– Что это? – удивилась Камилла.
– Форма, Камилла, форма, – вскинулся Глеб. – Мы куда вообще едем? Очнись!
– Спасибо, – смущенно поежилась девушка.
В тренерской каморке Ильич и дядя Миша просматривали бой одного из бывших чемпионов. Перед заходом внутрь Гвоздинский невольно улыбнулся. Годы текут, Ильич верен репертуару.
– Такое ощущение, что он, по-моему, устал, – вглядывался тот в экран.
– Ну… – участвовал в беседе дядя Миша.
– Вот что-то такое проглядывается, да?
– Пф, – соглашался собеседник.
– А это все эти пляски у канатов. Вот тебе результат, – серчал Ильич. – А пляски, я тебе скажу, это все Теплякова работа, – пенял на тренера бойца. – Вот тебе и скотобойня, и клоунада… Ага, – поднял он на вошедших взгляд. – Пришли? Вот пока и полюбуйтесь, к чему приводит неправильный выбор стратегии…
Глеб пустился в пространственные рассуждения о стратегиях, Камилла ютилась у дверей. Разглядывала фотографии подопечных Ильича на стенах и неосознанно сдвигалась ближе, ближе к уже хорошо знакомому Гвоздинскому. Отиралась локтем, доверчиво и робко, об его руку до тех самых пор, пока он ободряюще не сжал ее ладонь.
– Ну, будущий чемпион, – вспомнил о ее присутствии тренер. – Пойдем-ка поглядим, на что ты годна.
– А… – Камилла вцепилась в руку Глеба мертвой хваткой, растерянным взглядом – в его лицо.
– Я тоже пойду, – кивнул он ей.
До самого зала руку не отпустила. И шлепала так близко, что даже идти ему мешала. Глеб то и дело боялся, что споткнется об нее.
– За дверью раздевалка, – указал Ильич. – Давай живее. Ты форму взяла?
Девушка молча дернула головой. Подумала и прохрипела вслух:
– Да.
– Отлично, действуй веселее.
Камилла озадаченно осмотрела зал. Тренировка через полчаса, а народу в помещении – пруд пруди. Но на нее никто внимания не обращает, каждый занят своим делом. Один из парней так усердно лупит по груше, что у Камиллы при очередном ударе вздрагивают плечи. Она перевела взгляд на Гвоздинского.
– Иди в раздевалку, переодевайся, – сказал он мягко.
«Будущая чемпионка» неуверенно кивнула. Отходя в указанную сторону, все не могла разжать ладонь. На пределе длины руки Глеба снова замерла.
– Да отцепись ты уже от Гвоздинского, – неожиданно рассмеялся Ильич. – Как-нибудь без него две минуты протянешь. Давай шустрее: до раздевалки бегом. Десять секунд, трусцой пооошла.
Гвоздинский улыбнулся и легонько придал ускорение по плечу. Камилла послушно зашевелила ногами.
– Трусцой! – прикрикнул Ильич, а девушка от неожиданности припустила бегом.
В раздевалке недоуменно рассматривала вещи. Что это Глеб, интересно, купил? Лосины какие-то странные. Он ее в спортзал привел или на балет? И колени в лосинах выпирают, и ноги кривые. Хорошо, хоть футболка объемная. Черная.
– Ты уснула там? – послышался голос Ильича. – Хватит красоваться. Выходи уже в зал – все полюбуемся.
Девушка вздохнула и неловко вышла из-за двери. Больно стукнулась о косяк плечом.
– Господи! – возвел к небу очи тренер. – Что это? Где их таких теперь делают?
– Во Франции, Сергей Ильич, – осклабился Гвоздинский. – Made in France. Комси-комса и пардон.
– Какой кошмар! – покачал головою Ильич. – Ну поближе-то подойди, – прокричал Камилле.
Та печально двинулась вперед.
– Худая, – констатировал спокойно тренер. – Но это, скажу тебе, неплохо.
– Да, – согласился Глеб, пристально рассматривая девушку. – Я тоже так думаю.
– Худая, – задумчиво повторил Ильич скорее для себя.
– Я кормлю ее, Сергей Ильич, правда, – пошутил Гвоздинский.
Взрослый мужчина въедливо взглянул на него. Всего на секунду, но и внутренности, наверное, просканировал.
– Рыбой корми, – сказал, вновь считывая цепким взором характеристики Камиллы. – Много красной рыбы и брокколи. Ей мясо наращивать надо.
Э-э-э. Не будет он откармливать Камиллу. С какой это, интересно, стати? Он привез ее на первую тренировку и прощай, зеленоволосый монстр! И сейчас бы не вез, но она сама бы не явилась. Тут – как пить дать.
– Ноги тоже хорошие, – продолжил Ильич. – Надеюсь, что и быстрые. Но вот спина…
Гвоздинский молча вздохнул.
– Так, давай разминайся, – пробасил тренер. – Десять минут отжиманий…
– Может, пять? – тихо предложил Глеб.
– Пять минут отжиманий и пресс. Десять – велотрек. Двадцать – бег трусцой и пять минут скакалки. Пооошла!
