть на ход истории не могу. То сделает меня обыкновенным, приземлит. Всё верно. Не следует вмешиваться в заведённый музыкальной шкатулкой механизм; мелодия проиграет своё, независимо от твоих остановок и попыток того. Она проиграет уготованную Создателем мелодию.
Бог Войны присасывается к бутыли и вызволяет саблю, разрезая ею воздух и несколько горлышек (ещё не людских). Намного позже эта сабля оставит улыбку-шрам поперёк моих рёбер, к которым ещё позже с благодарностью прикоснутся отчаянные руки. Я смотрю на гнусавого тщедушного ребёнка, который возомнил себя величавым потомком (секрет, заключающийся в том, что рождён он был не от великого отца – первого и истинного Бога Войны, а от слуги по ошибке развратной мачехи, был ведом немногим) и хочу преподать урок этому ребёнку, однако не могу. Не могу. Воспитание – даже отсутствующее – возлагалось всецело на родительские плечи, а потому заслуженные плоды этот малец сорвет самостоятельно. Не скоро.
Предположение о том, что я предсказываю будущее – абсурдно; эта дева недосягаема и чиста. Я лишь наблюдательно взираю на мирских и, делая выводы, распределяю им уготованное и заслуженное.
Предположение о том, что я создаю историю – абсурдно; эта мадонна незнакома и лиха. Я лишь подчиняюсь её правилам и внимаю её виршам.
Предположение о том, что я уже проживал жизнь и помню все мгновения – абсурдно; этот святой чужд и безлик. Я лишь следую данным заповедям и исполняю свой долг.
Меня взрастил Бог Жизни. Единственный, кто зовётся своим истинным именем и на имя это имеет полное право. Единственный, кто не отпускал и не уповал на данные земли. Единственный, кто позволил двум сородичам – Истории и Будущему – прибегнуть к силе и наслать на Мир чуму. Чума эта звалась человечеством, и прискорбнее паразит ещё не встречался вовеки веков. А я…та мера наказания, что карающей рукой ласкает лица приходящих. Через меня пройдёт каждый: никто не укроется от внимательного взгляда и вынесенного приговора Смерти.
Новая Богиня и новая Хозяйка Монастыря отправляет мне письмо, в котором просит покровительства, ведь Бог Смерти – единственный, кому известна вся её история и ведомы дела. Но ответом и вместе с тем отказом (не время!) служит молчание.
Женщина
Проходят месяцы. Надеюсь, не годы? Пантеон успевает смириться с шокирующими новостями, а я успеваю смириться с возлагаемой ныне ответственностью.
В один из ничем не отличающихся друг от друга дней объявляется она. Сумасшедшая подносит своё уставшее тело тяжёлым шагом, и никто не может воспрепятствовать надвигающейся буре: девочка отбивает о закрытые Монастырские ставни и требует встречи с Хозяйкой.
– Госпожа, – обращается она ко мне, когда я распахиваю кабинетную дверь и взглядом велю проходить.
Девочка встаёт напротив рабочего стола (как бы ожидая приёма и слушания) и преспокойно наблюдает за моими тягучими движениями по кабинету. Я открываю окно и, запустив поток удушливого ветра, присматриваюсь к подоспевшей незнакомке. Нежно-розовые волосы едва доходят до плеч, а игривая чёлка едва касается выкрашенных в горчичный бровей; улыбка обкусанных губ – невероятной красоты и дурмана; одежда скромная, но подчёркивающая фигуру: от долгого – вот, что её выдаёт – пути кайму белоснежной юбки облизала рыжая пыль, а гольфы – по той же причине – сползли к щиколоткам.
– До чего ты сладкая, – протягиваю я и вызволяю из ящика стола портсигар. – Зефирная, вся такая тягучая.
Девочка смущённо пятится и утаивает взор ясных глаз в не менее провокационном вырезе рубахи на мне.
– Рассказывай, конфета, – придирчиво улыбаюсь я и, затянувшись, протягиваю сигаретную спицу девочке.
Она прикусывает губу и осторожно тянет руку; я отстраняю сигарету и восклицаю поперёк:
– Ты ведь знаешь, кто я?
– Хозяйка Монастыря, – довольно объявляет девочка. – Разрешите?
Догадливая!
