Его люди — и те, кто верил в старый порядок, и штрафники — стояли как вкопанные. Грот не сидел в укрытии. Он ходил по краю окопа, ругался, подбадривал, приказывал. Его фанатизм нашёл наконец достойную цель — не идею, а задачу: не пустить их за стену.
Когда мы добежали до ворот, я увидела Кайдена. Он был на стене, стрелял из пулемёта, короткими очередями, без остановки. Увидел меня, кивнул. Ни слова.
Я поднялась к нему. Тереза осталась внизу, с группой.
— Как дела? — крикнула я.
— Держимся, — ответил он. — Но их слишком много.
Я посмотрела вниз. Вал хрипящих накатывал на стены, как прилив. Солдаты отбивались, но каждый метр давался с трудом.
— Если так пойдёт дальше — прорвут, — сказала я.
— Знаю, — сказал он.
Он замолчал. Стрелял. Потом сказал:
— Рейн справился?
— Справился. Карьеры затоплены. Тысячи утонули.
— Хорошо, — сказал он. — Одной проблемой меньше.
Он не сказал «молодец». Не улыбнулся. Просто констатировал факт. Но я видела — он облегчённо выдохнул.
Казалось, всё идёт по плану. Но мы расслабились раньше времени.
Прорыв случился через час.
Мы не заметили, как небольшая, но плотная группа хрипящих обошла стену с юга, через узкую, забытую тропу в скалах. Грот вовремя заметил их, открыл огонь, но часть прорвалась. Они вышли прямо к слабому месту в старой стене — к участку, который чинили, так и не доведя работу до конца. Там держали оборону в основном ополченцы из Хавена, те, кто не успел уйти в мобильные группы.
— Второй южный сектор, прорыв! — крикнул кто-то в рации.
Я метнулась туда, но путь перекрывал плотный поток хрипящих. Я застряла, отстреливаясь вместе с Терезой и её бойцами. Краем глаза я видела, как вдали рушится часть баррикады и знакомые силуэты моих людей отступают, закиданные телами.
И тогда с другого фланга появился отряд солдат Фортиса. Во главе — Кайден.
Он не кричал приказов. Просто шёл вперёд, стрелял короткими, точными очередями. Укладывал хрипящих одного за другим. Он не пробивался к сектору. Он расчищал мне путь, отвлекая основную массу на себя.
— За мной! — бросил он, когда между нами осталось метров двадцать.
Мы ворвались в сектор прорыва спинами друг к другу. Я прикрывала его левый фланг, пока он перезаряжался. Он стрелял через моё плечо, снимая хрипящего, который тянулся ко мне сбоку из-под обломков. Не было времени на слова. Только грохот, вонь, пороховая гарь и движение. Мы действовали как одно целое.
Когда последний хрипящий рухнул, я опустила автомат. Кайден стоял рядом, тяжело дыша. Дым и пыль стлались по земле. Он вытирал с лица сажу и чужую кровь.
Мы подняли глаза и встретились взглядами. В его глазах не было маски. Только усталость, адреналиновый блеск и что-то новое. Тёплое. Светлое. То, чего я раньше не видела.
Он опустил оружие. Сделал шаг. Я не отпрянула.
Мы сошлись. Его губы нашли мои. Не нежно — грубо, отчаянно, солёно от крови и пота. Поцелуй на грани, как последний выдох после долгого удержания дыхания.
Потом он отстранился, но не убрал руку. Прижался лбом к моему лбу.
— Жива.— сказал он.
— Жива. — ответила я.
Мы стояли так несколько секунд. Потом он развернулся и пошёл отдавать приказы. Я осталась на месте, провела тыльной стороной ладони по губам.
Вокруг снова был дым, крики, стоны раненых. Бой не кончился. Я выдохнула и пошла к Терезе и остальным. Он — на стену.
Основная волна массы хрипящих разбилась о стены и огонь артиллерии. Затопленные карьеры стали братской могилой для тысяч хрипящих. Битва шла на убыль, превращаясь в зачистку. Главная угроза была отражена. Стены устояли.
Мы начали считать потери. Собирали раненых, подводили итоги. И тогда Тереза заметила, что Генри нет.
— Где он? — спросила она. — Он был с машинами, которые везли медикаментов. Я видела его перед боем.
