Гордеевы в гневе очень непредсказуемы, но я стараюсь поселить в своего личного мучителя сомнения и заставить отступить, пока непоздно. Глаза Виктора чернеют, и я понимаю, что замешательство из-за моего падения буквально испарились, стоило мне открыть рот.
Я не такой искусный манипулятор, как Виктор.
Без каких-либо слов он подходит ко мне, смотрит сверху вниз, вероятно сейчас ощущая надо мной господство. Я, почти обнаженная, лежу на разбитых стеклах, а он, одетый и обутый, стоит рядом, не ощущая дискомфорта. Разве что чувствуя нечто ядовитое, после моих слов — это отражается на его лице, когда Виктор больше не скалится, прожигая меня взглядом.
Он больше ничего не собирается говорить или обсуждать со мной, и я это осознаю до крайности поздно… Он заносит свою ногу резко, и лакированная туфля с неестественной силой бьет в области живота, заставляя меня перекатиться по стеклам и сдавленно простонать.
Следующие удары посыпались градом, от которых было невозможно отвернуться, но я из всех сил пытаюсь прикрыть живот, подтягивая колени к груди.
В глазах все размывается, но я отчетливо вижу его черную фигуру, кружащую вокруг меня, как коршун, напитываясь силой от моих криков боли, когда я пытаюсь отползти от Виктора, размазывая по паркету собственную кровь.
На какое-то мгновение мне кажется, что мне станет легче, если он меня добьет, но не ясная мне выдержка упорно оставляет меня в сознании, заставляя прочувствовать все границы боли и страданий.
Несколько раз Виктор хватает за волосы и с силой прилаживает виском об пол. После этого я продолжаю ощущать его удары, но не могу уже защищаться, не могу увернуться, и нет сил открыть глаза.
Когда все прекращается, я ощущаю парализующий холод… И слышу громкие сторонние голоса, дикие крики, шум. Едва приоткрыв глаза, я смотрю на размазанные фигуры, и через силу присмотревшись, различаю Максима, который что-то кричит отцу, прижав к его стене. Рядом со мной присаживается Эльдар, накрыв меня пледом. Он бережно поднимает меня на руки.
— Тише, Ярослава, все будет хорошо, — шепчет полковник, выходя из ненавистного мне дома, направляясь к машине. — Он больше к вам не прикоснется.
— Ребенок… — произношу я едва слышно.
— Что? — недоумевает Эльдар.
— Мой ребенок… — последнее, что я говорю, распознавая сочувствующий взгляд мужчины, который осматривает меня отчасти шокированно.
А осознав мои слова, он определённо запаниковал.
***
Часть 7. Сообщники
***
Эльдар
Я предельно внимательно слушаю отчет доктора, искоса наблюдая за неподвижным Господином Гордеевым, который стоит у окна. Он изнеможенный и вымученный самыми ужасными последствиями, морально терзающейся и спавший не больше четырех часов за трое суток. Я мог бы посочувствовать, но переводя взгляд на бледную девушку, которая все еще не очнулась, едва получается держать свое лицо в бесстрастии.
Я чувствую свою вину в произошедшем… Как и исчезнувший Вадим, когда я донес ему всю трагичность того вечера, в подробностях описав, в каком именно состоянии я вез девушку в госпиталь. Разумеется, я не успел остановить горячного парня, когда он вылетел из нашей съемной квартиры, как ошпаренный, явно обвинивший во всем только одного себя — в этом вся его суть, несмотря на его скотский характер и отношение к Соколовским в целом.
Но Вадим не понимает, что поступил очень разумно, возможно, интуитивно, а возможно, из чувства собственных предубеждений, когда не стел тащить девушку за собой силой… Тогда бы обстоятельства загнали нас в угол прежде, чем мы смогли найти выход и весь план пришлось бы перекроить на первой стадии и искать подполных докторов.
Ярослава слишком закрытая девушка, утаившая все свои насущные проблемы. Мне не удается представить, как она себя чувствовала, понимая, что беременна в такое сложное время от своего мужа.
