Действовать нужно было сейчас. Кратос знал, что делать с неподчиняющимися элементами. Но здесь нужен был не Кратос. Нужен был кто-то другой. Тот, кто когда-то нёс на руках раненого щенка, подобранного у стен Фортиса, и прятал его в гараже.
Я осторожно скользнул руками под её спину и колени, поднял. Она была ужасающе лёгкой, будто кости стали полыми, а плоть — восковой. Она не сопротивлялась, не обвила меня за шею, просто безвольно свесила голову мне на грудь. Её волосы пахли пылью, слезами и горем.
Я вынес её из кабинета, этого памятника моей власти и её крушению. Я нёс её не в какую-то боковую комнатку. Я отнёс её в нашу общую спальню. То самое место, где мы вели свою немую, удушливую войну. Здесь были её вещи, здесь она спала, здесь мы вели свою странную, извращённую жизнь. И здесь, среди знакомых стен, она должна была чувствовать что-то знакомое.
Я уложил её на широкую кровать, поправил подушку, накрыл одеялом. Её глаза всё так же смотрели в пустоту.
Я сел на стул у кровати, сложил руки на коленях и начал ждать. И смотреть. Каждая новая морщинка у её глаз, каждый след слёз на щеках, каждый синяк под глазами — всё это были мои надписи. Моя работа.
Это я сделал. Я, со своей логикой, со своими правилами, которые считал единственно верными. Я превратил живого человека в то, что сейчас лежит на кровати и не реагирует. Я хотел построить порядок. Вместо этого я разрушил её. И себя. И всё, что между нами было.
Я не мог ждать дольше. Мне был нужен не страж, а врач. Один-единственный человек в Фортисе, который смотрел на Кратоса и видел за ним пациента по имени Кайден.
Доктор Самуэль Фишер работал в своей лаборатории, когда дверь распахнулась. Он обернулся и, увидев моё лицо, сразу понял: случилось то, чего он боялся годами.
— Оливия? — спросил он, снимая очки.
— Кататония. Узнала о матери. Была истерика. Теперь не реагирует.
Фишер закрыл глаза на мгновение. Я видел, как его плечи опустились — не от страха, от усталости. Усталости человека, который годами смотрел, как я делаю одно и то же, и не мог меня остановить.
— Ты сказал ей. После пяти лет.
— Она увидела её сама. Я привёл её туда.
— Идиот, — выдохнул Фишер, и в этом слове не было злобы, только бесконечная, профессиональная усталость. — Самый настоящий, законченный идиот. Ты пять лет носил эту тайну. И ты решил, что можно просто вручить ей это и сказать «держи»? Ты думал о последствиях хоть на секунду? О её психике, которая и так висит на волоске после всего, что ты с ней сделал?
Я шагнул вперёд.
— Я пришел не для дискуссий, Фишер! Для дела! Она там, не в себе! Помоги ей! Сделай укол, дай снотворное, что угодно!
— Ага, «что угодно»! — Фишер не отступил, его голос зазвучал резко. — Заткнуть проблему таблеткой, как ты всегда и делаешь? Загнать поглубже, чтобы снаружи было тихо? Я же тебя предупреждал, Кайден! Я говорил тебе ещё тогда, когда ты впервые привел её сюда сломленную: «Не играй с этим. Это не механика». Но ты же не слушаешь! Ты знаешь лучше!
— ЗАТКНИСЬ! — мой рёв сотряс стены лаборатории. Я схватил Фишера за грудки рубашки, приподнял, прижал к стеллажу со склянками. — Ты пойдёшь сейчас и сделаешь свою работу, доктор! Или я вышвырну тебя в Чёрный лес к хрипящим, и найду того, кто не будет спорить, когда на кону чья-то жизнь! Понял?!
Мы замерли — я в ярости отчаяния, он в холодной ярости учёного, чьи предупреждения проигнорировали. Фишер не дрогнул. Его глаза, близорукие, увеличенные стёклами очков, смотрели на меня с той спокойной, непробиваемой уверенностью, которую не купить и не сломать приказом.
— Убери руки, — тихо сказал он. — Или я не сделаю ни шага.
Я отшвырнул его, отступил, тяжело дыша. Фишер поправил рубашку, очки.
