Но никаких тетрадок и тем более учебников у гостьи с собой не наблюдалось. И при упоминании о дальнейших планах – лишь витиеватое «не определилась пока». Куда собирается поступать, какие экзамены, кем вообще намеревается стать – все вопросы разбивались о пустой взгляд в потолок или в прозрачность автомобильного окна.
Глебу это восприятие мира оказалось… чуждо. Он был молодым, бывал импульсивным. Как утверждает Виктория – иногда и проблемным. Но у Гвоздинского всегда стояла перед носом цель. Да и так называемая «проблемность» продлилась каких-то пару-тройку лет и случилась в переходном возрасте, совсем не в восемнадцать. Просто сдвинулись однажды ориентиры. Учеба давалась ему удивительно легко, Глеб с самого детства был изворотливым и хитрым, умел удачно выкрутиться, даже если к урокам не готов. В какой-то момент это все показалось скучным, цель стать лучшим в классе оказалась уже взята, и Гвоздинский нащупал иные ответвления жизненного пути. Хотелось закрепить успех в компании, быть, как тогда выражались, крутым, в чем-то даже – «обезбашенным». Это было интересно и по-прежнему легко, и так же быстро надоело. А перед этим стало еще одной причиной, кроме Вики, двинуть в бокс.
А в боксе случился с Гвоздинским… Ильич. И его исключительно-железная приверженность классической технике ведения боя. Менталитет спортсмена старой школы: дальняя дистанция, анализ, оценка обстановки в ринге. Строгость стиля (по его любимому выражению) «как по книге» – техничная и выверенная, неуклонное соблюдение правил и норм. Защита, защита, защита.
В те годы хотелось другого. Мальчишки молодой страны узнали, что в большом мире существует профессиональный бокс. И отличается он радикально и от понятий «старой школы», и от самого определения «любительский». Он – не только спорт, он шоу. С огнями, звездами и сумасшедшими деньгами. Да и время было иное – золотая эпоха бокса. В каждом весе – десятки «звезд». Хотелось быть бесстрашным, как Артуро Гатти, и делать шоу, как Рой Джонс, а монотонный голос Ильича вещал обстоятельно про «семьдесят процентов работы передней рукой». Ни изобретательности, ни индивидуальности, ни ставки на единственный удар, ни зрелищной «рубки». Только тотальный, многоударный бокс.
Но в плане формирования характера это были непревзойденные уроки. Дисциплина, вышколенность и мотивация «от Ильича» распространялись неизменно и на все иные сферы жизни. Тренер – отец родной, начальник, врач, судья. Особенно старой закалки тренер. А когда еще «отец родной» прознал про неуспеваемость в школе и вопрос об участии Гвоздинского на важных соревнованиях поставлен был ребром, все «учебные хвосты» подчистились Глебом крайне быстро.
Первым не выдержал Тимоша. Перешел, сделал в жизни ставку на профессиональный спорт. Глеб поступал в архитектурный и раздумывал. Вся жизнь была, казалось, впереди.
Участие в несанкционированных боксерских мероприятиях не вносят в послужной список бойцов. Но они – опыт и хоть какие-то деньги. А здоровье теряют и с величайшего одобрения федерации бокса. Это был главный Тимошин аргумент. В чем-то справедливый, но последний.
Размышления Гвоздинского прервал медленно въезжающий на парковку автомобиль. Отличная машинка. Глеб сосредоточенно считывал характеристики модели…
Что за…
Гвоздинский заторопился покинуть салон. Ну как заторопился? Действовал он демонстративно замедленно, но в груди уже полыхало огнем.
– Купил новую машину? – Голос его был тоже выверенно-холодным.
– Давно уже собирался, копил, – вздохнули в ответ. – А тут еще и дополнительный источник появился. Наконец-то могу теперь себе позволить.
Трофименко. Мерзкий Трофименко. Бездельник, лоботряс и жлоб. Стоит и улыбается пред ним всей своей бездельной пастью.
– Ограбил банк или наследство получил? – Гвоздинский старался лишний раз не смотреть на предмет обсуждения.
