Моё упорство перестало его раздражать. Оно начало вызывать у него уважение. Иногда, после удачно выполненного приёма, в углу его рта дрожала тень того, что можно было бы назвать улыбкой. Это было ценнее любой похвалы.
Его прикосновения изменились. Сначала он поправлял меня жёсткой хваткой, как манекен. Теперь его пальцы, выравнивающие мой локоть или поправляющие захват, задерживались на долю секунды дольше необходимого. От этого на коже оставалось не больное пятно, а странное, тлеющее тепло. В тесном пространстве гаража мы постоянно оказывались в сантиметрах друг от друга. Я чувствовала тепло его тела сквозь мою пропотевшую майку, слышала его ровное дыхание у своего уха, когда он показывал бросок сзади, почти обнимая. Воздух между нами становился густым, наэлектризованным. Мы научились читать язык мышц друг друга — микродрожь перед ударом, напряжение в плече перед захватом. Это знание было опаснее любого оружия. Оно стирало границу между учеником и учителем, между тюремщиком и пленником. Мы становились одним механизмом, и этот механизм работал безупречно только когда мы были вместе.
Я росла. Не только физически. Я росла в его глазах. Из «девчонки» я стала «Оливией». А потом просто «Лив» в те редкие моменты, когда он сбивался и называл меня так по привычке, зародившейся в нашем общем, скрытом от всех мире.
Именно тогда я решила: хватит прятаться за стенами. Пора стать той, кто эти стены защищает — или хотя бы имеет право их покидать.
Я заполнила заявку в Добытчики и пошла к Рику.
Сержант Рик принимал заявки в Добытчики. Маленькая комнатка у южных ворот, вечно пропахшая машинным маслом и табаком. Он мельком глянул на мой листок, потом на меня. Усмехнулся — не зло, скорее устало.
— Девушка, — сказал он, будто это само по себе объясняло всё. — В Добытчики, значит. Ты хоть знаешь, сколько таких заявок я выбрасываю?
— Знаю.
— Тогда знай и другое. — Он подвинул ко мне листок обратно. — Без рекомендации кого-то из Совета даже не суйся. Маркус, Грот, Кайден... кто-то из них должен поставить подпись, что ты не сломаешься в первом же рейде. Придёшь с такой — поговорим.
Я взяла заявку. Бумага обжигала пальцы.
— А если... если никто не подпишет?
Рик пожал плечами с абсолютным равнодушием человека, который видел сотни таких разговоров:
— Значит, не судьба. Работай на кухне, как все.
Я вышла от него и долго стояла в тени склада, глядя на серый листок. Маркус? Невозможно. Он видит во мне только «единицу 47-Б». Грот? Он даже имени моего не знает. А если и узнает — пошлёт туда же, на кухню, к маме.
Оставался только Кайден.
Тот, кто два года тайно учил меня драться. Тот, кто знает, на что я способна. И тот, кто никогда в жизни не подпишет мне дорогу за стену.
Я сжала бумагу в кулаке и пошла к гаражу. Просто чтобы услышать отказ в лицо. Просто чтобы... я не знала зачем. Ноги сами несли.
А в голове уже зрела мысль, от которой хотелось выть. Единственный рычаг. Наша тайна. Если он откажет...
Я толкнула дверь.
— Я хочу в Добытчики.
В гараже повисла тишина, настолько густая, что в ней зазвенело в ушах. Кайден не шелохнулся, лишь его взгляд, только что мягкий и уставший, стал острым, как скальпель.
— Что? — это было не слово, а короткий, холодный выдох.
— Ты слышал. Я подала заявку. Хочу, чтобы ты её подписал.
— Ты не знаешь, о чём просишь, — его голос был низким, ровным, но в нём дрожала стальная струна. — Это не игра, Оливия. Это не спарринг.
— Я знаю! — выпалила я, и в моём голосе зазвенела та самая «прямая ярость», которой он когда-то завидовал. — Я знаю каждый приём, каждую уловку! Ты сам меня научил! Я готова!