— Я пойду. Но не из-за твоих угроз. Из-за неё. А ты останешься здесь. Твоё присутствие для неё сейчас — яд.
Он взял свой набор.
— И запомни: когда она придёт в себя, будет не легче. Теперь ей придётся ненавидеть не монстра. Ей придётся ненавидеть человека. А это в тысячу раз тяжелее.
Доктор ушёл. Я не остался. Я поднялся наверх и встал у дальней стены коридора, в тени, откуда была видна дверь в нашу спальню.
Я простоял так больше часа, превратившись в статую из напряжения и вины. Наконец, дверь открылась. Фишер вышел, лицо серое от усталости.
— Спит. Естественным сном, на грани истощения. Седатив дал минимальный, только чтобы сбить паническую атаку. Оставил воду. Ничего не говорил ей, кроме того, что она в безопасности. Больше ей сейчас ничего не нужно. Особенно — тебя.
— Спасибо, — хрипло выдавил я.
— Не мне. Ей.
Фишер взглянул на меня. Долго. Потом сказал то, что я знал, но не хотел слышать:
— Кайден… она видела тебя настоящего. Того, который боится. Теперь ты не сможешь снова надеть маску Кратоса и сделать вид, что ничего не было. Игра окончена.
С этими словами он ушёл. Я дождался, пока шаги стихнут, и вошёл в спальню.
Она лежала на боку, лицом к стене, в глубоком, тяжёлом сне. Дышала ровно.
Я сел в кресло у камина — то самое, в котором она проводила долгие часы, глядя в огонь или в стену, — и приготовился ждать.
Я не спал всю ночь. Я смотрел, как тени от догорающих углей пляшут на её плече, и думал.
Думал об отце. О том, как Маркус ломал меня, Кайдена, не кулаками, а ожиданиями. «Ты — мой наследник. Ты — продолжение системы. Личное — слабость. Любовь — уязвимость. Страх — топливо для дисциплины».
Я построил из себя то, чего хотел отец. А потом возненавидел и отца, и себя за это послушание.
И Оливия… Оливия была первой, кто увидел во мне трещину. И единственной, кто посмел указать на неё. Кто посмотрел на меня и увидел не Кратоса, а того, кем я был когда-то. Мальчика, которого отец запер в себе и не выпускал.
Рассвет застал меня всё в той же позе.
Она пошевелилась первой — глухой стон, поворот на спину. Потом веки дрогнули, открылись. Сначала взгляд был мутным, невидящим. Потом он поплыл по потолку, узнавая очертания. Наконец, остановился на мне.
В её глазах не было огня. Не было ненависти. Была лишь непробиваемая, каменная усталость. Усталость от всей вселенной сразу.
Она пошевелила губами.
— Воды.
Я встал, налил из графина, подал. Она взяла, не глядя. Пить стала медленно, будто каждое движение требовало усилий. Поставила стакан на тумбочку.
— Зачем ты здесь? — её голос был шелестом сухих листьев.
— Потому что мне некуда больше идти, — ответил я.
И это была чистая правда. Кратос мог бы уйти по делам. Кайдену же было некуда деться от себя. От этого стула. От её взгляда.
Она отвернулась к стене, будто даже этот разговор был ей не по силам.
— Он… — начал я, и слово застряло в горле. Я кашлянул, заставил себя говорить. Голос был низким, монотонным, лишённым всяких красок.
— Он не позволял иметь ничего своего. Ни игрушек. Ни друзей. Ни мыслей, которые расходились бы с его. Единственное, что он признавал — эффективность. Польза. Если ты полезен системе — ты живёшь. Если нет… ты становишься уроком для других.
Я сделал паузу. Слова давались с трудом, будто я выдёргивал их из себя.
— Моим первым уроком была собака. Бродячая. Я нашёл её, притащил в казарму, спрятал в углу. Отец узнал. Не наказал. Сказал: «Это твоя ответственность. Корми, ухаживай, тренируй. Но запомни: если станет слабой или бесполезной — ты сам её убьёшь. Потому что только ты отвечаешь за то, что создал». Я замолчал, глядя не на неё, а в потухший камин.
Я замолчал, глядя не на неё, а в потухший камин.