Закладываю острую спицу в прекрасно сложенные губки и ловлю направленный мне в лицо клуб дыма. О, боги…
– Меня зовут Райм, – представляется девочка. – И я пришла к вам на службу, госпожа.
– Самоуверенно, – заключаю я и приглаживаю бедром столешницу; девочка же стоит напротив. – А кто тебя, собственно, звал? Может, ты или твоя семья предлагали тебя в письме, а я его не углядела?
– Я сирота, – спокойно объявляет Райм. – И я пришла к вам из резиденции Бога Жизни.
– Интересно, – причитаю я, закидывая ногу на ногу и очередную сигарету в рот, – ложь из этого – всё или только часть?
Девочка пускает облако и говорит, что моё недоверие к ней оправдано, однако врать или привирать при знакомстве она не хотела вовсе, ибо рассчитывала на счастливое и долгосрочное сотрудничество.
– Я верю, что ты сирота, но не верю, что ты пришла из резиденции Бога Жизни, просто потому что Бога этого нет, не было и быть не может, дело до нас ему нет, а без нужды тебя бы никто не прислал.
Райм сжимает губки и объясняется: она была в числе слуг, что следили за порядком дома и проводимых там вечеров. За некоторую плату девочка составляла приятную компанию важным господам; так скопила на дорогу и ныне желает нести службу мне. Проделанный путь многое говорил о характере и намерениях. Однако можно ли доверять сладкоголосой красавице?
– Хорошо, конфета, но тогда скажи, для чего ты мне в числе послушниц? Думаешь, в Монастыре недостаточно одобренных мной красот?
– Я пришла к вам не за ролью послушницы, – довольно улыбается Райм и протягивает почти дотлевшую сигарету. – Я хочу быть вашей помощницей.
Вздыхаю и смеюсь, а девочка приправляет:
– Вы не разочаруетесь! Вот увидите: я вам понравлюсь.
– Уже.
И румянец в очередной раз щиплет её миловидное личико.
– Тогда скажи, зачем мне помощница?
– У вас много работы, я догадывалась, – говорит Райм. – А увидев Монастырь воочию, лишь убедилась в том. К тому же на одном из последних вечеров я подслушала разговор некоторых Богов: они обсуждали вас, госпожа, и ваши дела – бесконечные и многие. Они говорили, что вы вобрали в себя силу двух богов, а потому и работы у вас столько же. За себя, за бога Солнца и за бога Удовольствий. То правда?
– Тебе виднее, – забавляюсь я и перебираюсь в кресло, указываю: – Садись.
Девочка послушно приземляется на диван.
– Кем ты послана?
– Не понимаю...
– Кто отправил тебя в Монастырь?
– Никто.
– Имя.
– Я решила сама, госпожа.
Девочка убедительно качает головой, на что танцует её розовая грива.
Увы, но с ведением дел, когда на твоей стороне никого нет, обрастаешь синдромом Яна: синдромом вечного преследования и губительных дел извне.
– Конфета, – решаю пригрозить и следом признаюсь: пока девочка вертела головой и велась на флирт, я достала из-под стола стилет. – Такой маленький, но очень острый кинжал, – улыбаюсь новоприбывшей. – С тончайшим клинком, представляешь? И если будешь продолжать мне врать, конфета, клинок этот перережет твоё чудненькое горло и кровью окропит место, на котором ты сидишь. Присмотрись к несходящим с ткани пятнам и убедись в серьёзности моих слов.
Пятен не было, однако девочка и не искала. Лицо её выдало пробежавшее на долю секунды волнение.
– Уяснила, конфета? – спрашиваю я.
– Да, госпожа, – сбито отвечает Райм и в то же мгновение расправляет плечи, меняет испуганный взгляд на отчаянный, требующий прислушаться. – Но это не потребуется. Я говорю правду, Хозяйка: моя служба у вас должна начинатся с неё, ею и продолжатся. Я умру за правду и за Вас.
– Принята, – говорю я.
И отныне Райм посещает съезды и собрания вместе со мной, и отныне присутствует на каждой встрече и с каждой из послушниц, с каждым из послушников ведёт добрые разговоры, мельком нашёптывая мне их содержания. Я возлагаю на Райм традицию организации Шоу, которого не было долгое время. С уходом Ману ушло и данное мероприятие, но сладкое розововолосое чудо осмелилось одарить меня стремлением к движению и возрождению, а не только упадку и самоедству, которыми я была занята.
