Я рыдала. Мама гладила меня по голове, по спине, прижимала к себе. Крепко. Будто боялась, что я исчезну.
И вдруг я поняла.
Он знал.
Он всё это время знал.
Я оторвалась от матери. Она чуть не упала. Слёзы ещё текли, но внутри уже всё горело.
— Он… — голос сорвался. — Он знал! Всё это время! Смотрел, как я умираю от боли, и ЗНАЛ!
— Оливия, успокойся, — сказала она. Её лицо было мокрым от слёз, но теперь в нём был испуг. Не за себя. За меня.
— НЕТ! — я отшатнулась, встала. — ГДЕ ОН? Я УБЬЮ ЕГО! ОН ИГРАЛ СО МНОЙ ВСЮ ЖИЗНЬ!
Я метнулась к двери. Мама схватила меня за плечи.
— Остановись! Ты не всё понимаешь!
— Я ПОНИМАЮ, ЧТО ОН МОНСТР! ЕГО ОТЕЦ УБИЛ ТЕБЯ У МЕНЯ НА ГЛАЗАХ! А ОН СТОЯЛ И МОЛЧАЛ!
— ОН СПАС МЕНЯ! — выкрикнула она. Я замерла. — Маркус выстрелил. Я упала. Думала — всё. А очнулась уже здесь. Кайден выбежал после, когда все ушли. Нашёл меня в кустах. Вынес, спрятал здесь. Нашёл кого-то, кто вытащил пулю. Не для того чтобы мучить тебя. Не мог иначе. Потому что видел во мне тебя. Он спасал не Шерил. Он спасал твою мать.
Я стояла, тяжело дыша. Слова долетали, но не укладывались.
— Почему… — голос стал тише. — Почему он не сказал? Почему позволил мне НЕСТИ ЭТО В СЕБЕ?
Мама взяла меня за руки.
— Сядь. Пожалуйста. Я всё расскажу.
Я села.
Дальше был долгий разговор. Шерил говорила медленно.
— Первое время я была между жизнью и смертью. Он приходил каждый день. Молча сидел. Потом начал говорить. Сначала — что ты сбежала. Что ты жива. В его голосе не было злости. Было изумление. Потом пришли слухи о группе у озера. Потом — о Хавене. Он приносил мне эти вести. Говорил о тебе не как о враге. Как о силе, которую не может понять. Он боялся тебя, Оливия. Не твоего ножа. Твоего духа. Которого в нём самом нет.
— Он пытал моих друзей, — сказала я. — Уничтожил мой дом. Сломал Рейна.
— Да, — мама не отвела глаз. — Потому что ты была для него живым доказательством, что его путь — не единственный. Что можно быть сильным не через подавление. И это сводило его с ума. Он не мог этого принять. Значит, надо было уничтожить. Или присвоить. Запереть рядом с собой.
Она помолчала.
— А после той ночи, когда он привёл тебя сюда сломленную… он приходил ко мне. Не Кратос. Просто запутавшийся человек. Садился на этот стул и спрашивал: «Как ей сказать? Как вернуть ей хоть что-то, не уничтожив её окончательно?». Он не знал. Он запутался. Создал Кратоса, чтобы справиться с болью от твоего побега, а потом Кратос начал диктовать ему правила. И одним из правил была твоя боль.
Я слушала. Ярость медленно уходила, уступая место чему-то другому. Тяжёлому. Липкому. Я не хотела это чувствовать.
— Почему ты защищаешь его? — спросила я. Голос глухой, без сил. — После всего, что он сделал.
— Я не защищаю его поступки, — сказала она. — Ни один. Я пытаюсь объяснить тебе человека. Чтобы ты увидела не монстра, а того, кого когда-то знала. Кто сейчас так же потерян, как ты. Только у него нет матери, к которой можно прийти и выплакаться. Есть только стены и маска, которую он сам себе выковал.
Слова мамы не принесли облегчения. Они превратили чёткую, ясную ненависть в грязный, удушающий хаос. В этой смеси из лжи, спасения, ненависти и заботы не было опоры. Не было чистого врага.
А хаос в моей душе искал выхода. Я знала — только на него.
Мы сидели ещё долго. Мама говорила, я слушала. Но мысли были не здесь. Они крутились вокруг одного имени. Кайден. Он знал. Всё это время знал. Смотрел, как я убиваюсь горем, как ненавижу его, как строю Хавен на этой ненависти, — и молчал.
Я кивала, отвечала, пила остывший чай. Но внутри всё кипело. Каждое ее слово о его страхах, о его запутанности, о том, как он приходил к ней и спрашивал, что делать, — только добавляло масла в огонь. Он боялся? Он страдал? А я? Я носила в себе её смерть годами. Я превратилась в то, во что превратилась, потому что верила, что её нет. А он знал.