— Я растил её. Делился своей едой, прятал от других. Она любила меня. Без условий. Первое живое существо, которое меня любило. Через год отец приказал убить. Сказал: «Проверка на прочность». Я отказался. Он выхватил пистолет и пристрелил её на моих глазах. Потом сказал: «Запомни: любое существо, которое делает тебя слабее — враг. Даже если это часть тебя самого». Мне было десять.
Моя челюсть напряглась.
— Ты с самого начала была такой слабостью. Ты заставляла меня чувствовать. Жалость. Вину. Интерес. Что-то, похожее на восхищение. Твоя ярость была живой. Моя — лишь холодной калькуляцией. Отец видел это. Он приказал сломать тебя. А я вместо этого начал учить тебя выживать. Потому что в тебе была та самая жизнь, которую он выжег во мне. Ты стала моей тайной слабостью.
Я услышал, как она перестала дышать. Но не обернулся. Теперь слова лились сами.
— Когда он сказал про твоё наказание… это был не просто акт контроля. Это была казнь. Казнь моей последней иллюзии, что я могу что-то сохранить для себя. Он знал, что ты для меня что-то значишь. И решил использовать это, превратив в инструмент власти. А когда вы с матерью побежали… я был почти рад. Потому что ты спасала не только себя. Ты спасала ту часть меня, которую он ещё не успел убить.
Мой голос дрогнул.
— А потом он выстрелил в неё. И я стоял рядом. И не сделал ничего. Не заслонил её. Не выбил пистолет. Я просто стоял и смотрел, как она падает. И для меня, и для тебя в тот миг она умерла. И вместе с ней умерло всё, что во мне ещё могло сопротивляться.
Я посмотрел на неё. Она лежала неподвижно, но я видел, как напряжена её спина под одеялом.
— Я стал тем, кем он хотел. Идеальным сыном. Потом — идеальным солдатом. Кратосом. Потому что легче стать машиной, чем каждый день помнить, что ты не смог защитить даже собаку. Не смог защитить тебя. Не смог защитить её.
Я перевёл дыхание.
— Я спас и спрятал Шерил, потому что не мог сделать и этого. Не мог позволить, чтобы его жестокость была абсолютной. Это был мой последний, крошечный бунт. Бунт труса. Я не сказал тебе, потому что твоя ненависть ко мне была единственной честной вещью в моей жизни. Ты ненавидела монстра. И я мог притворяться им. Быть им. Если бы ты узнала, что монстр — всего лишь испуганный мальчик, который так и не научился быть человеком… что бы тебе осталось? На что направлять свою ярость? На что опереться? Я отнял у тебя всё, Оливия. Я хоть оставил тебе это. Ненависть к Кратосу. Потому что Кайдена… Кайдена жалеть было нельзя. Он этого не заслуживал.
В комнате повисла тишина. Густая. Я больше ничего не добавлял. Не просил прощения. Не давал ей выбор. Я просто выложил перед ней свою изнанку — всю, до последнего шва.
Прошло долгих десять минут. Она медленно повернулась. Села на кровати, обхватив колени руками. Не смотрела на меня. Смотрела в окно, на серое утро.
— Мне его не жалко, — тихо сказала она. — Этого мальчика. Потому что он вырос. И стал тем, кто сделал со мной то, что с ним сделал отец. Только более изощрённо.
Я кивнул.
— Но я его понимаю, — сказала она. — И это хуже.
Она наконец посмотрела на меня. В её глазах не было прощения. Было тяжёлое, мучительное понимание.
— Я не знаю, что теперь делать, — призналась она, и в этом признании была та же беспомощность, что и в моей.
— Я тоже, — сказал я.
Мы сидели так ещё некоторое время. Два сломанных человека в холодной спальне, в клетке, которую оба ненавидели. И из которой не было выхода.
Потом я встал. Подошёл к кровати. Я медленно наклонился и очень осторожно, почти невесомо, коснулся губами её лба. Прикосновение было сухим, тёплым и бесконечно усталым.
— Отдыхай, — сказал я.
Затем я выпрямился, повернулся и вышел. Дверь в спальню я оставил открытой.
Я не пошёл в свой кабинет. Я спустился в гараж.