– Лучше, – заулыбался собеседник еще шире, хотя как это возможно – рот и так как воронка, того и гляди – засосет. – Повышение надбавки получил, – при этих словах Гвоздинского словно током прошибло. – Так что не такой ты теперь особенный, правда, Глебушка?
– Угу, – буркнул Гвоздинский. – Поздравляю… с покупкой.
А вот с надбавкой – шиш.
Он вжикнул кнопкой сигнализации и прошествовал к зданию. За углом задвигался быстрей. При входе в кабинет чуть не зашиб Елену дверью.
– Можно с вами поговорить? – направился к Жабу. – Доброе утро.
Железняков усердно принялся перекладывать бумажки. С одной стопочки – в другую кучу. Метельская установилась неподалеку раскидистым дубом и даже не собиралась выходить за дверь.
– Меня вообще-то Трофимыч к себе звал, – размышлял себе под нос Железняков.
– Его автомобиля еще нет на парковке, – уведомил Глеб и выразительно посмотрел на Кляксу.
Та в ответ выдала лицом глухую беспристрастность и недопонимание.
– Хм, странно. – Центральный «прим» не желал выходить из своей роли. – Как же он меня тогда звал?
– Это не займет много времени, – оборвал его Гвоздинский.
Чертова Клякса и не думала сдвинуться с места. Глеб сформировал четкий многоэтажный посыл и мысленно направил в объект. Хрен с ней, пусть стоит, если ей заняться больше нечем.
– Трофименко увеличили размер надбавки, – нахмурившись, сообщил он Жабу в лоб.
Тот запорхал белесыми ресничками.
– Знаю, – мужественно признался. – Я и ходатайствовал.
– Я понимаю, что ходатайствовали, – на секунду стиснув зубы, согласился Гвоздинский. – Мне интересно, какого х… за какие заслуги?
Жаб побарабанил лапкой по столу. Будто чуть раздулся в размерах и сразу сдулся.
– Трофименко проработал на предприятии пятнадцать полных лет. Как и ты, кстати, – и добавил очевидное: – Вы вместе и пришли.
– И? – Глеб весь обратился в чуткий слух.
– Ты получил самый высокий процент из возможных пять лет назад…
– Восемь с половиной лет назад, – нетерпеливо поправил его Глеб.
– Тем более, – кивнул Жаб и принялся считать. – По колдоговору генеральный получает до ста процентов надбавки от оклада, его замы – до семидесяти. Ведущие специалисты – до тридцати. У тебя тридцать процентов персональной надбавки, – добавил он победоносно.
– Было установлено восемь лет назад, – напомнил Гвоздинский.
– За профессионализм и высокую производительность труда, – то ли похвалил, то ли припомнил статью колдоговора Жаб.
– Профессионализм растет, восемь лет скрываются за пылью…
– Практика трудового законодательства показывает целесообразность и оптимальность персональной надбавки в размере десяти-двадцати процентов… – поспешил ударить аргументом Железняков. – Это мне в планово-экономическом отделе объяснили… У тебя – тридцать.
Ага. Значит, в планово-экономический нас уже ножки носили…
– Замы получают до семидесяти. – Гвоздинский тактично умолчал о генеральном.
– Ну… – призадумался Жаб. – Ты же не зам.
У Глеба чуть сузился зрачок.
– В колдоговоре прямо прописаны проценты?
– Ну… – протянул сведущий в процентах Железняков. – Не то чтобы и прямо… Так исторически сложилось. Подразумевается… Генеральный не подпишет, – выдал махом он и сощурился: – Я не пойму – тебе зарплаты не хватает?
– Мне хватает, – помотал головой Гвоздинский.
– Наше предприятие занимает тринадцатое место по городу, – перешел к нудной и конкретной статистике Железняков, – и третье в отрасли по уровню средней зарплаты…
– Я знаю эти цифры, – нетерпеливо оборвал Гвоздинский. – Вопрос не в этом…
Железняков внимательно уставился кристальными глазками.
– Я точно знаю, что у Трофименко было до этого двадцать… Он сам мне это регулярно говорил, – сообщил Глеб при виде того, как Жаб дернул одним глазом. – Значит, сейчас получил те же тридцать процентов. Я получил размер персональной надбавки за профессионализм, а Трофименко – за то, что отсидел на заднице ровно положенный срок? В чем, извините, разница?