Мы искали. Спрашивали. Никто не знал.
Потом пришло сообщение от Рейна. Его голос в рации звучал ровно, но я услышала в нём что-то новое. Не боль. Усталость.
— Основное гнездо в старых коллекторах под карьерами, — сказал он. — Их тысячи. Там тепло. Размножаются.
— Рейн, жди подкрепления! — крикнула я. — Это приказ!
— Генри здесь, — сказал он.
Я замерла.
— Он пришёл, сказал, что знает эти коллекторы — старые, ещё до Маркуса. Сказал, что есть способ их затопить и поджечь метан. Я сказал, что это самоубийство. Он ответил: «Я старый. Мне недолго осталось. А ты нужен им».
— Не дай ему, — сказала я. — Останови.
— Он уже ушёл. Замкнул выходы изнутри. Сказал передать: «Хавен не умирает. Он возрождается».
Связь прервалась.
Я стояла, сжимая рацию. Тереза смотрела на меня, не веря. Кайден подошёл, спросил:
— Что случилось?
— Генри, — сказала я. — Он подрывает шахты.
Через двадцать минут глухой грохот потряс землю далеко на фланге. Столб чёрного дыма и пламени взметнулся над карьерами. Земля дрожала ещё несколько минут. Потом всё стихло.
Генри закончил свой путь. Он стёр гнездо с карты. И себя вместе с ним.
Через час Рейн вернулся. Он был цел. Грязный, в копоти, но живой. Он подошёл ко мне, посмотрел в глаза.
— Я пытался его остановить, — сказал он.
— Знаю, — ответила я.
— Он сказал, что ты бы сделала то же самое.
Я не ответила.
Тереза стояла рядом, молчала. Потом тихо сказала:
— Как Гай.
— Как Гай, — повторила я.
Мы стояли над обрывом, смотрели на дымящиеся карьеры. Генри остался там. Без тела, без могилы. Просто память.
— Он верил в нас, — сказала я. — В Хавен. В то, что мы строим.
— Он верил в тебя, — сказала Тереза.
Я кивнула.
Рейн не сказал ни слова. Стоял в стороне, смотрел в землю.
Кайден подошёл, положил руку мне на плечо. Я не отстранилась.
— Такие люди держат мир, — сказал он. — Не стены.
— Знаю, — сказала я.
Мы пошли обратно в Фортис. Заканчивать зачистку. Жить дальше.
Битва закончилась. Мы выстояли.
Я стоял на стене, смотрел на дымящиеся карьеры, на поле, усеянное телами. Внутри было пусто. Всё лишнее сгорело. Отец был мёртв. Его тень, которая давила на меня всю жизнь, ушла вместе с дымом. Я больше не должен был ничего доказывать. Ни ему. Ни себе. Ни тем, кто верил в его порядок.
Осталась только она.
Я думал о ней. О том, как мы сражались спина к спине. О её глазах, когда она смотрела на меня сквозь дым. О поцелуе, который был не нежным, но настоящим. Не от любви — от облегчения. От того, что оба живы.
Я боялся, что это был просто адреналин. Просто страх смерти. Что сейчас, когда всё стихло, она снова отодвинется. Поставит стену. Скажет, что это ничего не меняет.
Но я всё равно пошёл к ней.
Я вошёл в комнату. Её не было. Потом услышал воду — она была в душе.
Я разделся. Зашёл.
Она стояла ко мне спиной, вода текла по её плечам, по спине, по ногам. Я смотрел. Не мог отвести взгляд. Всё это время я видел её в одежде, в броне, в грязи. Иногда — в белье, когда она не успевала одеться. Но сейчас — совсем другая. Просто женщина. Живая. Без защиты. Моя.
Я подошёл, прижался сзади, губами к её плечу. Она не вздрогнула. Не отстранилась.
— Ты ранен? — спросила она.
— Нет, — сказал я. — А ты?
— Тоже нет.
Я обнял её. Чувствовал её тепло, её дыхание, её сердцебиение. Она была здесь. Живая.
— Я боялся, что ты не захочешь меня видеть, — сказал я.
Она повернулась ко мне. Посмотрела в глаза.
— Я здесь, — сказала она. — И это мой выбор.
Она не сказала «прощаю». Не сказала «люблю». Сказала только это.