Точнее быть была… Беременной. Ее выкидыш был неминуем не только из-за Гордеевского тиранизма, но и ее истощения, чего я не замечал ранее. Доктор, ставший перечислять ее нелегкое состояние, удивился, как она не потеряла ребенка раньше.
От подобных мыслей мое сердце сжимается. Каждое мгновение перед глазами ее умоляющий взгляд и жалостливый шепот, отчего стынет кровь в жилах. Она была в моих руках истощенная физически и морально, в крови, избитая…
Когда вздрагиваю, доктор запинается, поджимая губы. Он переводит взгляд на девушку и смотрит на нее сожалеюще, но профессиональная холодность берет вверх.
— Жаль, что такая молодая девушка попала в аварию в положении, но она обязательно поправится. Передайте мои наилучшие пожелания Господину Гордееву, — попробовал подбодрить меня доктор, но вместо ответа я глухо выдохнул.
— Разумеется, — сказал я, взяв себя в руки.
Когда я захожу в палату, Гордеев оборачивается. Его лицо – серее сегодняшнего мрачного неба, под глазами залегли темные круги, а вся одежда смятая. Он все еще не переодевался и явно не мылся, судя по терпкому запаху в палате.
Я прохожу через всю палату, открываю окно и смотрю в тусклые глаза Гордеева.
— Госпоже нужно время на восстановление, но доктор заверяет, что с ней все будет в порядке с должным уходом, — ровно произношу я. Гордеев тяжело отступает и устало садится в кресло, закрывая лицо руками от бессилия. — Вам лучше отдохнуть, Максим Викторович, ваша жена придет в себя еще нескоро, — заверяю я мужчину, который смотрит на девушку долю секунды… Но даже это дается ему с трудом, он пришиблен своей совестью.
Лично мне, как стороннему человеку, хочется пройтись по его свежим душевным ранам, но как полковник со стажем на спецзадании — я не позволяю себе даже нахмуриться.
— Ты прав, Эльдар. О ней ты заботишься лучше, чем я, — вымученно ответил он, не скрывая своих расстроенных чувств. — Если бы не ты… Одному Богу известно, чем все закончилось.
Я леденею от его слов.
Господин Гордеев полностью прав, но не до конца. Именно Вадим, взволнованный, раскричавшийся в машине отборным матом, обзывающий девушку тупологовой блондинкой, велел мне, своему начальнику, разобраться, что с ней происходит и какого черта весь вечер ей не дает прохода Виктор.
Едва успокоив взрывного Волкова, которого никогда не волновали рабочие сложности, и выслушав сложившуюся ситуацию — я понял, что дело дрянь. Конечно, я видел, что Ярославе нездоровится, но она девочка гордая — не смела жаловаться или идти наперекор нашим планам. Но то, что рядом с ней крутился этот Виктор, окончательно рушило все наши планы.
Когда я вернулся на банкет, Гордеев сидел у барной стойки и пил стакан за стаканом, утоляя не то свои обиды, не то боль, жгучим дорогущим алкоголем. Поблизости я не видел Виктора и Ярославы, и плохое предчувствие уже тогда толкнуло меня в спину, чтобы я немедля заговорил с Гордеевым о причинах его одиночества и пропавшей Ярославы.
Говорил я недолго… След от его кулака сразу отпечатался на моей скуле, и тихим рычанием, он велел подняться за ним в кабинет. Ему было бесконечно ревностно и он прыскался ядом, что его жена пыталась сбежать, а Виктор настоял взять контроль в свои руки. Оказывается, что у Гордеевых была определенная договоренность — когда девушка попытается сбежать, то отец лично будет разбираться с предательницей.
Когда я понял, что все-таки произошло и как Гордеев-старший обставил младшего… Пришлось очень аккуратно вернуть Максиму Викторовичу внутреннее равновесие и уверенность в верности жены. Он горячился от моих нравоучений и доводов, но с каждым моим слово начал понимать, что его отец —хитрый старик, желающий очень жестоко истязать его жену, обвел собственного сына вокруг пальца.