Камилла не пошла, Камилла замерла на месте.
– Разминка в интенсивном темпе, – подбодрил Ильич. – Голова, плечи, корпус… Быстро-быстро…
Девушка смотрела хмуро:
– Я не умею.
– Чего ты не умеешь? – удивился тренер. – Как на физкультуре, только очень быстро. Ты на физкультуру ходишь?
– Нет, – выдала Камилла. – У меня освобождение.
– Причина? – нахмурился Ильич.
– Ну… – задумалась девица. – Нога болела… Потом врач спросил, продлевать? Ну и…
– Понятно, – вошел в ситуацию Ильич и прошептал Гвоздинскому: – Обязательную медкомиссию перед первой тренировкой пройдете. Спросишь у дяди Миши, что и где. Там какие-то анализы в поликлинике по определенным только дням принимают. Он, в общем, лучше знает.
Глеб, конечно, кивнул для приличия, но… как бы Ильичу так корректно пояснить? Гвоздинский в общем-то Камилле… как-то вот с боку будто бы припеку. Это если мягко говорить. «Медкомиссию пройдетЕ» – не совсем уместная формулировка. Хотя… сама мартышка точно не пройдет. В поликлинике – тем паче. Черт! Явилась же в голову ему вся эта затея.
– Делай вращения головой – в одну, другую сторону… – командовал Ильич. – Раз, два, три… да что же это за недоразумение-то такое? – прошептал он Гвоздинскому и вдруг заорал бойцу, колотящему грушу: – Ну что ты ее гладишь, как деваху в подъезде? Она тебе ничего полезного не даст… как и настоящие девки тоже.
Он уже бросился демонстрировать удар, как развернулся к Глебу:
– Покажи этой неумехе, что такое интенсивная разминка.
Ну это уже предел! К такому Гвоздинский точно не готов… Вообще-то он шьет костюмы на заказ.
– Вообще-то я шил костюм… – начал он вальяжно.
– Про свои костюмы будешь рассказывать ото там, за бортом, – пресек его Ильич и показал в окно. – Сымай рубаху и занимай позицию напротив, – и потепал в выбранном направлении.
Гвоздинский медленно набрал в воздух в грудь, демонстративно не спеша снял свой пиджак, аккуратно возложил его на лавку. Ильич увидел и загоготал:
– Гвоздинский, тебе бы в стриптиз. Включите парню музыку, талант пропадает!
Глеб сжал губы и чуть быстрее принялся расстегивать рубашку. Положил сверху на пиджак и повернулся лицом к Камилле. Очень медленно направился к ней.
А она обомлела.
Мужики ходят с голым торсом. И на пляже, и на спортивных площадках в парке. Крот в таком виде выползает в подъезд. Ничего в этом нет необычного. Ни завораживающего, ни соблазнительного нет… Можно повторять это все бесконечно… Это нормально, это привычно. Подумаешь, показал ей голый живот. Даже не ей, даже просто разделся. Просто разделся так, как и остальные здесь. Как и многие присутствующие в зале.
А она не может оторваться. На секунду с трудом отводит глаза и возвращается, возвращается. Постоянно прилипает взглядом. Уже почти физически мацает им рельефную грудь, перебирает на ней волоски и впивается в живот. По дорожке опускается ниже…
Он сейчас увидит, он все поймет.
Уже увидел.
Смотрит растерянно и строго. Даже не двигается совсем.
Ка-та-строфа!
Конец! Худшее, из того, что могло случиться. И то, что не могло не произойти. Она так часто исподтишка его изучала. Поедала прожорливым взглядом. Чудом в последнюю секунду отводила глаза. Просто везло, везение кончилось. Скончалось.
Если бы был хоть малюсенький шанс навсегда исчезнуть с поверхности Земли… Раствориться в воздухе, забиться под лавку. Она так всегда боялась опозориться перед ним. Да что там – постоянно она и позорилась. Падала на ровном месте, ударялась, не вписывалась в двери, несла какую-то пургу. Но это было не так масштабно. Глеб всегда сглаживал неудачи, превращал все это в шутку, чуть подсмеивался над ней.
Теперь ему, конечно, не смешно. И он теперь точно и на порог ее не пустит. И будет бояться, как огня…
– Чего ты замерла истуканом, – взревел за левым плечом девушки Ильич. Незаметно и слишком близко подошел. Проорал так, что Камилла вздрогнула. – К приседаниям переходи. Хорошо, глубоко присаживайся.
Камилла панически бросилась приседать. Со страху на Глеба не глядела. Вытаращилась в одну точку стены возле уха Гвоздинского.
Он по-прежнему не двигался и смотрел. Обволакивал задумчивым взглядом.
– Глубоко, говорю, присаживайся, – гаркнул тренер. – Не так, будто голой задницей на унитаз…
Какой у этого тренера громкий голос! Этот позор про унитаз, наверное, и на улице услышали. Хуже точно не может быть.
Она трусливо огляделась. Ни один из присутствующих в зале десятка бойцов на эту фразу и за ухом не повел. Каждый по-прежнему был занят своим делом.