– Докажи свою преданность, – велю я. – И когда-нибудь я назову тебя Мамочкой, когда-нибудь ты заслужишь имя самой Ману.
Сама судьба одарила меня благим, хотя я всё это время удручающе вздыхала и помышляла об обратном.
Спасибо (вопреки здравому смыслу и общепринятой норме), Гелиос.
Так начинается моё торжество на месте Бога Удовольствий, так начинается монастырский быт. Я проникаюсь делами и всё быстрее и неосторожнее нахожу тысячи и тысячи подтверждений тому, что Ян промышлял не только послушницами. За его плечами скопилось немало грехов; и как он тянул подобную ношу?
Хозяин Монастыря занимался транспортировкой различных веществ, продажей людей, хищениями и разорениями деревень, заказными убийствами и прочими прелестями века. Легче, кажется, было перечислить то, что он не делал, нежели обратное. И о нём – как выразились бы люди былых времён, на старом наречии – можно книгу писать: о всех этих бесконечных похождениях и ужасах. Он заплутал – несчастный; вот только перипетии лжи, денег и ужасов оплели его с головы до ног и не позволили более отпрянуть от работы. Он занимался всем и сразу. Он издевался и над собой, и над окружающими.
И тут приходит осознание: отдавай я себя подобным делам день за днём и год за годом...не очерствела ли бы сама? не озверела ли? Хозяин Монастыря зрел и внимал большему, чем я могла представить: и откуда в нём нашлось место и время для задатка каких-то там чувств по отношению к какой-то там послушнице? – дерзящей и измывающейся ещё больше, подливающей масло в и без того полыхающее пламя. Откуда, Ян?
И я молюсь, чёрт со всеми вами, о нём.
Приятным сюрпризом награждает следующая неделя. Дверь бежит в сторону, и я, отдирая взгляд от записей, собираюсь прикрикнуть и погнать очередную несмышлёную послушницу, как вдруг препираюсь взглядом с Ману. Ману!
Она уставшая и выцветшая, поблёклая от жизни и к жизни. Колючие косы её – некогда шоколадные – отдают белизной, а откровенные одеяния сменились скромным тряпьём.
Женщина оглядывается, с придыханием расправляет плечи и – едва осилив – выдаёт:
– Этот паразит не дождался меня, верно?
Ману заходит и встречается с моими настигающими объятиями.
– Чёртов паразит! – возмущается она. – Кто позволил ему отдавать душу богам, если боги с ним ели и пили? Чёртов...
Она с досадой жмётся к моей груди и отдаётся плачу. У меня этих слёз не осталось вовсе (даже для женской солидарности), а потому я спокойно прижимаю к себе несчастную и приговариваю на старом наречии утешающие слова. Ману задирает голову и с гордостью глядит на меня.
– Птичка, – выпаливает она. – Моя ты девочка! Теперь полёт твой свободен, теперь ты паришь над нами! Птичка.
И она, продолжая оплакивать уход друга, любовника и партнёра восклицает, что Мамочка – нынче не она; взращенная на её груди зрелая птица ласкает на своей груди родительницу.
– Если бы мне не было так горестно, тысячная похвала коснулась твоих ушей, птичка, – заверяет Ману. – Я не могу поверить, что имя Хозяина Монастыря добралось до Бога Смерти...Как он смел?
Я отрываю женщину от плеч и угощаю вином и сигарами. Она восторгается и питьём, и свёртками, насмехается, говоря, что я издеваюсь над ней, и утопает в блажи спустя несколько мгновений.
– Я узнала о его болезни давно и каждый день порывалась приехать, – рассказывает Ману. – Кажется, затянула...Ну ничего, свидимся.
– Все мы, – подхватываю я. – Рано или поздно.
И оставляю женщину на монастырские дела, прося отсрочку в неделю. Ману сжимает меня в своих объятиях и одаривает согласием. Тогда я, спокойно перенеся запланированные встречи и решения, уезжаю: отправляюсь к резиденции дома Солнца.