Когда мама замолчала, устало откинулась на спинку стула, я встала.
— Мне пора, — сказала я. Голос ровный, спокойный. Не выдавал ничего.
— Придёшь завтра? — спросила она. В её глазах была надежда. И страх. Она видела, что со мной что-то не так, но не спрашивала.
— Приду, — сказала я. — Обязательно.
Я поцеловала её в щеку, вышла за дверь.
Я поцеловала её в щеку, вышла за дверь. И пошла к нему. Быстро. Почти бежала. Не смотрела по сторонам. Не думала о том, что скажу. Внутри всё кипело — каждое слово матери, каждая деталь, каждая ложь. Я не знала, что сделаю. Знала только, что не могу больше ждать. Коридоры тянулись бесконечно. Каждый шаг отдавался в висках. Я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он знал. Всё это время знал. И молчал.
Я примчалась к его кабинету. Дверь массивная, дубовая. Я не открыла её. Врезалась плечом, закричала, забила кулаками.
— ВЫЙДИ, УБЛЮДОК! ВЫЙДИ И ПОСМОТРИ МНЕ В ГЛАЗА!
Дверь распахнулась. Он стоял на пороге. Под глазами тени, рубашка мятая, расстёгнута сверху, будто он растирал шею, пытаясь снять напряжение. Не спал. Ждал. Знал, что я приду. И всё равно не ушёл. Не спрятался. Стоял и смотрел.
— Ты нашла меня, — сказал он. Пусто.
Я ворвалась внутрь.
— НАШЛА? ТЫ ВСЮ ЖИЗНЬ ПРЯТАЛ ЕЁ ОТ МЕНЯ! Я ВИДЕЛА, КАК ОН СТРЕЛЯЛ! КАК ТЫ СТОЯЛ И СМОТРЕЛ! Я НОСИЛА ЭТО В СЕБЕ КАЖДЫЙ ДЕНЬ! А ТЫ ЗНАЛ! СМОТРЕЛ, КАК Я ЛОМАЮСЬ, И ЗНАЛ!
Я схватила с его стола бронзового орла, швырнула в стену. Вмятина, грохот.
— Оливия, — начал он.
— НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! ТЫ ЛИШИЛ МЕНЯ ПРАВА НА ИМЯ! ТЫ ДАЛ МНЕ НЕНАВИСТЬ КАК ТОПЛИВО! А ПОТОМ ПОДМЕНИЛ ЕЁ НА ЭТУ ГРЯЗЬ, ГДЕ Я НЕ МОГУ ОТДЕЛИТЬ ТЕБЯ ОТ СЕБЯ!
Я рванула полку с книгами. Грохот, кожаные переплёты, книги упали.
— Успокойся, — сказал он резче.
— УСПОКОЮСЬ?! Я ТЕБЕ УСПОКОЮСЬ! ПЕРЕРЕЖУ, КАК СВИНЬЮ!
Я бросилась на него с когтями. Он поймал мои запястья, сжал.
— ХВАТИТ! — рявкнул он. В его глазах вспыхнул тот же огонь, что во мне. — Ты думаешь, это было ЛЕГКО? Держать её в тайне? Видеть твою боль и знать, что одно слово может всё остановить, но разрушить что-то другое?
— ЧТО МОГЛО БЫТЬ ВАЖНЕЕ МОЕЙ БОЛИ?! — выла я. — Я ИЗ-ЗА ТЕБЯ СТАЛА ТАКОЙ ЖЕ, КАК ТЫ! Я ПРИГОВАРИВАЛА ЛЮДЕЙ, ЧТОБЫ ВЫЖИТЬ В ТВОЁМ МИРЕ!
— А Я СТАЛ КРАТОСОМ, ЧТОБЫ ВЫЖИТЬ ПОСЛЕ ТЕБЯ! — его голос сорвался. — После того как ты сбежала! После того как вернулась и убила отца! Ты думаешь, я не хотел крикнуть тебе правду каждый день? Я принимал твою ненависть как наказание! Потому что это было честнее, чем ложное утешение!
Я замерла.
— Честнее? — спросила я. Голос стал тише, но не легче. — Лгать — честно? Смотреть, как я себя сжираю за то, что не спасла её, убежала, оставила, — и молчать — честно? Это не честность. Ты хотел, чтобы я страдала. Хотел получить сломленного трофея, который будет благодарен за жалкие остатки правды.
— Я ХОТЕЛ ТЕБЯ СПАСТИ! — выкрикнул он. В голосе — хрипота отчаяния. — От тебя самой! От твоей свободы, которая убивает. Я видел, как ты идёшь по лезвию, и хотел стащить тебя, даже если придётся сломать. Лучше тюрьма, где ты жива, чем могила в лесу. Лучше ненависть, направленная на меня, чем смерть от твоих же иллюзий.