– Восемь лет, – напомнил Жаб.
– Были и сплыли, – не согласился Глеб.
Железняков помимо постукивания ручкой по столу, потопал и ножкой по напольному покрытию.
– Послушай, Глеб… Я все прекрасно понимаю… эти ваши ритуальные пляски. Он обратился… уже не первый раз, я не мог тянуть эту резину бесконечно. У Трофименко уважительный стаж на предприятии. Тридцать процентов – максимум. Точка.
Он удивительно резво покинул «трон». Даже почти без вздоха и привычного кряка. Так же бодро покатился к двери.
– Пойду все-таки проверю, куда подевался Трофимыч. Не случилось ли чего? Что это, даже я уже на месте.
– Он ходил в планово-экономический отдел, – тихо сказала Клякса. – Пытался выбить и тебе.
– Знаю, – хмуро изрек Глеб и сел за стол.
– Дело не в проценте?
Гвоздинский медленно поднял на нее глаза.
– Нет. Система бесит.
Он открыл папку и сделал вид, что изучает документы.
– Тебе здесь тесно, – еще тише произнесла Метельская.
– В смысле? – насторожился Глеб.
– Ты не хочешь перейти в другое место? Заняться чем-нибудь другим? Работать на себя?
– Я разберусь. – Гвоздинский еще внимательней вглядывался в бумаги.
На его счастье затрезвонил телефон. Виктория! Очень кстати, как спасение от надоедливых Клякс. Он теперь ведь не хозяин в личном кабинете, для разговора нужно выходить. Потому как ответить Метельской ему пока нечего.
– Извини, – кивнул он ей и покинул кабинет. – Привет выздоравливающим, – мурлыкнул уже в трубку.
– Привет. – Голос Виктории не выдавал эмоций, и тем более – мыслей никаких. – Прости, вчера не позвонила. Ездили с Настей к маме на дачу, не было связи. Как все прошло?
– Погоди, – напрягся Глеб. – Так ты болеешь или ездишь по дачам?
– Официально? – выдала в ответ неожиданно Климова.
Гвоздинский удивленно посмотрел в окно.
– По барабану – как.
– Официально я закрыла больничный сегодня, – спешно ответила Виктория.
– Но ощущала себя вполне бодро еще вчера, – осторожно уронил Гвоздинский.
– Я не могла поехать к детям, не попав на прием к врачу, – теперь голос нетерпеливо дрожал. – Это безответственно. То, что я «ощущала себя бодро», ни о чем не говорит. Я могу нести опасность для здоровья детей, даже не подозревая об этом. А если бы врач мой больничный сегодня продлил?
– А! – Глеб дернул подбородком, хоть Виктория этого видеть не могла.
– Послушай, – вздохнула она. – В чем проблема? Я выполнила всю часть обязанностей, возложенных на меня по организации, проверила и исправила твой доклад… Я не присутствовала на открытии из-за того, что нахожусь на больничном. И это была возможность провести время с ребенком и матери помочь. Весна, на даче конь не валялся. Из-за работы я не успеваю ездить.
Гвоздинский разглядывал жирную ворону за окном.
– Проблема в том, что ты не сказала честно: «Мне лень тащиться на дурацкий турнир, я хочу побыть с дочерью, посмотреть в потолок…»
– Я не смотрела в потолок, – прорычала Виктория.
– Да разница какая? – вскипел Глеб. – Хоть бы и смотрела, хоть бы и ворон считала – просто честно скажи. Я что бы, этого не понял?
– Я не валяла дурака, – не успокаивалась Климова. – Устала так, что еле сижу. Спину потянула. Неужели ты считаешь, что полоть грядки и укреплять ограду веселее, чем смотреть концерт, общаться с интересными людьми…
– С какими интересными людьми? – разозлился Гвоздинский. – С малолетними неудачниками? Ты прикалываешься сейчас, я не пойму? Я проторчал на гребанном турнире все воскресенье вместо того, чтобы валяться на диване, пить коньяк, валить монстров на ноуте, встретиться с приятелями, поехать помочь своим родителям… И я не против, ладно. Но не ври. Не говори, что ужасно бы хотела, но вот незадача – липовый больничный лист.
