Идиотка.
Телефон Гонсало был вне зоны доступа. Деревня за окном уже спала. Айла наскоро приняла душ и переоделась в единственную удобную вещь из всех захваченных из дома: фланелевую пижаму с пчелами.
На часах был час ночи, когда в конце улицы вдруг залаяли собаки и свет фар скользнул по стенам пристройки.
Айла замерла. Бросилась к торшеру. Зачем-то погасила его.
В голове всплыло всё то, что она слышала от донны Перейра про ночные ограбления.
Пока она пыталась сообразить, как ей поступить дальше, машина затормозила. Зашуршал гравий, хлопнула дверь, послышались шаги.
Не крадущиеся, уверенные, что, конечно, ещё хуже.
Айла ощутила мелкую дрожь, пробежавшую по всему телу. Такую, что приносит слабость в коленях и учащённое дыхание.
– Нет-нет, только не это, – прошептала она, оглядываясь в полумраке комнаты.
Ничего, похожего на средства самообороны обнаружить не удалось. Стул, стол, диван, подушка. Чугунная и медная утварь, развешанная по крючкам на стене. В центре: чугунная сковородка.
Айла бросилась к ней.
– Мне не страшно, – шепнула себе под нос, прекрасно понимая, что это полная чушь.
Айла боялась, очень: до дрожи в пальцах, до неприятного сосущего ощущения под ложечкой.
Замок скрипнул и щёлкнул, ручка дёрнулась и дверь открылась.
Айла прилипла к стене, прижала сковородку к груди, краем глаза успев разглядеть в проёме высокий мужской силуэт.
Сердце колотилось так сильно, что на мгновение ей подумалось о том, что люди в подобных ситуациях наверняка умирают не от пули или ножа, а от острой тахикардии.
Набрав в лёгкие побольше воздуха и покрепче сжав рукоять сковороды, она закричала. Громко. Пронзительно:
– Вон отсюда! – и бросилась вперёд.
Выкрик получился на смеси португальского с истерическим.
Сковородка описала дугу.
Силуэт отшатнулся.
– Что за…?! – растерянно прозвучал мужской голос.
Щёлкнул выключатель, они столкнулись. Сковорода, встретив препятствие на своём пути в виде цепких мужских пальцев, отлетела в сторону и громко звякнула об пол.
Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием обоих.
– Вы… – выдохнула Айла, – Вы кто?!
– Это… мой дом, – прозвучал ответ.
Низкий голос. Сбивчивая речь: такая, словно человек не успевает за собственными мыслями.
Айла моргнула, вгляделась в лицо незнакомца и узнала знакомые едва уловимые черты.
Светлые волосы как у матери, лицо Жозе, глаза как у Бенедиты: пасмурно-серые. Взгляд человека, который последние часы ехал слишком быстро и думал слишком много. Оглушённый, потухший.
– Вы не донна Перейра, – сказал он растерянно.
– А вы не вор, – автоматически проговорила Айла, – Гонсало?
Теперь они стояли по разным углам комнаты. Гонсало провёл рукой по лицу, кивнул.
– Я Айла… Соседка из дома напротив. Это с моей крыши упал Жозе…
Она запнулась. Он посмотрел на неё устало и снова кивнул. На этот раз очень медленно, словно слова Айлы приплывали к нему сквозь густую мутную воду.
– Он жив, сейчас в больнице. С ним Бенедита, – поспешила добавить она.
– В какой больнице?
– В Ковильяне.
– Понял, – Гонсало замер посреди комнаты, опершись на обеденный стол.
Айла вдруг поняла, что он не слышит и половины из того, что она говорит. Наверняка, мысли в его голове сейчас воют громче любых сирен и потому всё, что она скажет, не будет иметь никакого смысла.
– Вы уже были там? – спросил он спустя минуту.
– Да.
– Он…он в сознании?
– Нет, но врачи сказали, что состояние стабильное.
Гонсало медленно опустился на стул, словно кто-то отключил ему ноги. Побледнел, будто его ударили под дых.
Айла стояла перед ним в пижаме с пчёлами и чувствовала свою беспомощность.
– Вы приехали один? – спросила она.