И я понял, что ничего другого мне не нужно.
Я взял мочалку, намылил, начал мыть её. Аккуратно, медленно. Провёл по шее, по плечам, по груди. Она не отводила взгляд. Я провёл по её животу, ниже. Она выдохнула, прикрыла глаза.
— Смотри на меня, — сказал я.
Она открыла глаза. Я смотрел на неё. Не на тело — на неё. На ту, кто прошла через ад и осталась собой. На ту, кто научила меня, что сила — не в страхе. На ту, кто стала моей совестью, моим зеркалом, моей болью и моим единственным шансом.
Потом она взяла мочалку, намылила, начала мыть меня. Её руки скользили по моей спине, по груди, по животу. Я закрыл глаза. Впервые за много лет я чувствовал себя не командиром, не Кратосом. Просто мужчиной, которого касается женщина. Которая знает всё дерьмо, что я сделал. И всё равно стоит здесь. И моет меня.
Она провела рукой ниже. Я выдохнул.
— Не останавливайся, — сказал я.
Она не остановилась.
Потом она выключила воду, подала мне полотенце. Мы вытерлись. Молча. Я взял её за руку, повёл к кровати.
Я лёг рядом, прижался к ней всем телом. Чувствовал её тепло, её запах — мыло, вода и она. Никакой грязи, никакой крови, никакой войны. Только мы.
Я целовал её шею, ключицу, грудь. Она выгибалась, вцеплялась пальцами в простыню.
— Не торопись, — сказала она.
— Я не тороплюсь, — ответил я.
Я не торопился. Я хотел запомнить каждое мгновение. Каждый звук, каждое движение, каждый её вздох.
Я провёл пальцами между её ног. Она застонала. Я улыбнулся — впервые за долгое время. Потому что она была здесь. Потому что она хотела этого. Потому что она хотела меня.
— Хочешь? — спросил я.
— Да, — сказала она. — Пожалуйста.
Я вошёл в неё. Медленно, без спешки. Чувствовал её внутри, её дыхание, её руки на своей спине. Она двигалась в такт, не торопила. Каждое движение было вопросом. Каждое её движение — ответом.
— Быстрее, — прошептала она.
— Не сейчас, — сказал я.
Я ждал. Пока она не расслабилась полностью. Пока не перестала думать. Пока не остались только мы, темнота и движения. Пока её пальцы не впились мне в спину так, что я почувствовал боль. Пока она не прошептала моё имя. Кайден — то, как она называла меня когда-то. В гараже.
— Лив, — сказал я.
Она открыла глаза.
— Теперь, — сказал я.
Я ускорился. Она вцепилась в меня, царапала спину, шептала что-то бессвязное. Я тяжело дышал, сжимал её так, что оставались синяки. Она кончила первая — громко, не сдерживаясь. Я следом, уткнувшись лицом в её шею.
Потом я устало опустился рядом. Лежал на спине, смотрел в потолок. Она повернулась на бок, положила голову мне на плечо. Я обнял её, провёл рукой по спине.
— Я больше никогда не отпущу тебя, — сказал я.
— А я больше никуда не уйду, — сказала она.
Я смотрел на неё. На её лицо — спокойное, без масок. Без ненависти. Без страха. Я думал о том, как долго мы шли к этому. Как много потеряли. Как много ещё потеряем. Но сейчас — она была здесь. И я был здесь.
Она заснула. Я не спал. Смотрел на неё. Боялся, что если закрою глаза, она исчезнет. Что это был сон. Что я всё ещё в том мире, где она ненавидит меня, а я — Кратос, который не чувствует ничего.
Но она дышала. Тепло. Ровно. Её грудь поднималась и опускалась. Её волосы пахли мылом. Её рука лежала на моей груди.
Я провёл пальцами по её плечу, по спине, по бедру. Она не проснулась. Я поцеловал её в макушку.
— Спи, — сказал я тихо. — Я здесь.
Потом я тоже заснул. Впервые за много лет — без кошмаров.
Утром я проснулся первым. Она лежала, прижавшись лицом к моему плечу, прядь волос упала на щёку. Я осторожно отодвинул её. Она не проснулась. Я смотрел на неё. На её губы, на ресницы, на шрам на скуле — который оставил я, когда учил её драться в гараже.