– Тебе бы пошёл кактус, – причитаю я, недовольно скалясь. А потом – вдруг – оросив щёки слезами, выпаливаю: – Ты и был, сукин ты сын, кактусом. Кто же знал, что в них есть и вода, и сахар, правда?
Машина замирает, едва не добравшись до резиденции Солнца – чернеющего пятна-здания с куском зелёного, чудом уцелевшего сада, посреди рыжей пустыни. Я – по традиции Дома Солнца – под зарево костра и дотлевающую плоть, высаживаю нового и, надеюсь, последнего представителя вышеупомянутого семейства.
– Ты хотел быть частью дома Солнца и, пускай и косвенно, ты стал частью дома Солнца, – приговариваю я и подбиваю почву. – Надеюсь, пожелаешь возлечь с родными. Вам есть о чём поговорить.
Высаживаю несчастного покойного меж деревом инжира и тиса. В жизни они были таковыми (жаль, никто не позволит мне после моего ухода примкнуть к любимым; никто не позаботится (просто от незнания) и традиция вымрет, оставив за собой задатки леса из некогда сада). А, может, незнакомец, что предал земле Гелиоса, поручится за меня?
Вопреки желанию Яна зачитываю о нём молитву – без вычурных жестов и глупых слов; я молюсь о нём молча и душой (её остатками), после чего желаю крепкого сна и здоровой, грядущей, жизни. Новому растению предстояло пробить собой землю, воздать память и дать побеги: взрасти, дабы Ян обрёл новую жизнь.
Оканчиваю приготовления и порываюсь к тису, который стал выше. Касаюсь вечнозеленой верхушки и разглядываю задатки красных, мелких-мелких, ягод. Гелиос зацвёл. Предаюсь другой молитве и признаюсь усопшему в вечной любви.
Вместе с этой поездкой расползаются слухи, что Бога Солнца в небесном пантеоне нет и давно...Его свет угас, однако вдовствующая жена взметнула к самым звёздам. Совпадением ли или нет стала поспешная кончина Бога Удовольствий? Кто станет следующим? Кто падёт от невидимой секиры былой послушницы?
Бог
Служащий наблюдает за движениями своей госпожи: новая Хозяйка Монастыря предаёт земле былого Хозяина Монастыря, последнего из дома Солнца (прямо не относящегося к великому клану, но принадлежащего всецело ему и только). Удивлённый взирает на окинутую скорбью и гарью резиденцию, и так рождается слух: он повествует об увиденном одной из знакомых послушниц, а та меж сестёр рассыпается в сплетнях о том, что Бога Солнца – где это видано? – в пантеоне нет. А раз Боги не накладывают на тела свои печати старости, ибо велики и бессмертны, некто прибегнул к насильственной расправе. Послушницы нашёптывают приходящим гостям о новостях и догадках. Так собирается легенда о новой Богине, что взошла в пантеон, изначально взобравшись на колени упомянутых – Бога Солнца и Удовольствий.
Моё дело – подстрекнуть; тогда пуганный люд припаивается уважением к женщине, тогда люди теряют свою веру.
Случается первый зачин грядущей войны.
Когда-то воевали за религию: безумные посягатели на истину изувечивали друг друга, дабы доказать, что их Слово разумнее, прекраснее и правильнее. А нынче воевали за свободу: от тяжёлого плена и гнёта удушливых созданий – даже не людей; существ, которые возомнили себя создателями мира.
Война движется с юга и саранчой сжирает деревни и сёла. Полис ещё не тронут. В Полисе безмолвствуют, продолжая танцевать в собственных пороках и грехах.
Война эта особенна тем, что Бог Войны – имеющийся в небесном пантеоне – не имеет к ней никакого отношения; глупый малец, едва заменивший предавшегося земле старшего брата, с наглым прикусом и нетронутым лицом, взирает на неспокойное небо, заслышав громы, лязги и крики, и проклинает зачинщика. Я подумываю отравить глупца за вольные слова и жесты, но посягнуть на ход истории не могу. То сделает меня обыкновенным, приземлит. Всё верно. Не следует вмешиваться в заведённый музыкальной шкатулкой механизм; мелодия проиграет своё, независимо от твоих остановок и попыток того. Она проиграет уготованную Создателем мелодию.