Он отпустил мои запястья. Я отшатнулась. Его руки опустились. Я заметила — они дрожат. Совсем чуть-чуть. Но я видела. Он стоял, тяжело дыша, и не пытался это скрыть. Не надевал маску. Не уходил в холодное спокойствие. Просто стоял, смотрел на меня, и я видела — он так же вымотан, как я.
Мы стояли друг напротив друга в разгромленном кабинете. Я дрожала. В слезах. Он — нет. Без масок. Без Кратоса. Без Лидер Хавена. Просто Кайден и Оливия.
— И что? — мой голос стал тихим. — Теперь я должна сказать спасибо? Простить?
— Я не прошу прощения, — сказал он. Отвернулся. — Я сделал то, что считал нужным. Мы оба уничтожали друг друга. Мать жива. Я солгал. Я боялся, что правда убьёт в тебе то, что я пытался защитить. И я не знаю, что делать теперь. Когда ненавидеть тебя уже не получается.
Я смотрела на него. На человека, который стоял среди разбросанных книг и признавался в своём бессилии.
— Не знаешь, что делать? — мой голос снова пополз вверх. — Добро пожаловать в мой мир. Где всё, во что ты верил, оказывается ложью. Где ненавидеть уже некого, потому что мучитель оказался таким же заложником.
Я упёрлась кулаками в его грудь, начала толкать к двери.
— ВОН! Я НЕ ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ! ТЫ ОТНЯЛ У МЕНЯ ВСЁ, ДАЖЕ ПРАВО НА ЧИСТУЮ НЕНАВИСТЬ! ТЫ ОСТАВИЛ МНЕ ЭТУ ПУТАНИЦУ, В КОТОРОЙ Я ТОНУ!
Он почти не сопротивлялся. Его спина ударилась о косяк.
— Оливия…
— МОЛЧИ! НИКОГДА НЕ ПРОЩУ! СЛЫШИШЬ? НИКОГДА!
Я вытолкала его в коридор. Он споткнулся, выровнялся. Я захлопнула дверь. Удар полотна прозвучал громко.
Я прислонилась к двери спиной. Дышала часто, прерывисто. В ушах звенело.
И сквозь дерево донёсся его голос. Тихо. Без эмоций.
— Я знаю.
Я оттолкнулась от двери. Взгляд упал на его стол.
С тихим рыком я сбросила всё на пол. Бумаги взметнулись, чернильница разбилась, лампа грохнулась и погасла.
— Ложь! — крикнула я. — Всё ложь!
Я рванула со стены карту, порвала, швырнула обрывки.
Подбежала к маленькому шкафу у стены, стащила его на пол. Грохот дерева, посыпались какие-то папки, мелочь. Пыль столбом.
— Тюрьма! Всё тюрьма!
Схватила хрустальный шар, швырнула в зеркало. Зеркало разлетелось с звоном. Моё отражение рассыпалось на осколки.
Я опустилась на колени среди хлама. Ползла по полу, хватая всё подряд — перья, обломки, бумаги. Швыряла в стены.
— Я ненавижу тебя! За каждую ночь! За каждый взгляд Рейна! За то, что ты заставил меня стать тобой! За то, что я не могу тебя убить, потому что ты чудовищно важен!
Последние слова вырвались против воли. Рука опустилась. Тело обмякло.
Я опустилась на колени среди хлама. Вокруг — бумаги, осколки, разбитая рамка. Пыль оседала медленно. Я смотрела на свои руки. Они были в чернилах, в пыли, на костяшках — кровь. Не помнила, когда разбила. Я не чувствовала боли. Только тяжесть. Всё тело было тяжёлым, как будто кто-то выкачал из меня всё, оставив только пустую оболочку.
Я подняла голову. Стена, в которую я швырнула орла, зияла вмятиной. Карта валялась обрывками. Зеркало — осколками. В каждом осколке — часть моего лица. Я смотрела на них и не узнавала себя. Кто это? Не я. Не та, кто строила Хавен. Не та, кто мечтала о свободе. Просто женщина в разгромленном кабинете, которая не знает, что делать дальше.
Я рухнула лицом в пыльный ковёр.
И тогда пришла немая истерика. Без крика. Без слов. Конвульсивные рыдания, выворачивающие нутро. Меня трясло. Слёзы текли, смешиваясь с пылью, чернилами, кровью из разбитой губы.
Я смеялась беззвучно — потому что вся моя жизнь оказалась фарсом. Я плакала — потому что из этого фарса не было выхода.