Я думал о том, что могло бы быть, если бы я тогда ушёл с ней. Если бы не боялся. Если бы не был трусом. Мы могли бы быть вместе. В Хавене. Свободными. Без масок. Без войны.
Но тогда не было бы этого. Не было бы нас. Не было бы этого утра.
Потому что тогда я был бы не я. А она — не она.
Она открыла глаза.
— Что? — спросила она. Голос сонный, хриплый.
— Ничего, — сказал я. — Я просто смотрю.
Она усмехнулась. Потянулась. Села. Я сел рядом. Мы молчали. Не было неловкости. Не было стыда. Было просто — утро. Солнце светило в окно. Где-то за стеной слышались голоса. Фортис жил. Раненый, но живой.
— Что теперь? — спросила она.
— Жить, — сказал я. — Дальше.
Она кивнула.
Я встал, оделся. Потом помог ей одеться. Взял ее за руку и мы вышли на улицу вместе.
Солнце только поднималось, освещая потрёпанный, израненный Фортис. Дым ещё курился над карьерами, люди тащили носилки, разбирали завалы. Кто-то плакал, кто-то молча смотрел в землю. Дети сидели у стен, обнявшись. Старики стояли на коленях перед разбитыми домами.
Мы стояли на крыльце, держась за руки. Не прятались. Не скрывали.
Она сжала мою руку. Я сжал в ответ.
— Вместе, — сказала она.
— Вместе, — сказал я.
Мы пошли вниз. Туда, где нас ждали. Туда, где нужно было работать. Хоронить. Строить заново.
Но теперь — вместе.
Год спустя.
Дорога между Фортисом и Хавеном была уже не тропой войны, а дорогой мира. Грунтовка, утрамбованная колёсами повозок с зерном из Эрта, инструментами из кузниц Фортиса и товарами с рынка, тянулась через поля, где год назад лежали груды гниющих тел.
Стражники на постах, где когда-то стояли только солдаты Фортиса, теперь были смешанными — фортисец и хавеновец. Они не пили чай из одного котелка, но и не целились друг в друга.
Мы ехали на машине. Со мной были двое старых следопытов — теперь они следили за дорогами, — и пара молодых солдат из Фортиса, которых отправили учиться. Парни слушали рассказы о том, как по этим холмам когда-то уходили в рейды «Вольные».
— Было время, — усмехнулся один из следопытов, Гектор, поглядывая на башни Фортиса, — мы бы вас здесь на вилах подняли.
— А мы бы вас, — не моргнув глазом, парировал кадет, но без злобы, скорее проверяя границы шутки. Гектор фыркнул — почти одобрительно.
Машина остановилась у ворот. Я вышла. Хавен встретил меня не тишиной осады — гулом жизни.
Новые крепкие стены, построенные общими усилиями, теперь защищали не просто выживших, а растущий посёлок. Я прошла мимо новой школы — длинного, светлого здания. Из открытого окна доносились детские голоса — учили буквы.
Я остановилась у главного корпуса. Рядом, под старым деревом, стояли три камня. Гай. Мэтт. Генри. Тело не нашли. Но память осталась здесь.
Ком в горле встал неожиданно. Генри не дожил до этого дня. Не услышал, как дети учат буквы. Не увидел, как Хавен стал тем, о чём он мечтал.
Я посмотрела на камни, потом на здание.
— Ты бы гордился, — сказала я тихо.
На площади, где когда-то люди прятались по домам, теперь шумел рынок. Пахло свежим хлебом, дымом, кожей. Я видела, как женщина из Эрта торгуется за стальной топор фортисовской ковки. Это был не просто товар. Это были новые связи между нами — вместо старых обид.
На площади меня встретила Тереза. Обняла. Крепко, по-дружески.
— Ты похудела, — сказала Тереза, оглядывая меня. — Кайден тебя вообще домой отпускает?
— Иногда, — сказала я.
— Иногда? — она усмехнулась. — Это когда у него совесть просыпается?
— Не просыпается, — сказала я. — Я просто сбегаю.
— И он тебя не догоняет?
— Догоняет, — сказала я. — Но я быстрее.
Тереза рассмеялась.
— Ну хоть что-то ты не разучилась.
Она взяла меня под руку.
— Ладно, пошли. Покажу, что мы тут настроили.