Бог Войны присасывается к бутыли и вызволяет саблю, разрезая ею воздух и несколько горлышек (ещё не людских). Намного позже эта сабля оставит улыбку-шрам поперёк моих рёбер, к которым ещё позже с благодарностью прикоснутся отчаянные руки. Я смотрю на гнусавого тщедушного ребёнка, который возомнил себя величавым потомком (секрет, заключающийся в том, что рождён он был не от великого отца – первого и истинного Бога Войны, а от слуги по ошибке развратной мачехи, был ведом немногим) и хочу преподать урок этому ребёнку, однако не могу. Не могу. Воспитание – даже отсутствующее – возлагалось всецело на родительские плечи, а потому заслуженные плоды этот малец сорвет самостоятельно. Не скоро.
Предположение о том, что я предсказываю будущее – абсурдно; эта дева недосягаема и чиста. Я лишь наблюдательно взираю на мирских и, делая выводы, распределяю им уготованное и заслуженное.
Предположение о том, что я создаю историю – абсурдно; эта мадонна незнакома и лиха. Я лишь подчиняюсь её правилам и внимаю её виршам.
Предположение о том, что я уже проживал жизнь и помню все мгновения – абсурдно; этот святой чужд и безлик. Я лишь следую данным заповедям и исполняю свой долг.
Меня взрастил Бог Жизни. Единственный, кто зовётся своим истинным именем и на имя это имеет полное право. Единственный, кто не отпускал и не уповал на данные земли. Единственный, кто позволил двум сородичам – Истории и Будущему – прибегнуть к силе и наслать на Мир чуму. Чума эта звалась человечеством, и прискорбнее паразит ещё не встречался вовеки веков. А я…та мера наказания, что карающей рукой ласкает лица приходящих. Через меня пройдёт каждый: никто не укроется от внимательного взгляда и вынесенного приговора Смерти.
Новая Богиня и новая Хозяйка Монастыря отправляет мне письмо, в котором просит покровительства, ведь Бог Смерти – единственный, кому известна вся её история и ведомы дела. Но ответом и вместе с тем отказом (не время!) служит молчание.
Женщина
Проходят месяцы. Надеюсь, не годы? Пантеон успевает смириться с шокирующими новостями, а я успеваю смириться с возлагаемой ныне ответственностью.
В один из ничем не отличающихся друг от друга дней объявляется она. Сумасшедшая подносит своё уставшее тело тяжёлым шагом, и никто не может воспрепятствовать надвигающейся буре: девочка отбивает о закрытые Монастырские ставни и требует встречи с Хозяйкой.
– Госпожа, – обращается она ко мне, когда я распахиваю кабинетную дверь и взглядом велю проходить.
Девочка встаёт напротив рабочего стола (как бы ожидая приёма и слушания) и преспокойно наблюдает за моими тягучими движениями по кабинету. Я открываю окно и, запустив поток удушливого ветра, присматриваюсь к подоспевшей незнакомке. Нежно-розовые волосы едва доходят до плеч, а игривая чёлка едва касается выкрашенных в горчичный бровей; улыбка обкусанных губ – невероятной красоты и дурмана; одежда скромная, но подчёркивающая фигуру: от долгого – вот, что её выдаёт – пути кайму белоснежной юбки облизала рыжая пыль, а гольфы – по той же причине – сползли к щиколоткам.
– До чего ты сладкая, – протягиваю я и вызволяю из ящика стола портсигар. – Зефирная, вся такая тягучая.
Девочка смущённо пятится и утаивает взор ясных глаз в не менее провокационном вырезе рубахи на мне.
– Рассказывай, конфета, – придирчиво улыбаюсь я и, затянувшись, протягиваю сигаретную спицу девочке.
Она прикусывает губу и осторожно тянет руку; я отстраняю сигарету и восклицаю поперёк:
– Ты ведь знаешь, кто я?
– Хозяйка Монастыря, – довольно объявляет девочка. – Разрешите?
Догадливая!
Закладываю острую спицу в прекрасно сложенные губки и ловлю направленный мне в лицо клуб дыма. О, боги…
– Меня зовут Райм, – представляется девочка. – И я пришла к вам на службу, госпожа.
– Самоуверенно, – заключаю я и приглаживаю бедром столешницу; девочка же стоит напротив. – А кто тебя, собственно, звал? Может, ты или твоя семья предлагали тебя в письме, а я его не углядела?