– Липовый?
– Ты цепляешься к словам, – чуть поостыл Гвоздинский. – А значит, понимаешь, что я прав и тебе нечем крыть.
– Ничего подобного!
– Очень подобно! – взорвался снова он. – И очень похоже на тебя!
Они сбросили вызов почти одновременно.
Охренеть! Еще и укоряет его проверкой доклада. Он прекрасно все и сам бы написал, но мы же лучше знаем, как надо.
Виктория перезвонила, на удивление, сама через какое-то время.
– Так как все прошло?
Гвоздинский решил не усугублять, уточняя, она извиняется или переживает за чертов доклад.
– Более-менее, – ответил неопределенно.
Она не знает, что он… хм… немного отступил от написанного. Даст бог – и не пронюхает. Зачем лишний раз нагнетать и признаваться?
– Я посмотрю повтор новостей, – размышляла Виктория.
– Ага, – равнодушно согласился Гвоздинский.
Его речь вряд ли в нарезку попадет. Не того полета птица. Пусть слушает, что глава администрации вещал, и увидит на заднем фоне физиономию Гвоздинского.
– Встретил Ильича? Беседовали? – продолжила расспросы Климова.
– Да, – с радостью спрыгнул с темы Глеб. – Печально все там в школе. Ремонта ни хрена. Как ее еще не снесли по причине небезопасности.
– Скоро снесут, – вздохнула Виктория. – На городской сессии в ближайшее время будет рассмотрен этот вопрос, и решение, уже понятно, окажется неутешительным. Придется помещение искать, а это – новые проблемы… Вот взял бы и поспособствовал, – добавила с претензией.
– Кто? – довольно искренне удивился Гвоздинский.
– Ты, – не унывала Климова.
– С каких? – поинтересовался он.
– Это здание много значит для нас, – терпеливо разъясняла Виктория. – Оно – часть нашей истории, нашего детства и юности.
– Не, ну спасибо ему… зданию… за это, – кивнул Глеб. – Дальше-то что?
– У тебя связи, возможности. Ты мог бы обратиться куда нужно.
– Куда? – уточнил Гвоздинский. – В олимпийский комитет? В правительство? Телефонограмму президенту написать или выслать голубя почтового?
– Не придуривайся, – теряла терпение Виктория. – Ты вращаешься во всех этих кругах, знаешь строительные фирмы. Твой директор, в конце концов – кандидат. Да и Железняков этот полгорода знает.
– И? – нахмурился Глеб. – Подойти сказать: «Я благодарен зданию, давайте что-то решать»?
– Ты просто не хочешь этим заниматься, – сказала Климова очевидное, но с затаенной претензией. Или с явной – леший поймет.
– Не хочу, – согласился Гвоздинский. – Я вообще ничего делать не хочу, что не приносит прибыль. Как и остальные люди вокруг. При всем уважении к зданию, мне что – заняться больше нечем?
– Ты равнодушный, эгоистичный…
– Да, – подтвердил Глеб. – Я этого никогда не отрицал. Мне это фиолетово. Равнодушный – хорошо и довольно удобно. Эгоистичный – поспорил бы, конечно, ну ладно. Я никогда не строил из себя ни благодетеля, ни альтруиста. Такого полюбила, мучайся теперь. Сама прошляпила, сама и виновата. А переделывать характер – тоже, знаешь ли, напрасный труд. Вдруг я изменюсь, а ты те качества во мне ценила. И себя поломал, и тебя потерял. На хрена мне это сдалось?
– Сомневаюсь, что я в тебе именно эти качества ценила, – процедила Виктория и снова сбросила вызов.
Интересно, а в прошедшем времени-то чего?
Вечером он подобрал Камиллу на остановке и повез в ДЮCШ. Старался особо не вслушиваться в недовольный бубнеж по фону. К спортивным достижениям новоявленная юниорка оказалась не готова и не стремилась.
– Послушай, Камилла. – Гвоздинский остановил автомобиль и развернулся к ней. – Попробуешь, не понравится – пойдешь и дальше в теньке балласт пинать. Ок?
