Он наклонился, поднял их. Сложил. Я смотрела, как его руки — те самые, которые только что были на моём теле — аккуратно сворачивают мою одежду. Ту, что пахла Хавеном. Ту, что я носила каждый день, чтобы не забыть, кем я была.
— Что ты делаешь? — мой голос сорвался.
Он не ответил. Закончил складывать, зажал свёрток под мышкой. Посмотрел на меня.
— Молодец, — сказал он. — Я этого и хотел. Можешь носить брюки и рубашку. Но только те, что я тебе дам.
Он поднял мою одежду.
— Эти я забираю. Ты их больше не увидишь.
Он вышел. Дверь закрылась.
Я стояла посреди комнаты. В платье, которое он выбрал. Босая. С дрожащими руками. С пустотой в груди.
Он забрал мою одежду. Мою последнюю связь с Хавеном. С той, кем я была до него.
Я смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как что-то во мне обрывается.
Я ненавидела его. Но хуже было другое.
Когда он смотрел на меня, когда его руки касались моего тела — я не хотела, чтобы он останавливался.
Первую неделю я спала в кресле.
Он не заставлял. Не трогал. Просто ложился в кровать и ждал. Я сидела в кресле, смотрела в темноту, слушала его дыхание. Оно было ровным, спокойным. Он не спал. Я знала.
На восьмую ночь он подошёл ко мне. Поднял на руки. Я забилась, зашипела:
— Отпусти.
Он не отпустил. Положил на постель, лёг рядом, прижал к себе. Моя спина упиралась в его грудь. Его рука легла на мой живот — тяжёлая, горячая. Пальцы не двигались. Просто лежали, сжимая ткань сорочки. Я чувствовала каждый палец, каждый миллиметр его ладони.
— В Хавене ты спала с ним, — сказал он. Голос был спокойным, но в нём чувствовалось что-то острое, ледяное. — С Рейном. Я знаю.
Я замерла.
— Теперь ты спишь со мной.
Его пальцы чуть сжались на моём животе. Не больно. Предупреждающе. Я перестала дышать. Он ждал. Моё тело было напряжено, каждый мускул зажат. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его бёдра сзади, прижатые к моим. Я чувствовала, что он хочет меня. Это было очевидно. Невыносимо.
— Он касался тебя? — спросил он. Голос ровный, но я чувствовала, как напряглись его пальцы.
Я молчала.
Он ждал. Я молчала.
— Не важно, — сказал он. — Теперь ты моя.
Он не убрал руку. Не двинулся дальше. Просто лежал, прижимая меня к себе, и дышал мне в затылок. Его дыхание было ровным. Спокойным. Как будто он мог ждать вечность.
Я лежала не двигаясь. Моё тело горело там, где лежала его рука. Я не могла уснуть. Не могла расслабиться. Не могла заставить себя сказать «нет».
Он не сказал больше ни слова.
Утром я проснулась в его руках. Он не двигался всю ночь. Просто держал меня.
После того утра он не вернулся к разговору о том, чтобы я ложилась с ним сама. Не давил. Не трогал.
Но каждую ночь он брал меня в кровать. Клал руку на живот. Ждал.
Я перестала сопротивляться. Не потому, что сдалась. Просто поняла, что кресло — не победа. Кресло была иллюзией выбора, которую он позволял мне ровно до того момента, когда решал, что достаточно.
На вторую неделю он принёс вино.
Два бокала. Поставил на столик. Я сидела в кресле, смотрела в окно. Он подошёл, опустился на корточки передо мной, как тогда с едой.
— Выпей со мной.
— Нет.
Он взял бокал, отпил. Поставил. Взял второй, поднёс к моим губам. Я сжала их.
Он наклонил бокал. Вино полилось по моим губам, по подбородку, на шею, в ложбинку между грудями. Я дёрнулась, зашипела. Он поставил бокал, наклонился.
Его язык скользнул по моей шее, собирая вино. Медленно. Я перестала дышать. Он провёл языком вниз, до края рубашки. Я чувствовала его дыхание на своей коже, его руки, сжимающие мои бёдра. Моё тело выгнулось дугой, прижимаясь к нему.
Он отстранился. Посмотрел на меня. В его глазах горело что-то дикое, неконтролируемое.