Мы пошли по улице. Тереза показывала новые дома, мастерские, теплицы. Рассказывала, кто построил, кто живёт, кто женился.
Когда мы добежали до ворот, я увидела Кайдена. Он был на стене, стрелял из пулемёта, короткими очередями, без остановки. Увидел меня, кивнул. Ни слова.
Я поднялась к нему. Тереза осталась внизу, с группой.
— Как дела? — крикнула я.
— Держимся, — ответил он. — Но их слишком много.
Я посмотрела вниз. Вал хрипящих накатывал на стены, как прилив. Солдаты отбивались, но каждый метр давался с трудом.
— Если так пойдёт дальше — прорвут, — сказала я.
— Знаю, — сказал он.
Он замолчал. Стрелял. Потом сказал:
— Рейн справился?
— Справился. Карьеры затоплены. Тысячи утонули.
— Хорошо, — сказал он. — Одной проблемой меньше.
Он не сказал «молодец». Не улыбнулся. Просто констатировал факт. Но я видела — он облегчённо выдохнул.
Казалось, всё идёт по плану. Но мы расслабились раньше времени.
Прорыв случился через час.
Мы не заметили, как небольшая, но плотная группа хрипящих обошла стену с юга, через узкую, забытую тропу в скалах. Грот вовремя заметил их, открыл огонь, но часть прорвалась. Они вышли прямо к слабому месту в старой стене — к участку, который чинили, так и не доведя работу до конца. Там держали оборону в основном ополченцы из Хавена, те, кто не успел уйти в мобильные группы.
— Второй южный сектор, прорыв! — крикнул кто-то в рации.
Я метнулась туда, но путь перекрывал плотный поток хрипящих. Я застряла, отстреливаясь вместе с Терезой и её бойцами. Краем глаза я видела, как вдали рушится часть баррикады и знакомые силуэты моих людей отступают, закиданные телами.
И тогда с другого фланга появился отряд солдат Фортиса. Во главе — Кайден.
Он не кричал приказов. Просто шёл вперёд, стрелял короткими, точными очередями. Укладывал хрипящих одного за другим. Он не пробивался к сектору. Он расчищал мне путь, отвлекая основную массу на себя.
— За мной! — бросил он, когда между нами осталось метров двадцать.
Мы ворвались в сектор прорыва спинами друг к другу. Я прикрывала его левый фланг, пока он перезаряжался. Он стрелял через моё плечо, снимая хрипящего, который тянулся ко мне сбоку из-под обломков. Не было времени на слова. Только грохот, вонь, пороховая гарь и движение. Мы действовали как одно целое.
Когда последний хрипящий рухнул, я опустила автомат. Кайден стоял рядом, тяжело дыша. Дым и пыль стлались по земле. Он вытирал с лица сажу и чужую кровь.
Мы подняли глаза и встретились взглядами. В его глазах не было маски. Только усталость, адреналиновый блеск и что-то новое. Тёплое. Светлое. То, чего я раньше не видела.
Он опустил оружие. Сделал шаг. Я не отпрянула.
Мы сошлись. Его губы нашли мои. Не нежно — грубо, отчаянно, солёно от крови и пота. Поцелуй на грани, как последний выдох после долгого удержания дыхания.
Потом он отстранился, но не убрал руку. Прижался лбом к моему лбу.
— Жива.— сказал он.
— Жива. — ответила я.
Мы стояли так несколько секунд. Потом он развернулся и пошёл отдавать приказы. Я осталась на месте, провела тыльной стороной ладони по губам.
Вокруг снова был дым, крики, стоны раненых. Бой не кончился. Я выдохнула и пошла к Терезе и остальным. Он — на стену.
Основная волна массы хрипящих разбилась о стены и огонь артиллерии. Затопленные карьеры стали братской могилой для тысяч хрипящих. Битва шла на убыль, превращаясь в зачистку. Главная угроза была отражена. Стены устояли.
Мы начали считать потери. Собирали раненых, подводили итоги. И тогда Тереза заметила, что Генри нет.
— Где он? — спросила она. — Он был с машинами, которые везли медикаментов. Я видела его перед боем.
Мы искали. Спрашивали. Никто не знал.
Потом пришло сообщение от Рейна. Его голос в рации звучал ровно, но я услышала в нём что-то новое. Не боль. Усталость.