— Готова?! — он резко шагнул ко мне, и его тень накрыла меня целиком. — Готова к чему? К первому же выстрелу в спину от какого-нибудь перепуганного новичка? К тому, чтобы тебя растерзали хрипящие, пока ты будешь искать в памяти правильный бросок? Ты готова видеть, как люди, с которыми ты завтракала, размазаны по стенам?!
В его глазах не было гнева. Там бушевал настоящий, неприкрытый ужас. Он видел это. Яростно, в деталях. И этот его страх обжёг меня.
— Ты же говорил: «Выбирай, кем будешь: живым или мёртвым». Я выбираю быть живой! Не здесь, в четырёх стенах, а там!
— Чтобы быть живой ТАМ, нужно перестать быть человеком ЗДЕСЬ! — он схватил меня за плечи, его пальцы впились в ткань, почти касаясь кожи. — Ты думаешь, я учил тебя жить? Я учил тебя не умирать! Это разные вещи! Твоё место — в охране периметра. Ты будешь в безопасности, ты будешь...
— В клетке? — перебила я, и голос мой сорвался. — Всю жизнь? Всю жизнь ждать, когда кто-то решит, что я достаточно сильна? Или достаточно бесполезна, чтобы выбросить за стену, как ту старуху? Это не жизнь, Кайден! Это ожидание смерти!
Он отшатнулся, будто я плеснула ему в лицо кислотой. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — стыд? Признание? — но тут же погасло, задавленное холодной яростью.
— Ты ребёнок, — прошипел он. — Ребёнок, который играет в войнушку, не понимая, что пули настоящие. Твоя «жизнь», о которой ты кричишь, продлится один-два выхода. Если повезёт.
— Это мой выбор! — вскрикнула я, чувствуя, как слёзы подступают от бессилия. — Ты дал мне силу! Дай теперь и право ей распорядиться!
— Я дал тебе силу, чтобы ты защищалась! Чтобы выжила! А не для того, чтобы ты рвалась на передовую искать приключений! — его лицо исказила гримаса, в которой было что-то почти отчаянное. — Я не для того... столько времени... не для того, чтобы ты...
Он замолчал, стиснув зубы до хруста. И в этой незаконченной фразе я вдруг осознала всю глубину его предательства по отношению к системе отца. Он вложил в меня не просто навыки. Он вложил кусок той самой похороненной человечности, о которой говорил. И моё требование было для него равносильно приказу вывести эту хрупкую, воскрешённую часть себя под огонь.
Мне стало страшно. Не его гнева — а того, что я сейчас разрушу. Но отступать было поздно. Гордость и ярость гнали меня вперёд.
— Если ты не подпишешь, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим, ледяным, как научил он, — я снова пойду к Рику. Расскажу, где и у кого тренировалась все эти два года. Как думаешь, что скажет твой отец? О твоей... самостоятельности?
Это был удар ниже пояса. Подлый, детский удар, который могла нанести только обиженная девочка. Но он сработал.
Кайден замер. Кажется, он даже перестал дышать. В его глазах не осталось ни гнева, ни страха. Там была пустота. Та самая, из-под которой иногда проглядывала боль. Он смотрел на меня, будто видел впервые. Видел не упрямую ученицу, а врага, который нашёл его единственную, тщательно замаскированную ахиллесову пяту и без колебаний вонзил в неё нож.
— То, что было между нами... — он не договорил, сглотнул. — Ты используешь это как оружие. Против меня.
В его голосе не было упрёка. Была констатация чудовищного факта. Я не просто угрожала ему. Я оскверняла наш гараж, наше молчаливое перемирие, те редкие моменты понимания. Я превращала это в разменную монету.
— Ты сделал из меня оружие, — холодно бросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком. — Не жалуйся, если оно развернётся против тебя.
Я стояла, сжимая заявку в кулаке. Бумага уже успела пропитаться потом, края истончились и мялись от моих пальцев.
Он шагнул ко мне. Резко, не спрашивая, выхватил лист. На секунду наши пальцы соприкоснулись — его холодные, мои горячие. Он дёрнулся, будто обжёгся.
Развернулся, подошёл к столу, бросил заявку на ржавую поверхность. Взял ручку. Его движения были механическими, лишёнными какой-либо энергии. Он не смотрел на меня.