– Ок, – буркнула та.
– Я рад, что мы друг друга понимаем с полуслова. Вот, кстати, – сунул он ей в руки пакет.
Глебу это восприятие мира оказалось… чуждо. Он был молодым, бывал импульсивным. Как утверждает Виктория – иногда и проблемным. Но у Гвоздинского всегда стояла перед носом цель. Да и так называемая «проблемность» продлилась каких-то пару-тройку лет и случилась в переходном возрасте, совсем не в восемнадцать. Просто сдвинулись однажды ориентиры. Учеба давалась ему удивительно легко, Глеб с самого детства был изворотливым и хитрым, умел удачно выкрутиться, даже если к урокам не готов. В какой-то момент это все показалось скучным, цель стать лучшим в классе оказалась уже взята, и Гвоздинский нащупал иные ответвления жизненного пути. Хотелось закрепить успех в компании, быть, как тогда выражались, крутым, в чем-то даже – «обезбашенным». Это было интересно и по-прежнему легко, и так же быстро надоело. А перед этим стало еще одной причиной, кроме Вики, двинуть в бокс.
А в боксе случился с Гвоздинским… Ильич. И его исключительно-железная приверженность классической технике ведения боя. Менталитет спортсмена старой школы: дальняя дистанция, анализ, оценка обстановки в ринге. Строгость стиля (по его любимому выражению) «как по книге» – техничная и выверенная, неуклонное соблюдение правил и норм. Защита, защита, защита.
В те годы хотелось другого. Мальчишки молодой страны узнали, что в большом мире существует профессиональный бокс. И отличается он радикально и от понятий «старой школы», и от самого определения «любительский». Он – не только спорт, он шоу. С огнями, звездами и сумасшедшими деньгами. Да и время было иное – золотая эпоха бокса. В каждом весе – десятки «звезд». Хотелось быть бесстрашным, как Артуро Гатти, и делать шоу, как Рой Джонс, а монотонный голос Ильича вещал обстоятельно про «семьдесят процентов работы передней рукой». Ни изобретательности, ни индивидуальности, ни ставки на единственный удар, ни зрелищной «рубки». Только тотальный, многоударный бокс.
Но в плане формирования характера это были непревзойденные уроки. Дисциплина, вышколенность и мотивация «от Ильича» распространялись неизменно и на все иные сферы жизни. Тренер – отец родной, начальник, врач, судья. Особенно старой закалки тренер. А когда еще «отец родной» прознал про неуспеваемость в школе и вопрос об участии Гвоздинского на важных соревнованиях поставлен был ребром, все «учебные хвосты» подчистились Глебом крайне быстро.
Первым не выдержал Тимоша. Перешел, сделал в жизни ставку на профессиональный спорт. Глеб поступал в архитектурный и раздумывал. Вся жизнь была, казалось, впереди.
Участие в несанкционированных боксерских мероприятиях не вносят в послужной список бойцов. Но они – опыт и хоть какие-то деньги. А здоровье теряют и с величайшего одобрения федерации бокса. Это был главный Тимошин аргумент. В чем-то справедливый, но последний.
Размышления Гвоздинского прервал медленно въезжающий на парковку автомобиль. Отличная машинка. Глеб сосредоточенно считывал характеристики модели…
Что за…
Гвоздинский заторопился покинуть салон. Ну как заторопился? Действовал он демонстративно замедленно, но в груди уже полыхало огнем.
– Купил новую машину? – Голос его был тоже выверенно-холодным.
– Давно уже собирался, копил, – вздохнули в ответ. – А тут еще и дополнительный источник появился. Наконец-то могу теперь себе позволить.
Трофименко. Мерзкий Трофименко. Бездельник, лоботряс и жлоб. Стоит и улыбается пред ним всей своей бездельной пастью.
– Ограбил банк или наследство получил? – Гвоздинский старался лишний раз не смотреть на предмет обсуждения.
– Лучше, – заулыбался собеседник еще шире, хотя как это возможно – рот и так как воронка, того и гляди – засосет. – Повышение надбавки получил, – при этих словах Гвоздинского словно током прошибло. – Так что не такой ты теперь особенный, правда, Глебушка?