Наши отношения были доверительными, так как я имею самое прямое отношение к Ярославе, он подпустил меня ближе всех остальных. Правда, пришлось немало попотеть и доказать свою преданность, когда в одном из его клубных подвалов я выпытывал у нескольких задолжавших мужчин весьма солидные долги.
Гордеев не прощает такого пренебрежения со стороны. Тогда на него работал какой-то бедолага, любящий помахать руками, выбить зубы и угрожать вырезанной печенью и почками, если через три дня задолжник не погасит свои долги. А мне казалось, что рэкетиры остались в 90-х...
Каждый раз мне едва удавалось скрывать смешки, ведь так действуют неразумные слабаки, а точнее мои взбалмошные студенты, когда не могут давить человека под следствием словом. Преступники всегда выводят молодых ребят на эмоции, обнажая их чувства, а после требуют моральную компенсацию невероятных размеров, если конечно, среди его связей есть кто-то повыше меня во втором отделении полиции.
В такую страстную игру «верни Господину долги» вмешался я сам, на профессиональном уровне зная психологию поведения таких вот экземпляров, а подобное подсказал Волков, который и сам ошивался в таких вот кругах еще совсем недавно. После нескольких дельных советов лично Господину Гордееву, и он внимательнее стал ко мне присматриваться, а когда я весьма мирным путем выбил долги из нескольких дерзких мужчин… Пустил в свой дом и ознакомил с новыми правилами личного телохранителя.
Но тогда игра только начиналась, ведь мне было мало его доверия — мне нужно было подобраться к самому ценному, к его жене. Мне и Вадиму стоило большого труда устроить на Гордеева своеобразное покушение в торговом центре и погоню по трассе, а в одном из подвалов я совершенно случайно плохо связал запястья одному громиле, который вырвался из пут и кинулся в сторону Господина, отвлеченного на сообщение в телефоне. Тогда его спину я прикрыл собственной грудью.
Уверившись, что на меня можно положиться, он отдал распоряжение приглядывать за его женой, мягко намекнув, что девушка с характером и это была настоящая правда. Несмотря на спокойствие и покладистое поведение, взгляд у нее был меткий и режущий, а любой жест сквозил непокорством, презрением, отчего Господин часто вспыхивал яростью, сразу же вымещая негативные эмоции на жене.
Но только слепой не увидит в ее глазах тоску и пришибленность, когда она остается одна… Почти одна. Я всегда был рядом с ней незаметной тенью.
— Я пригляжу за Госпожой и если она проснется, поставлю вас в известность, Максим Викторович, — отчеканил я. — Ваша сумка с вещами в палате семь на первом этаже.
Гордеев на мгновение осматривает палату, цепляясь взглядом за неподвижно лежащую девушку и кивает. Поднимается тяжело, даже шатко.
— Никого кроме меня не впускать, — отдал последнее распоряжение и выше из палаты, напряженный и уставший.
Я знаю, что Гордеев не станет уезжаь и госпиталя, что частично усложняло мне возможность поговорить с Ярославой до их первой встречи после всего произошедшего... Ровно до вчерашнего момента. Не зря Гордеев вывез Ярославу из России, ведь здесь, находясь в незнакомой стране, имея влияние и деньги, он может любого подкупать…И не только подкупать.
В начале сентября имя Ярославы Соколовской было на устах каждого гражданина, но к концу месяца все улеглось и наступила необычайная тишина. Теперь все знают, что Ярославы Соколовской больше нет, есть Ярослава Гордеева, прелестная жена Господина Гордеева, которая всегда улыбается на камеру и много смеется на фотоснимках, которые гуляют по всему интернету.
Конечно, все слышали о скандале, о видео, о фотографиях… И влияние Гордеевых тогда показалась мне безграничным, которые отнюдь не идиоты. Предполагаю, что Виктор вмешался и помог с грамотными специалистами, которые умело влияют на мнение социума с помощью мощных психологических маневров. И признаю, весьма удачно. Не будь я в курсе, даже не обратил внимание на подобный шум.