— Помнишь, как пришла ко мне в гараж? — спросил он. Голос низкий, хриплый. — Сказала: «Научи меня убивать».
Я замерла.
— Я тогда не понял, что учу не драться. Я учил тебя не бояться меня.
Он взял бокал, снова поднёс к моим губам. Я выпила. До дна. Он смотрел, как я глотаю, как двигается моё горло, как вздымается грудь. Его рука лежала на моём бедре, тяжёлая, горячая. Я чувствовала каждый его палец.
— Ещё? — спросил он.
Я кивнула. Не знала, о чём прошу. О вине. О нём.
Он усмехнулся. Налил ещё.
Я пила. Бокал за бокалом. Он сидел рядом, наполнял, смотрел, как я пьянею. Мои мысли стали мягкими, границы расплылись. Я смотрела на его руки — те, что держали меня ночами, те, что забрали мою одежду, те, что только что скользили по моему телу. И хотела, чтобы они коснулись меня снова.
— Хватит, — сказал он, когда я потянулась за очередным бокалом.
Он поднял меня на руки. Я не сопротивлялась. Не помнила, когда перестала сопротивляться. Отнес в кровать, уложил, укрыл. Лёг рядом, прижал к себе. Я чувствовала его тепло, его дыхание, его руки на своём животе. Впервые за две недели моё тело расслабилось.
Я засыпала, и последнее, что помнила, — его голос:
— Спи.
Я уснула. Без кошмаров. Без снов. Просто провалилась в темноту и не хотела возвращаться.
Утром я проснулась в его руках. Голова гудела, тело было чужим. Но внутри было спокойно. Впервые с тех пор, как он снял маску.
Он уже не спал. Смотрел на меня. В его глазах не было торжества. Только то, что я не хотела называть.
— В следующий раз, — сказал он, — ты выпьешь со мной без принуждения.
Я не ответила. Не знала, смогу ли.
Ночь за ночью он двигал границы.
Не спеша. Методично. Как учил меня когда-то — не наносить удар, пока не увидишь слабое место. Моё тело было этим слабым местом. Оно помнило его. Оно тянулось к нему. Я ненавидела себя за это. Он видел. Он использовал.
Он ложился рядом, не касаясь. Я чувствовала его дыхание. Чувствовала его тепло. Чувствовала, как моё тело поворачивается к нему во сне, а просыпаясь, я находила его руку на своей талии, на бедре, на спине.
Он не двигался дальше. Ждал.
Прошло ещё несколько дней. Или неделя. Я перестала считать. Время здесь текло иначе — тягуче, вязко, как смола. Каждую ночь он приходил в кровать, ложился рядом, клал руку на мой живот. Каждую ночь я засыпала в его руках. И каждое утро просыпалась там же.
Я перестала сопротивляться этому. Потому что поняла: сопротивление было игрой, в которой он всегда выигрывал.
В ту ночь мне снился Рейн.
Я не помнила, что именно — только его руки, его голос, его смех. Тёплый, спокойный. Я чувствовала себя в безопасности. Впервые за долгое время.
А потом я проснулась.
Кайден лежал надо мной, опершись на локоть. Его лицо было в тени, но я чувствовала его взгляд — тяжёлый, чёрный. Он смотрел на меня так, будто я сделала что-то непростительное.
— Ты сказала его имя, — произнёс он. Голос был спокойным, но в нём чувствовалось что-то острое, ледяное. — Во сне.
Я замерла. Моё сердце колотилось. Я не знала, что сказать. Не знала, что он сделает.
Он наклонился ближе. Его лицо оказалось в сантиметре от моего. Я чувствовала его дыхание на своих губах. Я задержала дыхание.
— Дыши, — сказал он. Спокойно. Равнодушно. Как будто это было не приказом, а просто фактом.
Я выдохнула. Всхлипнула.
— Он был внутри тебя? — спросил он. Голос всё ещё спокойный, но я чувствовала, как напряглись его пальцы на моём плече.
Я закрыла глаза.
— Не отвечай, — сказал он. — Я знаю.
Его рука скользнула под сорочку, на голую кожу. Я перехватила его запястье. Он не сопротивлялся. Просто ждал.
— Он касался тебя здесь? — спросил он.
Его пальцы легли на мой живот. Я молчала.