– Угу, – буркнул Гвоздинский. – Поздравляю… с покупкой.
А вот с надбавкой – шиш.
Он вжикнул кнопкой сигнализации и прошествовал к зданию. За углом задвигался быстрей. При входе в кабинет чуть не зашиб Елену дверью.
– Можно с вами поговорить? – направился к Жабу. – Доброе утро.
Железняков усердно принялся перекладывать бумажки. С одной стопочки – в другую кучу. Метельская установилась неподалеку раскидистым дубом и даже не собиралась выходить за дверь.
– Меня вообще-то Трофимыч к себе звал, – размышлял себе под нос Железняков.
– Его автомобиля еще нет на парковке, – уведомил Глеб и выразительно посмотрел на Кляксу.
Та в ответ выдала лицом глухую беспристрастность и недопонимание.
– Хм, странно. – Центральный «прим» не желал выходить из своей роли. – Как же он меня тогда звал?
– Это не займет много времени, – оборвал его Гвоздинский.
Чертова Клякса и не думала сдвинуться с места. Глеб сформировал четкий многоэтажный посыл и мысленно направил в объект. Хрен с ней, пусть стоит, если ей заняться больше нечем.
– Трофименко увеличили размер надбавки, – нахмурившись, сообщил он Жабу в лоб.
Тот запорхал белесыми ресничками.
– Знаю, – мужественно признался. – Я и ходатайствовал.
– Я понимаю, что ходатайствовали, – на секунду стиснув зубы, согласился Гвоздинский. – Мне интересно, какого х… за какие заслуги?
Жаб побарабанил лапкой по столу. Будто чуть раздулся в размерах и сразу сдулся.
– Трофименко проработал на предприятии пятнадцать полных лет. Как и ты, кстати, – и добавил очевидное: – Вы вместе и пришли.
– И? – Глеб весь обратился в чуткий слух.
– Ты получил самый высокий процент из возможных пять лет назад…
– Восемь с половиной лет назад, – нетерпеливо поправил его Глеб.
– Тем более, – кивнул Жаб и принялся считать. – По колдоговору генеральный получает до ста процентов надбавки от оклада, его замы – до семидесяти. Ведущие специалисты – до тридцати. У тебя тридцать процентов персональной надбавки, – добавил он победоносно.
– Было установлено восемь лет назад, – напомнил Гвоздинский.
– За профессионализм и высокую производительность труда, – то ли похвалил, то ли припомнил статью колдоговора Жаб.
– Профессионализм растет, восемь лет скрываются за пылью…
– Практика трудового законодательства показывает целесообразность и оптимальность персональной надбавки в размере десяти-двадцати процентов… – поспешил ударить аргументом Железняков. – Это мне в планово-экономическом отделе объяснили… У тебя – тридцать.
Ага. Значит, в планово-экономический нас уже ножки носили…
– Замы получают до семидесяти. – Гвоздинский тактично умолчал о генеральном.
– Ну… – призадумался Жаб. – Ты же не зам.
У Глеба чуть сузился зрачок.
– В колдоговоре прямо прописаны проценты?
– Ну… – протянул сведущий в процентах Железняков. – Не то чтобы и прямо… Так исторически сложилось. Подразумевается… Генеральный не подпишет, – выдал махом он и сощурился: – Я не пойму – тебе зарплаты не хватает?
– Мне хватает, – помотал головой Гвоздинский.
– Наше предприятие занимает тринадцатое место по городу, – перешел к нудной и конкретной статистике Железняков, – и третье в отрасли по уровню средней зарплаты…
– Я знаю эти цифры, – нетерпеливо оборвал Гвоздинский. – Вопрос не в этом…
Железняков внимательно уставился кристальными глазками.
– Я точно знаю, что у Трофименко было до этого двадцать… Он сам мне это регулярно говорил, – сообщил Глеб при виде того, как Жаб дернул одним глазом. – Значит, сейчас получил те же тридцать процентов. Я получил размер персональной надбавки за профессионализм, а Трофименко – за то, что отсидел на заднице ровно положенный срок? В чем, извините, разница?
– Восемь лет, – напомнил Жаб.
– Были и сплыли, – не согласился Глеб.