– Да, – бесцветно бросил он, – Я…Мне нужно в больницу, – он заозирался по сторонам, – Ковильян.
Айла сглотнула, представив, как он сядет за руль.
– Я отвезу вас! – выпалила прежде, чем успела бы передумать.
– Что?
– Я отвезу вас на вашей машине. Только нужно взять удостоверение из дома напротив.
– Нет, я... Уже поздно – он попытался встать и пошатнулся.
Айла поймала его под руку и сама чуть не повалилась следом.
– Вы сейчас не в том состоянии, чтобы садиться за руль.
Гонсало явно хотел возразить, но не нашёл нужных слов. Айла уже схватила куртку со спинки стула и накинула её прямо поверх пижамы.
Тогда он моргнул. Дважды.
– Вы…поедете в этом? – спросил.
Айла опустила взгляд, скептически оглядела пижаму и пожала плечами.
– Нда, почему бы и нет. Пчёлы – это символ стойкости…и жизни.
Гонсало непонимающе уставился на неё и вдруг, едва заметно, уголок его губ дрогул.
– Хорошо, – коротко согласился он и, растерев лицо, всё же поднялся с места.
Они вышли на улицу в холод ночи. Айла быстрым шагом направилась к своему дому.
– Только осторожно, у меня там улей, – пробормотала она.
– Стойкость и жизнь, – эхом раздалось за её спиной.
– Ага-ага, – она влетела в «прихожую», отыскала свою сумочку на одной из лавок и вытянула оттуда плотно набитый холдер с документами.
Закрыла дом, вернулась на участок Хоаким и, сев на водительское, повернулась к Гонсало.
– С ним всё будет хорошо, – сказала Айла, заводя двигатель.
Сказала, не зная этого наверняка. Однако, в такой ситуации людям часто и не нужно знание, зато нужна надежда, участливое слово и спокойная уверенность в голосе.
Гонсало закрыл глаза, глубоко вздохнул.
Когда он открыл их снова, его лицо неуловимо изменилось. Теперь Гонсало выглядел чуть более присутствующим, менее потерянным.
– Спасибо, – сказал он, изобразив подобие улыбки.
– Это меньшее, что я могу для вас сделать, особенно после атаки сковородкой.
Он коротко и шумно выдохнул, будто усмехнувшись.
Машина тронулась и поехала вверх по улице, утопавшей в черноте ночи.
* * *
Гонсало плохо запомнил дорогу до больницы. Картинка оставалась фрагментарной: свет фар, неловкие повороты на серпантине, женские руки на руле; голос Айлы, который время от времени долетал до него сквозь шум в голове: как через плохо отлаженный радиоприёмник.
– Мы почти на месте, – всё повторяла она.
Себе? Ему? Гонсало не знал, но кивал, хотя и не был уверен в том, что подтверждал.
Больница встретила их запахом антисептика, холодно-белым светом и лицами людей, которые не знали, сколько продлится их ожидание.
Мама сидела в коридоре у двери в одну из палат. Гонсало узнал её сразу и издалека. По ровной осанке, по рукам сложенным на коленях, по узлу седых волос, скрученных почти у самой шеи. Мать подняла глаза, моргнула, кажется, не сразу поверив в то, что видит именно его.
– Mae (*порт. Мама), – окликнул он её.
Она медленно встала, подошла к нему. Коснулась его лица.
– Vieste (*порт. Ты приехал), – он не ожидал увидеть её улыбающейся, но кончики её губ поползли вверх.
– Claro que estou aqui (*Ну конечно, приехал)!
Мама кивнула так, будто его появление вдруг стало чем-то само собой разумеющимся и они обнялись.
– Ele esta la (*Он там), – махнула она в сторону палаты, отступив на шаг, – A dormer (*спит).
«Спит».
Не «без сознания», не «в тяжёлом состоянии».
Спит.
Как ни странно, от этого эвфемизма, вложенного в уста матери, Гонсало стало немного легче.
В палате было слишком светло. Отец лежал на кровати, опутанный проводами и трубками. Монитор равномерно пищал. Так теперь звучала жизнь, переведённая в звук.