Он повёл рукой выше, к рёбрам. Я дышала тяжело, часто.
— Здесь?
Я сжала его запястье сильнее. Он не остановился. Его ладонь легла на мою грудь — медленно, тяжело. Я чувствовала, как соски твердеют под его рукой. Я ненавидела себя за это. Он чувствовал это.
— Здесь? — повторил он. Сжал. Моё тело выгнулось, прижимаясь к его ладони, и я не могла это контролировать. Я закусила губу, чтобы не застонать. Он усмехнулся — тихо, одними губами.
Его рука скользнула ниже, по животу, к бедру. Я схватила его за запястье обеими руками. Он не сопротивлялся. Просто ждал.
— А здесь? — спросил он. Его пальцы замерли у края белья.
Я не дышала. Мои пальцы впились в его руку.
— Ты хочешь, чтобы я остановился? — спросил он. Голос ровный, спокойный, но я чувствовала его дыхание — оно стало тяжелее, глубже. Я слышала, как он сглатывает, как его пальцы дрожат от напряжения. — Я сделаю так, как ты скажешь.
Я молчала. В голове билось: скажи «да». скажи «нет».
Он ждал. Его дыхание было прерывистым. Я чувствовала его желание бедром — жёсткое, горячее, неконтролируемое. Он хотел меня. Он едва держал себя в руках.
Он убрал руку. Лёг рядом. Я чувствовала, как его грудь вздымается, как он пытается выровнять дыхание. Его тело было напряжено, как струна.
— В следующий раз ты не будешь молчать, — сказал он. Голос хриплый, срывающийся. — Я подожду. Я умею ждать.
Я лежала, чувствуя его тело рядом, его дыхание, его запах. Моё тело горело. Я хотела, чтобы он коснулся меня. Я хотела, чтобы он ушёл. Я не знала, чего хочу больше.
Проходили недели.
Я перестала спать в кресле. Перестала отворачиваться, когда он ложился рядом. Перестала задерживать дыхание, когда его рука находила мою талию. Я не сдалась. Я просто поняла, что сопротивление не работает. Оно только подталкивает его ближе.
Я решила играть по-другому.
Я улыбалась за завтраком. Кивала на совещаниях. Ела с его рук, когда он кормил меня. Одевалась при нём по утрам. Спала в его кровати, чувствуя его тело рядом.
Он смотрел на меня. Ждал. Не верил.
Я не ждала. Я готовилась.
Каждую ночь, когда он засыпал, я лежала с открытыми глазами и думала. Искала слабое место. Строила план. Он думает, что я сдалась. Пусть думает. Он думает, что моё тело — его союзник. Пусть думает. Он думает, что знает меня. Что моя ненависть — это слабость.
Он ошибается.
Этой ночью он долго лежал рядом, не засыпая. Его пальцы выводили круги на моём животе — медленно, лениво. Я чувствовала, как моё дыхание сбивается, как тело тянется к его руке. Я ненавидела себя за это. Он знал. Он всегда знал.
Он наклонился, его губы коснулись моего плеча. Я замерла.
— Ты так и не сказала ни «да», ни «нет», — прошептал он.
Я молчала.
Он усмехнулся — тихо, одними губами. Убрал руку. Лёг на спину.
— Я подожду.
Через минуту его дыхание выровнялось. Он спал.
Я лежала с открытыми глазами, чувствуя, как его пальцы ещё горят на моей коже. Как моё тело всё ещё ждёт. Как внутри всё кипит от ненависти — к нему, к себе, к этой комнате, к этим ночам, к тому, что я не могу приказать себе не хотеть.
Я закрою глаза. Я смирюсь. Я буду ждать. Но я найду способ выбраться. Я вернусь в Хавен. Увижу своих. Убежусь, что они живы. И только тогда решу, что делать дальше.
А пока — я буду здесь. В его кровати. В его платьях. С его руками на своём теле.
И буду ждать.
Глава 25.
Первые дни после того, как я перестала сопротивляться, я почти ничего не помню. Когда просыпалась, когда засыпала — всё смешалось. Еда, вино, его руки, его дыхание. Я была в тумане. Не пыталась выбраться. Не могла.
А потом туман начал рассеиваться.