Я прохожу палату и останавливаюсь у прозрачного стекла, закрывая обзор белыми жалюзи. Поворачиваюсь к Ярославе и не могу побороть свои отцовские чувства, которые появились к этому беззащитному белокурому ребенку, неспособному самостоятельно противостоять мужской жестокости.
Убеждая себя самого в пользе своих поступков, я из внутреннего кармана пиджака достаю наполненный шприц. Из тумбочки у койки беру вату и спирт. Дезинфицирую плечо девушки и аккуратно ввожу препарат, который должен нейтрализовать сильнодействующее снотворное.
В трепетном ожидании, я присаживаюсь рядом и внимательно изучаю ее бледное лицо, на котором совсем нескоро сойдут темные бордово-фиолетовые синяки и царапины.
Терпеливо жду и резко оборачиваюсь, когда девушка начинает шевелиться. Сначала жмурится, потом ее руки вздрагивают, она открывает глаза постепенно, при этом сбито выдохнув.
— Эльдар, — шепчет сухими побитыми губами.
Ярослава обводит взглядом палату, моментально все понимает и хмурится. Следующий жест заставляет меня тяжело прикрыть глаза — она накрывает ладонями свой живот. Девушка ничего не говорит, но взгляд выражает ее беспокойство и немой вопрос.
— Мне очень жаль, — этих слов хватает, чтобы ее глаза стали стеклянными.
Нет, она не начала плакать, а просто перевела взгляд в потолок, сжав в маленькие кулачки тоненькое одеяло.Я уверен — сейчас она ненавидит всем сердцем, и несложно догадаться, кого именно.
— Что мне нужно делать? — я изумленно смотрю на девушку, которая напоминает неподвижную ледяную статую, готовая обрушиться и закопать под осколками своего разбитого сердца каждого на своем пути.
Я не сразу нахожусь с ответом, не ожидавший, что Ярослава сможет взять себя в руки так быстро… Возможно, она уже перешла грань, когда страшные события вытесняют все эмоции и ее спокойствие — самая высокая степень истерики.
— Вы должны обо всем забыть и заверить в этом Господина Гордеева, — я попытался говорить также ровно, но глядя на нее, начинаю волноваться.
Она же смотрит на меня совершенно спокойно, требуя продолжать.
— У него повышенная гиперопека. Гордеев за трое суток отходил от вас всего на четыре часа, это может стать огромной проблемой. Если все оставить как есть — он не отступит от вас ни на шаг и будет досаждать тяжелыми разговорами. Амнезия — наш выход, так он будет озабочен планами на будущее и станет рассудительно делать первые шаги к вашему новому знакомству, а потом дело за нами, — я подбирал почти каждое слово, так как мысли путаются, и я совершенно не хочу стать причиной ее срыва.
Но она держится, как кремень, только дрожащие кулаки выдают ее внутреннюю ненависть.
— Я сделаю все, что нужно, — сипло, но уверенно отвечает девушка. — Сколько потребуется времени на новый план?
Она заметила, когда я отвел взгляд.
— Вадим проинформирует вас лично, — не нашел ничего лучше, чем скинуть на парня такую ответственность, но ведь я говорил правду — в нашем деле мозг именно Волков.
Ярослава заметно напрягалась.
— И он снова оставит меня одну, как в прошлый раз? — вопрос колкий, сердитый.
— Он поступил верно, Ярослава, — пресек я ее размышления. — У вас был выкидыш, мы бы не справились с этим в условиях побега, как и с вашим состоянием в целом.
Она отворачивается, не желая меня слушать.
— Если бы не Вадим и его беспокойство тем вечером, я мог не успеть… — осекаюсь, снова вспоминая в каком состоянии она была в гостиной комнате, на испачканном полу в собственной крови, избитая, в порванном платье, лежащая на осколках.