— Хорошо, — сказал он так, будто выносил приговор самому себе. — Ты хочешь быть солдатом? Будь. Ты хочешь видеть настоящую войну? Увидишь.
Он поставил на бумаге резкую, рвущую подпись. И вывел рядом одно слово: «ДОПУСТИТЬ». Ручка вдавилась так глубоко, что чернила проступили на обратной стороне тёмными, вздувшимися буквами. Бумага выдержала. Чудом. Или просто не посмела порваться.
Он бросил ручку на стол. Звук был негромким, но финальным.
— Уроки окончены, — сказал Кайден, всё ещё глядя в пустоту за моей спиной. Его голос был пустым, выгоревшим. В нём не осталось ничего от того человека, что завидовал моей ярости. — С завтрашнего дня ты в распоряжении сержанта Рика. Не приходи сюда больше.
Он повернулся и вышел из гаража, не оглянувшись. Дверь захлопнулась с тихим, окончательным стуком.
Я осталась одна посреди нашего секретного мира, который только что убила собственными руками. В ушах гудело от адреналина, а в груди сосала ледяная пустота. Я добилась своего. Я вырвала у него разрешение. Но победа пахла не свободой, а пеплом.
Мой взгляд упал на стол. На заявку. Подпись. Прочерченное с такой силой слово «ДОПУСТИТЬ», что бумага под ним вздулась влажными волдырями от чернил, но не порвалась. Я подошла, взяла лист. Он был тёплым в месте, где лежала его рука. Я аккуратно сложила бумагу вдвое, спрятала за пояс, под свитер. Мой пропуск. Моё клеймо. Моё предательство.
Наши тайные уроки закончились. Начиналась настоящая война. И в своём первом же сражении я не просто проиграла. Я научилась стрелять по своим.
Центр подготовки Добытчиков был полной противоположностью нашего гаража. Не тайна и тишина, а шум, пот и безликая дисциплина. Большой ангар, переоборудованный в тренировочный зал, где два десятка новобранцев под крики инструкторов отрабатывали приёмы на изношенных манекенах.
Здесь не было места индивидуальному подходу. Была система. Система, которая ломала волю, чтобы вылепить послушного солдата. Нас гоняли до изнеможения на полосе препятствий, заставляли часами чистить одно и то же оружие, учили хором повторять устав Фортиса. Инструктор, угрюмый детина по имени Грэм, ходил между рядами и орал:
— Вы — инструмент! Ваша воля — это воля командира! Ваша жизнь принадлежит Фортису! Не хотите быть солдатом — будете разнорабочим. Не хотите разнорабочим — станете статистикой.
Я выживала здесь благодаря гаражу. Те приёмы, которые Кайден вбивал в меня месяцами, здесь преподавали ускоренно и грубо. Моё тело уже знало, что делать. Когда Грэм заставил нас отрабатывать захваты, я автоматически ушла в болевой, как учил Кайден.
— Откуда ты это знаешь? — остановился он, уставившись на меня.
— Страх — хороший учитель. Быстрее любого инструктора, — соврала я, глядя ему прямо в глаза.
Он хмыкнул, не поверив, но и не стал допытываться. С тех пор ко мне относились с подозрительным уважением. Я была не самой сильной, но самой предсказуемо эффективной. Я не задавала вопросов. Я выполняла. В системе ценностей Центра это было лучшее качество.
Но настоящий, неизгладимый урок системы преподали мне не в ангаре.
В один из дней, когда мы возвращались с полосы, на внутреннем дворе Фортиса собралась толпа. В центре стоял пожилой мужчина, бывший инженер Элиас. Когда-то он проектировал дренажные системы — теперь таскал ящики на складе. Руки тряслись, спина согнута, но взгляд всё ещё цеплялся за что-то, чего у него уже не было.
Он дрожал, прижимая к груди единственное яблоко. Перед ним высился охранник склада, а рядом, с каменным лицом, наблюдал сержант Грот.
— Хищение, — ухмыльнулся охранник, вырывая фрукт из слабых рук старика. — Со склада. Продовольствие подлежит учёту. Самовольное присвоение — воровство.