Сначала я заметила, что голова перестала гудеть по утрам. Потом — что могу додумать мысль до конца, не теряя её на полпути. Потом — что вечером не валюсь в сон мгновенно, а сижу с открытыми глазами и смотрю в потолок.
Я не понимала, что происходит. Думала, что привыкла. Что тело адаптировалось к новой жизни. Что это я стала сильнее.
Я ошибалась.
На четвёртый или пятый день — я перестала считать — я проснулась и почувствовала, что голова ясная. Не «яснее, чем обычно». Ясная. Как до плена. Как в Хавене.
Я сидела на кровати, вглядываясь в царапины на подоконнике, и пыталась собрать себя заново.
Мысли возвращались медленно, с трудом. Я прокручивала последние дни — или недели? — и натыкалась на пустоту. Почему я не думала о Хавене? Почему не пыталась выбраться раньше? Почему моё тело откликалось на него так, что я теряла волю?
Я вспомнила, как меня клонило в сон после еды. Как вино ударяло в голову слишком быстро, слишком сильно. Как мысли расплывались, стоило мне задуматься о побеге.
И холод пробежал по спине.
Это была не я. Это было что-то в еде. В вине. Он делал меня слабой. Усыплял волю.
Я не знала, что именно, не могла доказать. Но тело помнило. И разум, выбираясь из тумана, наконец-то сложил два и два.
Он подсыпал мне что-то. Всё это время.
Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони.
Он лишил меня выбора. Он сделал меня послушной. Он заставил меня хотеть его, потому что в тумане я не понимала, чего хочу на самом деле.
Я ненавидела его.
Но хуже было другое.
Я ждала, что сейчас, когда туман рассеялся, ненависть выжжет всё остальное. Что я перестану думать о его руках, о его губах, о том, как его пальцы двигались по моему телу. Что я смогу приказать себе забыть, как моё тело выгибалось под ним, как я хотела, чтобы он не останавливался.
Я ждала.
Ничего не случилось.
Я помнила всё. Каждое прикосновение. Каждый взгляд. Каждый раз, когда его дыхание сбивалось, а пальцы дрожали от напряжения. Я помнила, как моё тело горело под его руками. Как я засыпала в его объятиях и просыпалась там же.
И это не исчезло.
Я сидела на кровати, сжимая простыни, и чувствовала, как внутри меня смешиваются ненависть и желание. Чистая, белая, всепоглощающая ненависть к тому, что он сделал. И желание — грязное, стыдное, невыносимое — которое не ушло вместе с туманом.
Я ненавидела его. Я хотела его. Я не знала, что хуже.
В тот день он пришёл, как обычно. Сел в кресло, развернул карты. Я сидела на кровати, смотрела на него.
Он поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — я не успела понять что.
— Ты выглядишь иначе, — сказал он.
— Да неужели, — ответила я. Голос был ровным, спокойным.
Он замер на секунду. Я не отвела взгляда. Потом он усмехнулся — коротко, одними губами — и вернулся к картам.
Я смотрела на его руки. Те самые, которые держали меня ночами. Которые забрали мою одежду. Которые скользили по моему телу, пока я не могла сопротивляться.
Он чувствовал мой взгляд. Я знала. Но не поднимал головы.
Дни шли. Туман не возвращался.
Я больше не проваливалась в сон после еды. Не теряла мысль на полпути. Могла думать о Хавене, о Рейне, о своих людях — и эти мысли не расплывались, как раньше. Они были острыми, болезненными, живыми.
Я не знала, что с ними. Не знала, живы ли они. Где Рейн. Что стало с Хавеном. Каждую ночь я лежала неподвижно, чувствуя его дыхание на своей шее, его руку на своём животе. Ждала, когда он уснёт. А потом, в темноте, с открытыми глазами, прокручивала в голове последние минуты перед пленом: как нас зажали в штольне, как убивали моих людей, как меня ударили прикладом, и всё погасло.
А потом я очнулась здесь. В его комнате. В его кровати.
Я не знала, сколько их пытали. Не знала, где они сейчас. Не знала, есть ли они вообще.
Я должна была узнать.
Я стала вести себя иначе.
Раньше я просто присутствовала — на совещаниях, в столовой, в коридорах. Он водил меня под руку, представлял как «свою жену», а я молчала, кивала, делала лицо пустым. Теперь я слушала.