— Основное гнездо в старых коллекторах под карьерами, — сказал он. — Их тысячи. Там тепло. Размножаются.
— Рейн, жди подкрепления! — крикнула я. — Это приказ!
— Генри здесь, — сказал он.
Я замерла.
— Он пришёл, сказал, что знает эти коллекторы — старые, ещё до Маркуса. Сказал, что есть способ их затопить и поджечь метан. Я сказал, что это самоубийство. Он ответил: «Я старый. Мне недолго осталось. А ты нужен им».
— Не дай ему, — сказала я. — Останови.
— Он уже ушёл. Замкнул выходы изнутри. Сказал передать: «Хавен не умирает. Он возрождается».
Связь прервалась.
Я стояла, сжимая рацию. Тереза смотрела на меня, не веря. Кайден подошёл, спросил:
— Что случилось?
— Генри, — сказала я. — Он подрывает шахты.
Через двадцать минут глухой грохот потряс землю далеко на фланге. Столб чёрного дыма и пламени взметнулся над карьерами. Земля дрожала ещё несколько минут. Потом всё стихло.
Генри закончил свой путь. Он стёр гнездо с карты. И себя вместе с ним.
Через час Рейн вернулся. Он был цел. Грязный, в копоти, но живой. Он подошёл ко мне, посмотрел в глаза.
— Я пытался его остановить, — сказал он.
— Знаю, — ответила я.
— Он сказал, что ты бы сделала то же самое.
Я не ответила.
Тереза стояла рядом, молчала. Потом тихо сказала:
— Как Гай.
— Как Гай, — повторила я.
Мы стояли над обрывом, смотрели на дымящиеся карьеры. Генри остался там. Без тела, без могилы. Просто память.
— Он верил в нас, — сказала я. — В Хавен. В то, что мы строим.
— Он верил в тебя, — сказала Тереза.
Я кивнула.
Рейн не сказал ни слова. Стоял в стороне, смотрел в землю.
Кайден подошёл, положил руку мне на плечо. Я не отстранилась.
— Такие люди держат мир, — сказал он. — Не стены.
— Знаю, — сказала я.
Мы пошли обратно в Фортис. Заканчивать зачистку. Жить дальше.
Глава 36.
Битва закончилась. Мы выстояли.
Я стоял на стене, смотрел на дымящиеся карьеры, на поле, усеянное телами. Внутри было пусто. Всё лишнее сгорело. Отец был мёртв. Его тень, которая давила на меня всю жизнь, ушла вместе с дымом. Я больше не должен был ничего доказывать. Ни ему. Ни себе. Ни тем, кто верил в его порядок.
Осталась только она.
Я думал о ней. О том, как мы сражались спина к спине. О её глазах, когда она смотрела на меня сквозь дым. О поцелуе, который был не нежным, но настоящим. Не от любви — от облегчения. От того, что оба живы.
Я боялся, что это был просто адреналин. Просто страх смерти. Что сейчас, когда всё стихло, она снова отодвинется. Поставит стену. Скажет, что это ничего не меняет.
Но я всё равно пошёл к ней.
Я вошёл в комнату. Её не было. Потом услышал воду — она была в душе.
Я разделся. Зашёл.
Она стояла ко мне спиной, вода текла по её плечам, по спине, по ногам. Я смотрел. Не мог отвести взгляд. Всё это время я видел её в одежде, в броне, в грязи. Иногда — в белье, когда она не успевала одеться. Но сейчас — совсем другая. Просто женщина. Живая. Без защиты. Моя.
Я подошёл, прижался сзади, губами к её плечу. Она не вздрогнула. Не отстранилась.
— Ты ранен? — спросила она.
— Нет, — сказал я. — А ты?
— Тоже нет.
Я обнял её. Чувствовал её тепло, её дыхание, её сердцебиение. Она была здесь. Живая.
— Я боялся, что ты не захочешь меня видеть, — сказал я.
Она повернулась ко мне. Посмотрела в глаза.
— Я здесь, — сказала она. — И это мой выбор.
Она не сказала «прощаю». Не сказала «люблю». Сказала только это.
И я понял, что ничего другого мне не нужно.