Я смотрела на яблоко в руке охранника. Таких ящиков на складе — десятки. Для солдат, для администрации, для «нужных». А для таких, как Элиас, — пайка и очередь. Одно яблоко из тысячи. О чём он думал, когда брал его? Может, хотел отнести больному соседу. Может, просто не выдержал — захотел хоть раз в жизни съесть что-то сладкое не по расписанию. А может, уже не думал вовсе — просто рука сама потянулась.
Грот сделал шаг вперёд. — За воровство — ударная трудовая повинность. Неделя на очистке дренажных коллекторов.
Коллекторы. Это был смертный приговор. Грязная, ледяная вода, ядовитые испарения. Оттуда возвращались кашляющими инвалидами или не возвращались вовсе. Толпа молчала. Никто не двинулся. Я тоже застыла, чувствуя, как по спине бегут мурашки от бессилия.
И тут я увидела его. Кайден стоял в тени арки, наблюдая. Его лицо было бесстрастным, как маска. Я поймала его взгляд. Всего на долю секунды. В его глазах не было ни одобрения, ни гнева. Там была пустота. Та самая ледяная пустота, которой он учил меня в гараже. Он смотрел и не вмешивался. Это была система в действии, и он был её частью. Не палачом, но молчаливым соучастником, гарантом её неумолимой логики.
Грот грубо поволок Элиаса прочь. Я осталась стоять, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. В горле стоял ком. Это был не просто акт жестокости. Это был ритуал. Уничтожение человечности как акта веры. С этого дня я поняла: здесь ломали не тела. Здесь выжигали душу. И Кайден, мой учитель, был гарантом того, что правила работают.
Проход через Центр стал для меня игрой на выживание в двух измерениях: физическом и моральном. Но меня ждал третий, самый важный тест — настоящий.
Через три месяца нас, обезличенных до винтиков, выпустили за стену на первую учебную вылазку. Рик, наш командир, был суров, но справедлив. Моя задача была проста: нести дополнительный боезапас, следить за тылом и не отсвечивать.
Я не отсвечивала. Я впитывала всё. И когда на нашем пути возникли три «бродяги», я не запаниковала. Я применила урок не Центра, а гаража: осознанность. Отступила, освободив линию огня, и прикрыла фланг, пока Рик с напарником быстро и бесшумно с ними разобрались.
— Неплохо, новичок, — буркнул он после, вытирая клинок. — Голова на плечах работает.
Это была победа. Моя победа. Выкованная в гараже, а не в ангаре. И я жаждала лишь одного — чтобы это увидел он.
Награда за «голову на плечах» пришла не в виде похвалы от Кайдена, а куда более осязаемая. На следующее утро, ещё до развода, к нашему бараку подошёл сержант Грот с двумя солдатами и связкой ключей.
— Оливия, Шерил. По решению командования. С вещами — за мной.
Мать схватила меня за руку, в её глазах мелькнул животный страх — мы обе подумали о коллекторах, о наказании. Но Грот, заметив это, буркнул:
— Не дёргайтесь. Вам выделяют жилплощадь. За заслуги.
Он повёл нас через плац, мимо длинных общежитий, к восточной стене, где стоял ряд аккуратных, будто игрушечных, каменных домиков. Они явно были построены или отремонтированы уже после Катастрофы. Грот остановился у одного, с зелёной дверью и крошечным, заросшим чертополохом палисадником.
— Ваш. Ключ. Площадь — пятьдесят квадратов. Печное отопление, вода подведена, душевая кабина с угольным котлом. Осмотритесь. Завтра с утра — на работу по расписанию.
Он развернулся и ушёл, оставив нас с матерью стоять на пороге. Мы вошли внутрь.
Тишина. Не та гулкая, казарменная тишина, полная чужих дыханий и шёпота, а плотная, глухая, наша. Гостиная. Небольшая, но с настоящим деревянным полом и даже камином — не печуркой, а камином с полкой. Две узкие двери вели в спальни — крошечные, но каждая со своим окном. И — я не поверила своим глазам — отдельная ванная комната. Не дыра в полу за занавеской в конце коридора, а комната с унитазом, раковиной и той самой душевой кабиной.
