— Генри бы это понравилось, — сказала я.
— Генри бы сказал, что мы ленимся, — усмехнулась Тереза.
Я тоже усмехнулась. Помолчала.
— Скучаешь по нему? — спросила я.
— Иногда, — сказала Тереза. — А ты?
— Тоже.
Мы остановились у главного корпуса. Я посмотрела на камни.
— Гай. Мэтт. Генри, — сказала я. — Все они здесь.
— Все они там, — Тереза показала на небо. — А мы здесь. И пока мы живы — они не ушли.
Она посмотрела на меня.
— Ты счастлива, Оливия?
— Не знаю, — сказала я. — Но я жива. И он жив. Этого хватает.
Тереза кивнула. Не стала спрашивать, кто «он». И так знала.
Фортис
Через несколько дней после битвы, когда дым рассеялся и первых убитых похоронили, я стояла у стены, смотрела на разбитые укрепления.
Кайден подошёл сзади, встал рядом.
— Сколько ещё восстанавливать? — спросила я.
— Месяцы, — сказал он. — Может, год.
— Много работы.
— Да.
Он не сказал «мы справимся». Не сказал «будет легче». Сказал просто — «да». Этого было достаточно.
Мы работали. Вместе. С раннего утра до позднего вечера. Разбирали завалы, хоронили погибших, чинили стены. Люди смотрели на нас по-новому. Не как на врагов. Как на тех, кто ведёт.
А по вечерам, когда солнце садилось и на стенах зажигали факелы, мы оставались вдвоём. Садились на камни, смотрели в темноту. Разговаривали. О прошлом, о будущем, о том, что никогда не рассказывали раньше.
Он рассказал, как в детстве боялся отца. Как прятался в гараже с щенком. Как впервые увидел меня в магазине игрушек — девчонку, которая не боялась смотреть ему в глаза.
Я рассказала о матери. О побеге. О том, как строили Хавен с Гаем и Терезой.
Иногда мы молчали. Иногда он брал меня за руку. Иногда мы шли в комнату и занимались любовью — медленно, без спешки, без войны. Просто — чтобы чувствовать друг друга.
Однажды вечером я заметила, что он не надел маску. Не ту, которую носил раньше, а ту, которую носил всегда — холодное лицо Кратоса, за которым прятал боль.
— Ты не надел её сегодня, — сказала я.
— Какую?
— Кратоса.
Он помолчал.
— Отец мёртв, — сказал он. — Его тени больше нет. Зачем мне прятаться?
— Привычка, — сказала я.
— Привычка умирает тяжело, — сказал он. — Но она умирает.
Я посмотрела на него. В его глазах не было холода. Только усталость и что-то новое. Тёплое.
— Ты становишься Кайденом, — сказала я.
— Я всегда был Кайденом, — сказал он. — Просто забыл.
Он взял меня за руку.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— Что напомнила.
Мать
Через несколько дней после битвы я пришла к маме. Она была уже не в убежище — в своём домике.
Сидела на крыльце, вязала. Увидела меня, отложила спицы.
— Ну наконец-то, — сказала она. — А то я уже думала, ты там и ночевать осталась.
— Ночевала, — сказала я. — Но не там.
Она усмехнулась.
— Садись уже. Рассказывай.
Я села рядом. Рассказала про Хавен, про Терезу, про то, как Генри погиб. Мать слушала, не перебивала.
— Чай будешь? — спросила она, когда я замолчала.
— Буду, — сказала я.
Она ушла в дом, вернулась с двумя кружками. Дымящимися, крепкими. Я взяла, подула.
— А он как? — спросила мать.
— Нормально.
— Вы теперь всегда вместе?
— Почти всегда, — сказала я.
— И ты не против?
— Нет, — сказала я.
Мать отпила чай, помолчала.
— Он смотрит на тебя иначе, — сказала она. — Я заметила.
— Да, — сказала я. — Он изменился.
— И ты изменилась, — сказала она. — Спокойнее стала.
— Устала, — сказала я. — От войны. От всего.
Мать кивнула.
— Ну и отдыхай, — сказала она. — Вы оба.
Она поставила кружку, взяла меня за руку.
— Я рада, что ты здесь.
— Я тоже, — сказала я.
Мы допили чай молча. Хорошо.
Рейн
Мы столкнулись на дороге. Он возвращался с обхода, я ехала в Фортис. Остановились.
— Давно не виделись, — сказал он.
— Давно, — сказала я.
Помолчали.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально. А ты?
— Нормально.
Он посмотрел на меня. Не сразу.
— Я ведь еще тогда понял
— Что понял?
— Что твоё место не со мной.
Я молчала.
— Я смотрел на вас, — сказал он. — На тебя и на него. И увидел, что ты с ним — настоящая. Не играешь. Не прячешься. Просто — живёшь.
Он помолчал.
— Со мной ты была не такой. Ты была… осторожной. Будто боялась что-то сломать. А с ним — нет. С ним ты просто была собой.
— Ты поэтому отступил?
— Я поэтому перестал бороться, — сказал он. — Не потому, что он сильнее. Не потому, что он умнее. А потому, что ты выбрала его. Сама. Без приказа, без угроз. Просто выбрала. Тем что он вдыхал в тебя жизнь, даже если такими извращенными способами.
Он протянул руку.
— Мы остаёмся союзниками, Оливия. Я здесь. Ты там. Это правильно.
Я взяла его руку. Пожала.
— Прощай, Рейн.
— Не прощай, — сказал он. — До встречи.
Я ушла. Не оглядывалась.
Грот
Вечером, когда я вернулась в Фортис, Кайден ждал меня в кабинете.
— Грот, — сказал он. — Приговор вынесен.
— Не казнь? — спросила я.
— Нет. Изгнание. Бессрочное. Без права возвращения.
Он рассказал, как Грот стоял перед трибуналом, как слушал приговор, как плюнул на плиты плаца и ушёл. Сказал только: «Ваша милость — ваша слабость. Она вас погубит».
— Он прав, — сказала я. — Слабость может погубить.
— Но не в этот раз, — сказал Кайден.
Он помолчал.
— Это был последний призрак Маркуса. Мы его выгнали.
— Не убили, — сказала я.
— Выгнали, — повторил он. — Пусть ищет свой порядок в пустошах.
Спустя год.
Мы снова стояли на стене.
Внизу горели огни Фортиса — город жил, восстанавливался, дышал. Люди ходили по улицам без страха. Дети смеялись. Солдаты не прятали лица.
А где-то далеко, за лесом, так же жил Хавен. Мы не видели его огней, но знали — они есть. Значит, всё было не зря.
Кайден стоял рядом, смотрел в темноту. Его профиль был резким в свете факелов, но глаза — спокойными. Без маски. Без тени отца.
— Я думал, ты выберешь его, — сказал он.
— Нет, — сказала я.
— Почему?
— Потому что он — моё прошлое. А ты — моё будущее.
Он повернулся ко мне. Взял за руку.
— И настоящее, — сказал он.
— И настоящее, — согласилась я.
Я опустила руку на живот. Улыбнулась. Он заметил, но не спросил. Просто обнял крепче.
Внизу горели огни. Фортис жил. Хавен жил. Где-то там, в темноте, спали дети, которых мы больше не боялись потерять.
Мы не знали, что будет завтра. Через год. Через десять лет.
Но знали, что будем вместе.
И этого было достаточно.