Сегодня там никто не работал. Я сел на старый ящик, в том самом углу, где когда-то прятал собаку, и где годы спустя учил Оливию бить по горлу и ставить подножку.
И сидел там очень долго, глядя на свои руки.
Руки, которые не смогли защитить, а потом научились только ломать. Руки того, кто наконец увидел, что построил не крепость, а склеп.
И замуровал в нём себя вместе с единственным человеком, который мог бы понять, почему там так холодно.
Маска Кратоса осталась там, на полу разгромленного кабинета, среди осколков зеркала и её слёз. Я не знал, смогу ли надеть её снова. И не знал, хочу ли.
Но знал одно: теперь, когда она знает, кто я есть на самом деле, она не сможет смотреть на меня, не видя этого. И я не смогу смотреть на неё, не видя того, что сделал.
Мы оба застряли в этом склепе. И единственный выход — строить что-то новое на руинах. Если руины ещё могут чем-то стать. Если она позволит. Если я смогу.
Я сидел в гараже, смотрел на свои руки и ждал. Не знал чего. Но знал, что должен ждать.
Глава 32.
Он ушёл. Я осталась в комнате. Сидела на кровати, смотрела в стену. Никуда не пошла. Не хотела видеть никого. Даже мать.
Мысли ворочались медленно, тяжело. Всё, что он рассказал, не укладывалось в голове. Собака. Отец. Десять лет. Он стоял и смотрел. Стоял и смотрел тогда, во дворе, когда упала мать. Стоял и смотрел, когда его отец пристрелил щенка. Всю жизнь стоял и смотрел. А я ненавидела его за то, что он сделал. Но он ничего не делал. Он просто не мешал. Не спасал. Не стрелял. Не защищал. Он замирал. В каждом важном моменте он замирал. Как тогда, когда я просила его бежать со мной. Он стоял и смотрел, как я ухожу одна. Как отец стреляет в Шерил. Как собака падает на землю. И ничего не делал. Не потому что не хотел. Потому что не умел. Его научили только стоять и смотреть.
Я понимала его. Правда понимала. Мальчик, которого ломали с детства. Которому внушили, что чувства — слабость, а привязанность — враг. Он не умел иначе. Он просто не знал, как по-другому. Но знание это не облегчало боль. Оно делало её бессмысленной.
Почему он не сказал раньше? Почему не рассказал про мать? Почему позволил мне ненавидеть его все эти годы, позволил строить Хавен на этой ненависти? Если бы он сказал тогда, когда я вернулась в Фортис… или раньше, когда Хавен только начинался… мы могли бы… что? Я не знала что. Но точно не это. Не эту пустоту. Не эту грязь. Не эту боль, которая теперь казалась бессмысленной.
Он говорил, что боялся. Что правда убила бы во мне ту искру, которую он пытался защитить. Но это не ему решать. Не ему выбирать, что мне знать, а что нет. Он украл у меня годы. Годы, которые я могла провести с матерью. Годы, которые я потратила на ненависть, а могла бы потратить на что-то другое. На жизнь. На любовь. На то, чтобы просто быть.
Я пролежала так до вечера. Не ела. Не пила. Просто смотрела в стену. Потом стемнело. Я зажгла лампу. Посидела ещё. Потом легла. Не спала. Просто лежала. В голове крутилось одно и то же. Он стоял и смотрел. Всю жизнь стоял и смотрел. А я ненавидела его за то, что он сделал. Но он ничего не делал.
Утром я встала. Умылась. Оделась. Пошла к маме.
Она сидела у окна, вязала что-то. Увидела меня, отложила спицы. В комнате пахло сушёными травами и старым деревом. Тепло. Уютно. Не как в остальном Фортисе.
— Ты не приходила вчера, — сказала она.
— Не могла.
Она посмотрела на меня внимательно. Оценивающе. Как в старые времена, когда я приходила домой с синяками, а она пыталась понять, где болит.
— Что-то случилось?
— Всё нормально. Физически — по крайней мере.
Она ждала.
— Он был у меня. Всё рассказал. Про себя. Про отца. Про собаку. Про то, как молчал. Про то, как спас тебя.
Мать помолчала. Её руки замерли на вязании. Потом кивнула. Я видела, как она сжала губы. Она боялась. Не за себя — за меня.