Железняков помимо постукивания ручкой по столу, потопал и ножкой по напольному покрытию.
– Послушай, Глеб… Я все прекрасно понимаю… эти ваши ритуальные пляски. Он обратился… уже не первый раз, я не мог тянуть эту резину бесконечно. У Трофименко уважительный стаж на предприятии. Тридцать процентов – максимум. Точка.
Он удивительно резво покинул «трон». Даже почти без вздоха и привычного кряка. Так же бодро покатился к двери.
– Пойду все-таки проверю, куда подевался Трофимыч. Не случилось ли чего? Что это, даже я уже на месте.
– Он ходил в планово-экономический отдел, – тихо сказала Клякса. – Пытался выбить и тебе.
– Знаю, – хмуро изрек Глеб и сел за стол.
– Дело не в проценте?
Гвоздинский медленно поднял на нее глаза.
– Нет. Система бесит.
Он открыл папку и сделал вид, что изучает документы.
– Тебе здесь тесно, – еще тише произнесла Метельская.
– В смысле? – насторожился Глеб.
– Ты не хочешь перейти в другое место? Заняться чем-нибудь другим? Работать на себя?
– Я разберусь. – Гвоздинский еще внимательней вглядывался в бумаги.
На его счастье затрезвонил телефон. Виктория! Очень кстати, как спасение от надоедливых Клякс. Он теперь ведь не хозяин в личном кабинете, для разговора нужно выходить. Потому как ответить Метельской ему пока нечего.
– Извини, – кивнул он ей и покинул кабинет. – Привет выздоравливающим, – мурлыкнул уже в трубку.
– Привет. – Голос Виктории не выдавал эмоций, и тем более – мыслей никаких. – Прости, вчера не позвонила. Ездили с Настей к маме на дачу, не было связи. Как все прошло?
– Погоди, – напрягся Глеб. – Так ты болеешь или ездишь по дачам?
– Официально? – выдала в ответ неожиданно Климова.
Гвоздинский удивленно посмотрел в окно.
– По барабану – как.
– Официально я закрыла больничный сегодня, – спешно ответила Виктория.
– Но ощущала себя вполне бодро еще вчера, – осторожно уронил Гвоздинский.
– Я не могла поехать к детям, не попав на прием к врачу, – теперь голос нетерпеливо дрожал. – Это безответственно. То, что я «ощущала себя бодро», ни о чем не говорит. Я могу нести опасность для здоровья детей, даже не подозревая об этом. А если бы врач мой больничный сегодня продлил?
– А! – Глеб дернул подбородком, хоть Виктория этого видеть не могла.
– Послушай, – вздохнула она. – В чем проблема? Я выполнила всю часть обязанностей, возложенных на меня по организации, проверила и исправила твой доклад… Я не присутствовала на открытии из-за того, что нахожусь на больничном. И это была возможность провести время с ребенком и матери помочь. Весна, на даче конь не валялся. Из-за работы я не успеваю ездить.
Гвоздинский разглядывал жирную ворону за окном.
– Проблема в том, что ты не сказала честно: «Мне лень тащиться на дурацкий турнир, я хочу побыть с дочерью, посмотреть в потолок…»
– Я не смотрела в потолок, – прорычала Виктория.
– Да разница какая? – вскипел Глеб. – Хоть бы и смотрела, хоть бы и ворон считала – просто честно скажи. Я что бы, этого не понял?
– Я не валяла дурака, – не успокаивалась Климова. – Устала так, что еле сижу. Спину потянула. Неужели ты считаешь, что полоть грядки и укреплять ограду веселее, чем смотреть концерт, общаться с интересными людьми…
– С какими интересными людьми? – разозлился Гвоздинский. – С малолетними неудачниками? Ты прикалываешься сейчас, я не пойму? Я проторчал на гребанном турнире все воскресенье вместо того, чтобы валяться на диване, пить коньяк, валить монстров на ноуте, встретиться с приятелями, поехать помочь своим родителям… И я не против, ладно. Но не ври. Не говори, что ужасно бы хотела, но вот незадача – липовый больничный лист.
– Липовый?