Я взял мочалку, намылил, начал мыть её. Аккуратно, медленно. Провёл по шее, по плечам, по груди. Она не отводила взгляд. Я провёл по её животу, ниже. Она выдохнула, прикрыла глаза.
— Смотри на меня, — сказал я.
Она открыла глаза. Я смотрел на неё. Не на тело — на неё. На ту, кто прошла через ад и осталась собой. На ту, кто научила меня, что сила — не в страхе. На ту, кто стала моей совестью, моим зеркалом, моей болью и моим единственным шансом.
Потом она взяла мочалку, намылила, начала мыть меня. Её руки скользили по моей спине, по груди, по животу. Я закрыл глаза. Впервые за много лет я чувствовал себя не командиром, не Кратосом. Просто мужчиной, которого касается женщина. Которая знает всё дерьмо, что я сделал. И всё равно стоит здесь. И моет меня.
Она провела рукой ниже. Я выдохнул.
— Не останавливайся, — сказал я.
Она не остановилась.
Потом она выключила воду, подала мне полотенце. Мы вытерлись. Молча. Я взял её за руку, повёл к кровати.
Я лёг рядом, прижался к ней всем телом. Чувствовал её тепло, её запах — мыло, вода и она. Никакой грязи, никакой крови, никакой войны. Только мы.
Я целовал её шею, ключицу, грудь. Она выгибалась, вцеплялась пальцами в простыню.
— Не торопись, — сказала она.
— Я не тороплюсь, — ответил я.
Я не торопился. Я хотел запомнить каждое мгновение. Каждый звук, каждое движение, каждый её вздох.
Я провёл пальцами между её ног. Она застонала. Я улыбнулся — впервые за долгое время. Потому что она была здесь. Потому что она хотела этого. Потому что она хотела меня.
— Хочешь? — спросил я.
— Да, — сказала она. — Пожалуйста.
Я вошёл в неё. Медленно, без спешки. Чувствовал её внутри, её дыхание, её руки на своей спине. Она двигалась в такт, не торопила. Каждое движение было вопросом. Каждое её движение — ответом.
— Быстрее, — прошептала она.
— Не сейчас, — сказал я.
Я ждал. Пока она не расслабилась полностью. Пока не перестала думать. Пока не остались только мы, темнота и движения. Пока её пальцы не впились мне в спину так, что я почувствовал боль. Пока она не прошептала моё имя. Кайден — то, как она называла меня когда-то. В гараже.
— Лив, — сказал я.
Она открыла глаза.
— Теперь, — сказал я.
Я ускорился. Она вцепилась в меня, царапала спину, шептала что-то бессвязное. Я тяжело дышал, сжимал её так, что оставались синяки. Она кончила первая — громко, не сдерживаясь. Я следом, уткнувшись лицом в её шею.
Потом я устало опустился рядом. Лежал на спине, смотрел в потолок. Она повернулась на бок, положила голову мне на плечо. Я обнял её, провёл рукой по спине.
— Я больше никогда не отпущу тебя, — сказал я.
— А я больше никуда не уйду, — сказала она.
Я смотрел на неё. На её лицо — спокойное, без масок. Без ненависти. Без страха. Я думал о том, как долго мы шли к этому. Как много потеряли. Как много ещё потеряем. Но сейчас — она была здесь. И я был здесь.
Она заснула. Я не спал. Смотрел на неё. Боялся, что если закрою глаза, она исчезнет. Что это был сон. Что я всё ещё в том мире, где она ненавидит меня, а я — Кратос, который не чувствует ничего.
Но она дышала. Тепло. Ровно. Её грудь поднималась и опускалась. Её волосы пахли мылом. Её рука лежала на моей груди.
Я провёл пальцами по её плечу, по спине, по бедру. Она не проснулась. Я поцеловал её в макушку.
— Спи, — сказал я тихо. — Я здесь.
Потом я тоже заснул. Впервые за много лет — без кошмаров.
Утром я проснулся первым. Она лежала, прижавшись лицом к моему плечу, прядь волос упала на щёку. Я осторожно отодвинул её. Она не проснулась. Я смотрел на неё. На её губы, на ресницы, на шрам на скуле — который оставил я, когда учил её драться в гараже.
Я думал о том, что могло бы быть, если бы я тогда ушёл с ней. Если бы не боялся. Если бы не был трусом. Мы могли бы быть вместе. В Хавене. Свободными. Без масок. Без войны.