Его прикосновения изменились. Сначала он поправлял меня жёсткой хваткой, как манекен. Теперь его пальцы, выравнивающие мой локоть или поправляющие захват, задерживались на долю секунды дольше необходимого. От этого на коже оставалось не больное пятно, а странное, тлеющее тепло. В тесном пространстве гаража мы постоянно оказывались в сантиметрах друг от друга. Я чувствовала тепло его тела сквозь мою пропотевшую майку, слышала его ровное дыхание у своего уха, когда он показывал бросок сзади, почти обнимая. Воздух между нами становился густым, наэлектризованным. Мы научились читать язык мышц друг друга — микродрожь перед ударом, напряжение в плече перед захватом. Это знание было опаснее любого оружия. Оно стирало границу между учеником и учителем, между тюремщиком и пленником. Мы становились одним механизмом, и этот механизм работал безупречно только когда мы были вместе.
Я росла. Не только физически. Я росла в его глазах. Из «девчонки» я стала «Оливией». А потом просто «Лив» в те редкие моменты, когда он сбивался и называл меня так по привычке, зародившейся в нашем общем, скрытом от всех мире.
Именно тогда я решила: хватит прятаться за стенами. Пора стать той, кто эти стены защищает — или хотя бы имеет право их покидать.
Я заполнила заявку в Добытчики и пошла к Рику.
Сержант Рик принимал заявки в Добытчики. Маленькая комнатка у южных ворот, вечно пропахшая машинным маслом и табаком. Он мельком глянул на мой листок, потом на меня. Усмехнулся — не зло, скорее устало.
— Девушка, — сказал он, будто это само по себе объясняло всё. — В Добытчики, значит. Ты хоть знаешь, сколько таких заявок я выбрасываю?
— Знаю.
— Тогда знай и другое. — Он подвинул ко мне листок обратно. — Без рекомендации кого-то из Совета даже не суйся. Маркус, Грот, Кайден... кто-то из них должен поставить подпись, что ты не сломаешься в первом же рейде. Придёшь с такой — поговорим.
Я взяла заявку. Бумага обжигала пальцы.
— А если... если никто не подпишет?
Рик пожал плечами с абсолютным равнодушием человека, который видел сотни таких разговоров:
— Значит, не судьба. Работай на кухне, как все.
Я вышла от него и долго стояла в тени склада, глядя на серый листок. Маркус? Невозможно. Он видит во мне только «единицу 47-Б». Грот? Он даже имени моего не знает. А если и узнает — пошлёт туда же, на кухню, к маме.
Оставался только Кайден.
Тот, кто два года тайно учил меня драться. Тот, кто знает, на что я способна. И тот, кто никогда в жизни не подпишет мне дорогу за стену.
Я сжала бумагу в кулаке и пошла к гаражу. Просто чтобы услышать отказ в лицо. Просто чтобы... я не знала зачем. Ноги сами несли.
А в голове уже зрела мысль, от которой хотелось выть. Единственный рычаг. Наша тайна. Если он откажет...
Я толкнула дверь.
— Я хочу в Добытчики.
В гараже повисла тишина, настолько густая, что в ней зазвенело в ушах. Кайден не шелохнулся, лишь его взгляд, только что мягкий и уставший, стал острым, как скальпель.
— Что? — это было не слово, а короткий, холодный выдох.
— Ты слышал. Я подала заявку. Хочу, чтобы ты её подписал.
— Ты не знаешь, о чём просишь, — его голос был низким, ровным, но в нём дрожала стальная струна. — Это не игра, Оливия. Это не спарринг.
— Я знаю! — выпалила я, и в моём голосе зазвенела та самая «прямая ярость», которой он когда-то завидовал. — Я знаю каждый приём, каждую уловку! Ты сам меня научил! Я готова!
— Готова?! — он резко шагнул ко мне, и его тень накрыла меня целиком. — Готова к чему? К первому же выстрелу в спину от какого-нибудь перепуганного новичка? К тому, чтобы тебя растерзали хрипящие, пока ты будешь искать в памяти правильный бросок? Ты готова видеть, как люди, с которыми ты завтракала, размазаны по стенам?!