– Ты цепляешься к словам, – чуть поостыл Гвоздинский. – А значит, понимаешь, что я прав и тебе нечем крыть.
– Ничего подобного!
– Очень подобно! – взорвался снова он. – И очень похоже на тебя!
Они сбросили вызов почти одновременно.
Охренеть! Еще и укоряет его проверкой доклада. Он прекрасно все и сам бы написал, но мы же лучше знаем, как надо.
Виктория перезвонила, на удивление, сама через какое-то время.
– Так как все прошло?
Гвоздинский решил не усугублять, уточняя, она извиняется или переживает за чертов доклад.
– Более-менее, – ответил неопределенно.
Она не знает, что он… хм… немного отступил от написанного. Даст бог – и не пронюхает. Зачем лишний раз нагнетать и признаваться?
– Я посмотрю повтор новостей, – размышляла Виктория.
– Ага, – равнодушно согласился Гвоздинский.
Его речь вряд ли в нарезку попадет. Не того полета птица. Пусть слушает, что глава администрации вещал, и увидит на заднем фоне физиономию Гвоздинского.
– Встретил Ильича? Беседовали? – продолжила расспросы Климова.
– Да, – с радостью спрыгнул с темы Глеб. – Печально все там в школе. Ремонта ни хрена. Как ее еще не снесли по причине небезопасности.
– Скоро снесут, – вздохнула Виктория. – На городской сессии в ближайшее время будет рассмотрен этот вопрос, и решение, уже понятно, окажется неутешительным. Придется помещение искать, а это – новые проблемы… Вот взял бы и поспособствовал, – добавила с претензией.
– Кто? – довольно искренне удивился Гвоздинский.
– Ты, – не унывала Климова.
– С каких? – поинтересовался он.
– Это здание много значит для нас, – терпеливо разъясняла Виктория. – Оно – часть нашей истории, нашего детства и юности.
– Не, ну спасибо ему… зданию… за это, – кивнул Глеб. – Дальше-то что?
– У тебя связи, возможности. Ты мог бы обратиться куда нужно.
– Куда? – уточнил Гвоздинский. – В олимпийский комитет? В правительство? Телефонограмму президенту написать или выслать голубя почтового?
– Не придуривайся, – теряла терпение Виктория. – Ты вращаешься во всех этих кругах, знаешь строительные фирмы. Твой директор, в конце концов – кандидат. Да и Железняков этот полгорода знает.
– И? – нахмурился Глеб. – Подойти сказать: «Я благодарен зданию, давайте что-то решать»?
– Ты просто не хочешь этим заниматься, – сказала Климова очевидное, но с затаенной претензией. Или с явной – леший поймет.
– Не хочу, – согласился Гвоздинский. – Я вообще ничего делать не хочу, что не приносит прибыль. Как и остальные люди вокруг. При всем уважении к зданию, мне что – заняться больше нечем?
– Ты равнодушный, эгоистичный…
– Да, – подтвердил Глеб. – Я этого никогда не отрицал. Мне это фиолетово. Равнодушный – хорошо и довольно удобно. Эгоистичный – поспорил бы, конечно, ну ладно. Я никогда не строил из себя ни благодетеля, ни альтруиста. Такого полюбила, мучайся теперь. Сама прошляпила, сама и виновата. А переделывать характер – тоже, знаешь ли, напрасный труд. Вдруг я изменюсь, а ты те качества во мне ценила. И себя поломал, и тебя потерял. На хрена мне это сдалось?
– Сомневаюсь, что я в тебе именно эти качества ценила, – процедила Виктория и снова сбросила вызов.
Интересно, а в прошедшем времени-то чего?
ГЛАВА 18
Вечером он подобрал Камиллу на остановке и повез в ДЮCШ. Старался особо не вслушиваться в недовольный бубнеж по фону. К спортивным достижениям новоявленная юниорка оказалась не готова и не стремилась.
– Послушай, Камилла. – Гвоздинский остановил автомобиль и развернулся к ней. – Попробуешь, не понравится – пойдешь и дальше в теньке балласт пинать. Ок?
– Ок, – буркнула та.
– Я рад, что мы друг друга понимаем с полуслова. Вот, кстати, – сунул он ей в руки пакет.