Но тогда не было бы этого. Не было бы нас. Не было бы этого утра.
Потому что тогда я был бы не я. А она — не она.
Она открыла глаза.
— Что? — спросила она. Голос сонный, хриплый.
— Ничего, — сказал я. — Я просто смотрю.
Она усмехнулась. Потянулась. Села. Я сел рядом. Мы молчали. Не было неловкости. Не было стыда. Было просто — утро. Солнце светило в окно. Где-то за стеной слышались голоса. Фортис жил. Раненый, но живой.
— Что теперь? — спросила она.
— Жить, — сказал я. — Дальше.
Она кивнула.
Я встал, оделся. Потом помог ей одеться. Взял ее за руку и мы вышли на улицу вместе.
Солнце только поднималось, освещая потрёпанный, израненный Фортис. Дым ещё курился над карьерами, люди тащили носилки, разбирали завалы. Кто-то плакал, кто-то молча смотрел в землю. Дети сидели у стен, обнявшись. Старики стояли на коленях перед разбитыми домами.
Мы стояли на крыльце, держась за руки. Не прятались. Не скрывали.
Она сжала мою руку. Я сжал в ответ.
— Вместе, — сказала она.
— Вместе, — сказал я.
Мы пошли вниз. Туда, где нас ждали. Туда, где нужно было работать. Хоронить. Строить заново.
Но теперь — вместе.
Эпилог.
Год спустя.
Дорога между Фортисом и Хавеном была уже не тропой войны, а дорогой мира. Грунтовка, утрамбованная колёсами повозок с зерном из Эрта, инструментами из кузниц Фортиса и товарами с рынка, тянулась через поля, где год назад лежали груды гниющих тел.
Стражники на постах, где когда-то стояли только солдаты Фортиса, теперь были смешанными — фортисец и хавеновец. Они не пили чай из одного котелка, но и не целились друг в друга.
Мы ехали на машине. Со мной были двое старых следопытов — теперь они следили за дорогами, — и пара молодых солдат из Фортиса, которых отправили учиться. Парни слушали рассказы о том, как по этим холмам когда-то уходили в рейды «Вольные».
— Было время, — усмехнулся один из следопытов, Гектор, поглядывая на башни Фортиса, — мы бы вас здесь на вилах подняли.
— А мы бы вас, — не моргнув глазом, парировал кадет, но без злобы, скорее проверяя границы шутки. Гектор фыркнул — почти одобрительно.
Машина остановилась у ворот. Я вышла. Хавен встретил меня не тишиной осады — гулом жизни.
Новые крепкие стены, построенные общими усилиями, теперь защищали не просто выживших, а растущий посёлок. Я прошла мимо новой школы — длинного, светлого здания. Из открытого окна доносились детские голоса — учили буквы.
Я остановилась у главного корпуса. Рядом, под старым деревом, стояли три камня. Гай. Мэтт. Генри. Тело не нашли. Но память осталась здесь.
Ком в горле встал неожиданно. Генри не дожил до этого дня. Не услышал, как дети учат буквы. Не увидел, как Хавен стал тем, о чём он мечтал.
Я посмотрела на камни, потом на здание.
— Ты бы гордился, — сказала я тихо.
На площади, где когда-то люди прятались по домам, теперь шумел рынок. Пахло свежим хлебом, дымом, кожей. Я видела, как женщина из Эрта торгуется за стальной топор фортисовской ковки. Это был не просто товар. Это были новые связи между нами — вместо старых обид.
На площади меня встретила Тереза. Обняла. Крепко, по-дружески.
— Ты похудела, — сказала Тереза, оглядывая меня. — Кайден тебя вообще домой отпускает?
— Иногда, — сказала я.
— Иногда? — она усмехнулась. — Это когда у него совесть просыпается?
— Не просыпается, — сказала я. — Я просто сбегаю.
— И он тебя не догоняет?
— Догоняет, — сказала я. — Но я быстрее.
Тереза рассмеялась.
— Ну хоть что-то ты не разучилась.
Она взяла меня под руку.
— Ладно, пошли. Покажу, что мы тут настроили.
Мы пошли по улице. Тереза показывала новые дома, мастерские, теплицы. Рассказывала, кто построил, кто живёт, кто женился.