В его глазах не было гнева. Там бушевал настоящий, неприкрытый ужас. Он видел это. Яростно, в деталях. И этот его страх обжёг меня.
— Ты же говорил: «Выбирай, кем будешь: живым или мёртвым». Я выбираю быть живой! Не здесь, в четырёх стенах, а там!
— Чтобы быть живой ТАМ, нужно перестать быть человеком ЗДЕСЬ! — он схватил меня за плечи, его пальцы впились в ткань, почти касаясь кожи. — Ты думаешь, я учил тебя жить? Я учил тебя не умирать! Это разные вещи! Твоё место — в охране периметра. Ты будешь в безопасности, ты будешь...
— В клетке? — перебила я, и голос мой сорвался. — Всю жизнь? Всю жизнь ждать, когда кто-то решит, что я достаточно сильна? Или достаточно бесполезна, чтобы выбросить за стену, как ту старуху? Это не жизнь, Кайден! Это ожидание смерти!
Он отшатнулся, будто я плеснула ему в лицо кислотой. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — стыд? Признание? — но тут же погасло, задавленное холодной яростью.
— Ты ребёнок, — прошипел он. — Ребёнок, который играет в войнушку, не понимая, что пули настоящие. Твоя «жизнь», о которой ты кричишь, продлится один-два выхода. Если повезёт.
— Это мой выбор! — вскрикнула я, чувствуя, как слёзы подступают от бессилия. — Ты дал мне силу! Дай теперь и право ей распорядиться!
— Я дал тебе силу, чтобы ты защищалась! Чтобы выжила! А не для того, чтобы ты рвалась на передовую искать приключений! — его лицо исказила гримаса, в которой было что-то почти отчаянное. — Я не для того... столько времени... не для того, чтобы ты...
Он замолчал, стиснув зубы до хруста. И в этой незаконченной фразе я вдруг осознала всю глубину его предательства по отношению к системе отца. Он вложил в меня не просто навыки. Он вложил кусок той самой похороненной человечности, о которой говорил. И моё требование было для него равносильно приказу вывести эту хрупкую, воскрешённую часть себя под огонь.
Мне стало страшно. Не его гнева — а того, что я сейчас разрушу. Но отступать было поздно. Гордость и ярость гнали меня вперёд.
— Если ты не подпишешь, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим, ледяным, как научил он, — я снова пойду к Рику. Расскажу, где и у кого тренировалась все эти два года. Как думаешь, что скажет твой отец? О твоей... самостоятельности?
Это был удар ниже пояса. Подлый, детский удар, который могла нанести только обиженная девочка. Но он сработал.
Кайден замер. Кажется, он даже перестал дышать. В его глазах не осталось ни гнева, ни страха. Там была пустота. Та самая, из-под которой иногда проглядывала боль. Он смотрел на меня, будто видел впервые. Видел не упрямую ученицу, а врага, который нашёл его единственную, тщательно замаскированную ахиллесову пяту и без колебаний вонзил в неё нож.
— То, что было между нами... — он не договорил, сглотнул. — Ты используешь это как оружие. Против меня.
В его голосе не было упрёка. Была констатация чудовищного факта. Я не просто угрожала ему. Я оскверняла наш гараж, наше молчаливое перемирие, те редкие моменты понимания. Я превращала это в разменную монету.
— Ты сделал из меня оружие, — холодно бросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком. — Не жалуйся, если оно развернётся против тебя.
Я стояла, сжимая заявку в кулаке. Бумага уже успела пропитаться потом, края истончились и мялись от моих пальцев.
Он шагнул ко мне. Резко, не спрашивая, выхватил лист. На секунду наши пальцы соприкоснулись — его холодные, мои горячие. Он дёрнулся, будто обжёгся.
Развернулся, подошёл к столу, бросил заявку на ржавую поверхность. Взял ручку. Его движения были механическими, лишёнными какой-либо энергии. Он не смотрел на меня.