– Я сирота, – спокойно объявляет Райм. – И я пришла к вам из резиденции Бога Жизни.
– Интересно, – причитаю я, закидывая ногу на ногу и очередную сигарету в рот, – ложь из этого – всё или только часть?
Девочка пускает облако и говорит, что моё недоверие к ней оправдано, однако врать или привирать при знакомстве она не хотела вовсе, ибо рассчитывала на счастливое и долгосрочное сотрудничество.
– Я верю, что ты сирота, но не верю, что ты пришла из резиденции Бога Жизни, просто потому что Бога этого нет, не было и быть не может, дело до нас ему нет, а без нужды тебя бы никто не прислал.
Райм сжимает губки и объясняется: она была в числе слуг, что следили за порядком дома и проводимых там вечеров. За некоторую плату девочка составляла приятную компанию важным господам; так скопила на дорогу и ныне желает нести службу мне. Проделанный путь многое говорил о характере и намерениях. Однако можно ли доверять сладкоголосой красавице?
– Хорошо, конфета, но тогда скажи, для чего ты мне в числе послушниц? Думаешь, в Монастыре недостаточно одобренных мной красот?
– Я пришла к вам не за ролью послушницы, – довольно улыбается Райм и протягивает почти дотлевшую сигарету. – Я хочу быть вашей помощницей.
Вздыхаю и смеюсь, а девочка приправляет:
– Вы не разочаруетесь! Вот увидите: я вам понравлюсь.
– Уже.
И румянец в очередной раз щиплет её миловидное личико.
– Тогда скажи, зачем мне помощница?
– У вас много работы, я догадывалась, – говорит Райм. – А увидев Монастырь воочию, лишь убедилась в том. К тому же на одном из последних вечеров я подслушала разговор некоторых Богов: они обсуждали вас, госпожа, и ваши дела – бесконечные и многие. Они говорили, что вы вобрали в себя силу двух богов, а потому и работы у вас столько же. За себя, за бога Солнца и за бога Удовольствий. То правда?
– Тебе виднее, – забавляюсь я и перебираюсь в кресло, указываю: – Садись.
Девочка послушно приземляется на диван.
– Кем ты послана?
– Не понимаю...
– Кто отправил тебя в Монастырь?
– Никто.
– Имя.
– Я решила сама, госпожа.
Девочка убедительно качает головой, на что танцует её розовая грива.
Увы, но с ведением дел, когда на твоей стороне никого нет, обрастаешь синдромом Яна: синдромом вечного преследования и губительных дел извне.
– Конфета, – решаю пригрозить и следом признаюсь: пока девочка вертела головой и велась на флирт, я достала из-под стола стилет. – Такой маленький, но очень острый кинжал, – улыбаюсь новоприбывшей. – С тончайшим клинком, представляешь? И если будешь продолжать мне врать, конфета, клинок этот перережет твоё чудненькое горло и кровью окропит место, на котором ты сидишь. Присмотрись к несходящим с ткани пятнам и убедись в серьёзности моих слов.
Пятен не было, однако девочка и не искала. Лицо её выдало пробежавшее на долю секунды волнение.
– Уяснила, конфета? – спрашиваю я.
– Да, госпожа, – сбито отвечает Райм и в то же мгновение расправляет плечи, меняет испуганный взгляд на отчаянный, требующий прислушаться. – Но это не потребуется. Я говорю правду, Хозяйка: моя служба у вас должна начинатся с неё, ею и продолжатся. Я умру за правду и за Вас.
– Принята, – говорю я.
И отныне Райм посещает съезды и собрания вместе со мной, и отныне присутствует на каждой встрече и с каждой из послушниц, с каждым из послушников ведёт добрые разговоры, мельком нашёптывая мне их содержания. Я возлагаю на Райм традицию организации Шоу, которого не было долгое время. С уходом Ману ушло и данное мероприятие, но сладкое розововолосое чудо осмелилось одарить меня стремлением к движению и возрождению, а не только упадку и самоедству, которыми я была занята.
– Докажи свою преданность, – велю я. – И когда-нибудь я назову тебя Мамочкой, когда-нибудь ты заслужишь имя самой Ману.