Гонсало подошёл ближе, не сразу решившись взглянуть папе в лицо. Вдохнул, выдохнул. Осторожно посмотрел и не увидел там ни следов падения, ни крови, ни страха. Отец просто был не здесь, растворившись в спокойном и отсутствующем сне.
– Ele e duro e forte (*Он крепкий и сильный), – сказала Бенедита тихо, – Ele aguenta (*Он всё выдержит).
– Eu sei (*Знаю) – ответил Гонсало, и в этот раз это почти было правдой.
Он повернул голову. Мать опустилась в кресло при входе, и тогда же в дверях появилась Айла.
Всё в той же пижаме с пчёлами и куртке на два размера больше. Она осталась на пороге, словно давая им с мамой пространство.
Переступила с ноги на ногу и, оглядевшись по сторонам, куда-то исчезла.
И так же тихо вернулась спустя время с двумя стаканами кофе.
– Это из автомата, – сказала, словно извиняясь.
Мама ободряюще улыбнулась ей и взяла напитки для себя и Гонсало. Когда стаканчики опустели, Айла снова куда-то тихо ушла и принесла пледы.
– Тут холодно, – пояснила она, вешая их на подлокотники кресел.
Мама посмотрела на неё внимательным взглядом, а потом просто встала и, приобняв Айлу, сказала на очень нестройном английском:
– Ты очень добра.
Айлу, кажется, это смутило.
– Я просто…рядом если что. На всякий случай.
– Eu sei, querida (*Знаю, милая), – улыбнулась ей мама.
Всё ещё очевидно смущаясь, Айла одарила её ответной улыбкой и сделала несколько неуверенных шагов к подоконнику. Оглядела палату и, достав из кармана телефон, уткнулась в экран.
Спустя полчаса в палату вошёл врач: высокий, спокойный, с непроницаемым выражением лица: так обычно выглядят люди, привыкшие сообщать неприятные новости.
– A Familia Joaquim? (*Семейство Хоаким?) – уточнил он, заглянув в планшет.
Мама сразу же выпрямила спину и кивнула. Гонсало встал с места и подошёл ближе к врачу, уложив ладонь на плечо матери.
– O estado de Jose foi estabilizado (*Состояние Жозе удалось стабилизировать), – сказал врач, – agora todos os indicadores estao normais, nao ha sangramento interno, as fraturas nao sao criticas. Mas…(*Сейчас все показатели в норме, внутреннего кровотечения нет, переломы не критические. Но…) – добавил он.
Куда же тут без проклятого «но».
Мамино плечо опало.
– Ele teve uma lesao grave na cabeca (*У него была серьёзная травма головы), – продолжил доктор, – Para reduzir a pressao sobre o cerebro e permitir que o corpo se recupere, pusemos o paciente em coma induzido (*Чтобы снизить нагрузку на мозг и дать организму возможность восстановиться, мы ввели пациента в медикаментозную кому).
Гонсало нахмурился и поспешил уточнить:
– E perigoso (*Это опасно)?
– E um estado controlado (*Это контролируемое состояние), – спокойно пояснил врач, – nos o mantemos em sedacao profunda para iniciar os processos de recuperacao do corpo sem sobrecarregar o cerebro. Agora e a melhor opcao. Vamos reduzir gradualmente a dosagem dos medicamentos e monitorar (*Мы держим его в глубокой седации, чтобы запустить процессы восстановления организма без дополнительной нагрузки на мозг. Сейчас это лучший вариант. Мы будем постепенно снижать дозировку препаратов и наблюдать за его состоянием).
– Quando ele puder acordar (*И когда он сможет проснуться)? – спросила мама, голос которой немного дрогнул.
– Nao existe um prazo EXACTO. Vamos ver. Pode demorar alguns dias, talvez algumas semanas. Tudo depende da forca do organismo do senhor Joaquim (*Точного срока нет. Будем наблюдать. Может, понадобится несколько дней, а может и несколько недель. Всё зависит от силы организма сеньора Хоаким).
В палате повисло гнетущее молчание.
– A dinamica e boa (*Но динамика хорошая), – добавил врач, ещё раз взглянув в карту, – E importante agora (*Это сейчас важно).
На этом он кивнул и, кратко попрощавшись, вышел из палаты.