— Хорошо, — сказал он так, будто выносил приговор самому себе. — Ты хочешь быть солдатом? Будь. Ты хочешь видеть настоящую войну? Увидишь.
Он поставил на бумаге резкую, рвущую подпись. И вывел рядом одно слово: «ДОПУСТИТЬ». Ручка вдавилась так глубоко, что чернила проступили на обратной стороне тёмными, вздувшимися буквами. Бумага выдержала. Чудом. Или просто не посмела порваться.
Он бросил ручку на стол. Звук был негромким, но финальным.
— Уроки окончены, — сказал Кайден, всё ещё глядя в пустоту за моей спиной. Его голос был пустым, выгоревшим. В нём не осталось ничего от того человека, что завидовал моей ярости. — С завтрашнего дня ты в распоряжении сержанта Рика. Не приходи сюда больше.
Он повернулся и вышел из гаража, не оглянувшись. Дверь захлопнулась с тихим, окончательным стуком.
Я осталась одна посреди нашего секретного мира, который только что убила собственными руками. В ушах гудело от адреналина, а в груди сосала ледяная пустота. Я добилась своего. Я вырвала у него разрешение. Но победа пахла не свободой, а пеплом.
Мой взгляд упал на стол. На заявку. Подпись. Прочерченное с такой силой слово «ДОПУСТИТЬ», что бумага под ним вздулась влажными волдырями от чернил, но не порвалась. Я подошла, взяла лист. Он был тёплым в месте, где лежала его рука. Я аккуратно сложила бумагу вдвое, спрятала за пояс, под свитер. Мой пропуск. Моё клеймо. Моё предательство.
Наши тайные уроки закончились. Начиналась настоящая война. И в своём первом же сражении я не просто проиграла. Я научилась стрелять по своим.
Глава 4.
Центр подготовки Добытчиков был полной противоположностью нашего гаража. Не тайна и тишина, а шум, пот и безликая дисциплина. Большой ангар, переоборудованный в тренировочный зал, где два десятка новобранцев под крики инструкторов отрабатывали приёмы на изношенных манекенах.
Здесь не было места индивидуальному подходу. Была система. Система, которая ломала волю, чтобы вылепить послушного солдата. Нас гоняли до изнеможения на полосе препятствий, заставляли часами чистить одно и то же оружие, учили хором повторять устав Фортиса. Инструктор, угрюмый детина по имени Грэм, ходил между рядами и орал:
— Вы — инструмент! Ваша воля — это воля командира! Ваша жизнь принадлежит Фортису! Не хотите быть солдатом — будете разнорабочим. Не хотите разнорабочим — станете статистикой.
Я выживала здесь благодаря гаражу. Те приёмы, которые Кайден вбивал в меня месяцами, здесь преподавали ускоренно и грубо. Моё тело уже знало, что делать. Когда Грэм заставил нас отрабатывать захваты, я автоматически ушла в болевой, как учил Кайден.
— Откуда ты это знаешь? — остановился он, уставившись на меня.
— Страх — хороший учитель. Быстрее любого инструктора, — соврала я, глядя ему прямо в глаза.
Он хмыкнул, не поверив, но и не стал допытываться. С тех пор ко мне относились с подозрительным уважением. Я была не самой сильной, но самой предсказуемо эффективной. Я не задавала вопросов. Я выполняла. В системе ценностей Центра это было лучшее качество.
Но настоящий, неизгладимый урок системы преподали мне не в ангаре.
В один из дней, когда мы возвращались с полосы, на внутреннем дворе Фортиса собралась толпа. В центре стоял пожилой мужчина, бывший инженер Элиас. Когда-то он проектировал дренажные системы — теперь таскал ящики на складе. Руки тряслись, спина согнута, но взгляд всё ещё цеплялся за что-то, чего у него уже не было.
Он дрожал, прижимая к груди единственное яблоко. Перед ним высился охранник склада, а рядом, с каменным лицом, наблюдал сержант Грот.
— Хищение, — ухмыльнулся охранник, вырывая фрукт из слабых рук старика. — Со склада. Продовольствие подлежит учёту. Самовольное присвоение — воровство.