Я не слышала, как за дверью долго стояла тишина. Как кто-то опустился на пол по ту сторону. Не слышала глухого удара кулака по стене.
Я чувствовала только спазмы в горле, вкус соли и железа на губах, и удушающую грязь из лжи, спасения, ненависти и того, что я не хочу называть.
Грязь, в которой я теперь тонула.
Мать была жива. Это должно было что-то значить. Облегчение. Покой. Надежду. Но ничего не принесло. Правда не освободила. Она запутала ещё больше. Потому что теперь я знала: всё это время у меня был шанс, возможность остановиться, но он лишил меня этого выбора. Не из жестокости. Из страха. Из своей удушающей заботы.
И это знание не делало боль меньше. Оно делало её бессмысленной.
Я лежала на полу среди осколков. И не знала, что чувствовать. Одно знала точно: прежней меня больше нет. А какой я стану теперь — я не имела понятия.
Глава 31.
Кайден.
Тишина за дверью была тяжёлой. Не спокойной — той, что наступает после взрыва, когда в ушах ещё звенит, а вокруг всё разбито.
Я стоял, прислонившись лбом к двери и слушал. Сначала — оглушительный грохот падающей мебели, звон разбитого стекла. Потом — её голос, рвущийся на визг и хрип, слова теряли смысл, превращаясь в чистую, животную агонию. Потом — глухие удары о пол. Битьё головой. Её собственная.
Каждый звук прожигал меня насквозь. Я слышал не просто шум. Я слышал слова. Каждое.
«Ложь! Всё ложь!»
Грохот. Маленький шкаф у стены, тот самый, который она стащила на пол. Я слышал, как посыпались папки, мелочь, как дерево ударилось о каменные плиты. Потом — тишина. На секунду. И снова звон.
«Тюрьма! Всё тюрьма!»
Звон. Зеркало. Я никогда не любил своего отражения. Теперь оно разлетелось на тысячу осколков.
«Я ненавижу тебя! За каждую ночь! За каждый взгляд Рейна! За то, что ты заставил меня стать тобой! За то, что я не могу тебя убить, потому что ты чудовищно важен!»
И её голос, вырывающийся сквозь толстую дверь, обрушивался на меня градом обвинений.
Пять лет. С её побега. Пять лет я носил это в себе. Груз вины, который я сам себе создал. Я сделал из тайны что-то вроде святыни — последнее доказательство, что во мне есть что-то, кроме долга. Теперь это взорвалось.
Звук выстрела. Я слышал его во сне чаще, чем крики хрипящих. Не грохот, а сухой, чёткий щелчок. Отец поднял пистолет. Нажал на спуск. Я стоял рядом, парализованный, как тогда в десять лет перед телом собаки. Я видел, как падает Шерил, видел кровь, видел лицо Оливии в свете фонарей — искажённое ужасом и ненавистью, направленной на нас. На отца. И на меня, стоящего безмолвно рядом, как соучастника.
Я не выстрелил. Но я и не помешал.
Звуки за дверью стали затихать. Яростные рыдания сменились прерывистыми, захлёбывающимися всхлипами, потом — странным, пугающим, безумным смешком. И наконец — наступила полная тишина.
Эта тишина оказалась страшнее всего. Она длилась пять долгих минут. В моей голове пронеслись картины самого страшного: окно, верёвка, осколок стекла в артерии. Она сломается окончательно. Разорвётся. И я останусь один на один с осколками своего самого дорогого и самого страшного творения.
Я больше не выдержал. Осторожно повернул ручку и открыл дверь.
Картина разрушения заставила меня замереть на пороге.
Это был хаос, доведённый до предела. Стол перевёрнут, бумаги разлетелись, чернильница разбита, чернила растеклись по ковру. Книги на полу, осколки зеркала по всему кабинету. Пыль ещё не осела, висела в воздухе.
И в центре этого круга, на ковре, залитом чернилами и усыпанном осколками её разбитого отражения, лежала она. Она лежала на боку, свернувшись, лицом к стене. Глаза были открыты, но взгляд был пустым, остекленевшим. Не мёртвым, а отсутствующим. Как у солдат после особенно кровавых боёв, когда разум, не выдержав, просто отключается, оставляя работающее тело.
Страх пронзил меня с новой силой. Я видел такое. Следующая ступень — либо долгое, мучительное возвращение сквозь кошмары и апатию, либо окончательный, бесповоротный разрыв с реальностью.
Я не мог допустить ни того, ни другого.
Я переступил через порог, осторожно обходя осколки. Опустился на колени рядом, не касаясь.
— Оливия, — позвал я тихо.
Никакой реакции. Даже зрачки не дрогнули. Она дышала, но казалось, что жизнь из неё просто вытекла, оставив только хрупкую, надломленную оболочку.