Мама подняла на Гонсало глаза, вздохнула и, встав с места, направилась к кровати. Взяла мужа за руку, погладила пальцы и, выпрямив спину, повторила:
– A dinamica e boa. E importante agora (*Хорошая динамика. Это важно).
Тогда же внутри Гонсало что-то щёлкнуло. Мама была так же несгибаема, как и упрямство отца. Она была, есть и будет его точкой опоры, и ничто не заставит её утонуть в жалости к себе, пока папа дышит. Она его стержень, значит сейчас именно ей нужно помочь выдержать это всё. И сделать это сможет только Гонсало.
Он придвинул стул и сел рядом с матерью, она тут же взяла его руку в свои ладони.
– Perdeste peso (*Ты похудел), – сказала она вдруг.
Гонсало поглядел на её безмятежное лицо, моргнул, пытаясь осознать услышанное.
– Mamae (*Мама)…
– Estou a falar a serio. Ha comida em Barcelona? Tens comida? (*Я серьёзно. В Барселоне вообще есть еда? Тебя кормят?)
– As vezes, em restaurantes e jantares (*Иногда, в ресторанах и на званых ужинах).
На это мама только хмыкнула.
– As vezes (*Иногда), – повторила, – Tambem querias perder a Pascoa (*Хотел ещё и Пасху пропустить).
Вот оно.
Гонсало сжал пальцы, едва-едва, но так, чтобы мама почувствовала.
– Era necessario (*Так было нужно).
Она, наконец, взглянула на него. Посмотрела в глаза и уже спустя пару мгновений, махнула рукой.
– Nao foi nada. O importante e que estas aqui. Conosco. Nos os quatro podemos lidar com isto (*Это всё пустяки. Главное, что ты здесь. С нами. Вчетвером мы со всем справимся).
Вчетвером?
С момента прихода врача Гонсало совсем забыл о присутствии Айлы, а она не спешила напоминать о себе. Лишь сейчас, услышав своё имя, поглядела на них и тут же уткнулась обратно в телефон.
Как бы то ни было, её присутствие пригодилось Гонсало уже спустя час. Вдвоём им удалось уговорить маму поехать домой и немного поспать. Она сначала отпиралась и, напротив, выпроваживала их из больницы, но потом все-таки позволила Айле увезти себя домой, предварительно пообещав отцу, что вернётся уже очень скоро.
–Tornaste-te muito teimoso no teu Barcelona (*Ты стал ужасно упрямым в этой своей Барселоне) – бросила она Гонсало напоследок.
– Nao, a teimosia e uma coisa de familia (*Ну уж нет, это просто семейное) – ответил ей Гонсало, занимая место матери у кровати.
Когда они вышли, в палате стало очень пусто.
* * *
В больнице время ведёт себя иначе. Оно не идёт, не течёт и не бежит. Оно накапливается.
Гонсало сидел у кровати и ждал, сам не зная чего. Иногда смотрел на показатели монитора так, словно что-то в них смыслил. Иногда, на отца, обнаруживая новые морщинки там, где обычно проступала широкая улыбка. Порой глядел в пустоту и погружался в круговорот собственных мыслей.
Айла вернулась на удивление быстро. На этот раз она принесла кофе с сендвичем и, с видом человека, не до конца понимавшего, что он должен делать, опустилась на стул рядом с Гонсало.
– Она уснула, – сообщила, начав собирать длинные волосы в пучок на затылке, – отключилась, как только легла. Я вернусь за ней чуть позже. А вам тоже не мешало бы поспать.
– Ну, – Гонсало отпил обжигающий кофе и, отложив еду на подоконник, немного приподнялся, опершить на подлокотники, – Эти стулья довольно удобные, и ты… Извини, но давай мы будем на «ты». Ты принесла отличные одеяла.
Он встал с места, дошёл до кресел и, сняв с их спинок добытые Айлой пледы, вернулся на своё место и вручил ей один.
– Dorme bem (*Спокойной ночи), – сказал он ей, накрываясь пледом.
И добавил про себя «abelha» (*пчёлка).
– И тебе спокойной ночи, – раздалось в ответ тихо.