Я смотрела на яблоко в руке охранника. Таких ящиков на складе — десятки. Для солдат, для администрации, для «нужных». А для таких, как Элиас, — пайка и очередь. Одно яблоко из тысячи. О чём он думал, когда брал его? Может, хотел отнести больному соседу. Может, просто не выдержал — захотел хоть раз в жизни съесть что-то сладкое не по расписанию. А может, уже не думал вовсе — просто рука сама потянулась.
Грот сделал шаг вперёд. — За воровство — ударная трудовая повинность. Неделя на очистке дренажных коллекторов.
Коллекторы. Это был смертный приговор. Грязная, ледяная вода, ядовитые испарения. Оттуда возвращались кашляющими инвалидами или не возвращались вовсе. Толпа молчала. Никто не двинулся. Я тоже застыла, чувствуя, как по спине бегут мурашки от бессилия.
И тут я увидела его. Кайден стоял в тени арки, наблюдая. Его лицо было бесстрастным, как маска. Я поймала его взгляд. Всего на долю секунды. В его глазах не было ни одобрения, ни гнева. Там была пустота. Та самая ледяная пустота, которой он учил меня в гараже. Он смотрел и не вмешивался. Это была система в действии, и он был её частью. Не палачом, но молчаливым соучастником, гарантом её неумолимой логики.
Грот грубо поволок Элиаса прочь. Я осталась стоять, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. В горле стоял ком. Это был не просто акт жестокости. Это был ритуал. Уничтожение человечности как акта веры. С этого дня я поняла: здесь ломали не тела. Здесь выжигали душу. И Кайден, мой учитель, был гарантом того, что правила работают.
Проход через Центр стал для меня игрой на выживание в двух измерениях: физическом и моральном. Но меня ждал третий, самый важный тест — настоящий.
Через три месяца нас, обезличенных до винтиков, выпустили за стену на первую учебную вылазку. Рик, наш командир, был суров, но справедлив. Моя задача была проста: нести дополнительный боезапас, следить за тылом и не отсвечивать.
Я не отсвечивала. Я впитывала всё. И когда на нашем пути возникли три «бродяги», я не запаниковала. Я применила урок не Центра, а гаража: осознанность. Отступила, освободив линию огня, и прикрыла фланг, пока Рик с напарником быстро и бесшумно с ними разобрались.
— Неплохо, новичок, — буркнул он после, вытирая клинок. — Голова на плечах работает.
Это была победа. Моя победа. Выкованная в гараже, а не в ангаре. И я жаждала лишь одного — чтобы это увидел он.
Награда за «голову на плечах» пришла не в виде похвалы от Кайдена, а куда более осязаемая. На следующее утро, ещё до развода, к нашему бараку подошёл сержант Грот с двумя солдатами и связкой ключей.
— Оливия, Шерил. По решению командования. С вещами — за мной.
Мать схватила меня за руку, в её глазах мелькнул животный страх — мы обе подумали о коллекторах, о наказании. Но Грот, заметив это, буркнул:
— Не дёргайтесь. Вам выделяют жилплощадь. За заслуги.
Он повёл нас через плац, мимо длинных общежитий, к восточной стене, где стоял ряд аккуратных, будто игрушечных, каменных домиков. Они явно были построены или отремонтированы уже после Катастрофы. Грот остановился у одного, с зелёной дверью и крошечным, заросшим чертополохом палисадником.
— Ваш. Ключ. Площадь — пятьдесят квадратов. Печное отопление, вода подведена, душевая кабина с угольным котлом. Осмотритесь. Завтра с утра — на работу по расписанию.
Он развернулся и ушёл, оставив нас с матерью стоять на пороге. Мы вошли внутрь.
Тишина. Не та гулкая, казарменная тишина, полная чужих дыханий и шёпота, а плотная, глухая, наша. Гостиная. Небольшая, но с настоящим деревянным полом и даже камином — не печуркой, а камином с полкой. Две узкие двери вели в спальни — крошечные, но каждая со своим окном. И — я не поверила своим глазам — отдельная ванная комната. Не дыра в полу за занавеской в конце коридора, а комната с унитазом, раковиной и той самой душевой кабиной.