А вот Гвоздинскому смешно. Прямо хохотом весь давится. Сдерживается из последних сил.
– А чего это ты, Гвоздинский, там хихикаешь? – обратил в его сторону взор Ильич. – Ты какого лешего сюда явился? Поржать? Смотри, сейчас лужу от смеха напрудишь…
Теперь Камилла еле сдерживалась от хохота при виде того, как опешил Глеб и вытянулось его надменное лицо. И как он старается глубоко приседать.
– В принципе, сносно, – раздумывал Ильич. – Запущенно, но… сносно. Ноги нормальные, могут быть быстрыми… Но спина! Думай что-то над этим вопросом.
Камилла усердно кивала. Она-то и не понимает, зачем согласилась прийти сюда. Привычное движение по течению.
Ильич теперь не казался таким уж страшным. По-прежнему хотелось впечататься Гвоздинскому в плечо, сделать небольшой шаг ему за спину, но и перетерпеть взгляд тренера вполне реально. Тем более за Глеба теперь не спрячешься никак. Напряжение в зале упало, а вот теперь заклубилось снова. Вязко тянуло липкие ладони в ожидании того, как они останутся наедине.
– Пройдете медкомиссию, – обращался Ильич уже к Глебу, – и может приступать к тренировкам. Будешь привозить три раза в неделю – понедельник, среда, пятница – к семи… Удобно? Или в другую группу записать?
Гвоздинский рассеянно и согласно дернул подбородком. По пятницам он точно не сможет. Говорить не будет, Ильич поймет.
Он вообще возить не будет. И так далеко уже зашло. Очарование и беззаботность в один момент скукожились и смялись.
С Камиллой нужно говорить. И объяснить, и… пристыдить? Сделать вид, что ничего не произошло? Но это будет не слишком честно.
Сейчас на улице и поговорит. Или лучше говорить в машине? Или где?
Или не говорить?
Он пожал руку Ильича и медленно пошел на выход. Камилла знакомо сопела вслед. Взгляды – вещь совершенно эфемерная. Их не потрогаешь и не докажешь. Сейчас они выйдут из здания и расстанутся навсегда. Может, разве что до остановки ее довезет. Какой смысл тратить нервы и подыскивать слова?
Будет страдать? А они сейчас страдают? И вообще – не его проблемы. Кто из нас в юности не страдал?
Оттого, что он что-то побулькочет, она страдать меньше не станет. Наоборот, ей станет стыдно – и это все усугубит.
Можно вызвать агрессию на себя. В конце концов, он и виноват. Это он не оценил все риски и сотворил откровенную глупость. Должен был подумать своей собственной башкой, что она подросток, а они всегда во все, что движется, влюбляются. Гормоны и прочая лабуда. К тому же именно ему было удобно ничего не замечать.
А, может, он все усугубляет?
– Можно я останусь у тебя?
Черт! Нужно быстро что-нибудь сообразить, решить. Пока он мысленно метался и тянул резину, Камилла привычно пошла ва-банк.
– Можно.
Не то сказал, не то.
Нужно как-то переиначить.
Как? Если уже сказал?
Ладно, за один вечер ничего страшного не случится. Они ночевали, она жила… Почему он сразу не подумал, что звучит это и выглядит странно.
Как она вообще просочилась в его жизнь? Поцарапала ногу – пустил промыть. А теперь собирается ночевать в его жилище уже третью ночь подряд.
Последнюю ночь. Все. Одну ночь – и до свиданья. Как раз дома и поговорят. Утром разбудит ее пораньше, чтобы не тянуть беседу в ночь. А, может, и вечером – кто знает? Выпьет рюмку – и поговорят.
– Нужно только заехать к Вахтангу Ираклиевичу ужин заказать.
Что он вообще сейчас несет? Думает одно, говорит другое. Самому Глебу-то и кусок в горло не полезет.
Но Камилле нужно наращивать мясо. Что там Ильич ей прописал? Красную рыбу и брокколи есть? Мясо хорошо наращивает белок. Почему Ильич про яйца не сказал? Что он, старый черт, совсем из головы все потерял?
И в машине они молчали. И затем не говорили в кафе. И молчание это было густым. Удушающим.
Раньше оно казалось уютным. Они могли подолгу просто молчать. Перебрасываться ничего не значащими фразами. Но комфортно им было всегда. С того самого момента, как он усадил ее в машину. Глеб мог раздражаться, Камилла обижаться. Она нервничала, он насмехался. Возмущался, бурчал, высокомерно и замедленно вскидывал бровь. Но, как оказалось, и негативные эмоции могут согревать. Быть мягкими, домашними, щекотать, но не колоть.
А вот напряжение колет. Опустошает и выматывает. Отдает тревожно предчувствием и тоской. Безысходностью.
– Был бы не на машине, дернул бы коньяка, – вздохнул внезапно Глеб.
– А можно… мне?
Гвоздинский привычно приоткрыл рот, чтобы сказать что-то колкое, но вдруг передумал и плечами пожал:
– Можно.
Ей бы очень хотелось, чтобы он съязвил. Чтобы пошутил или ответил что-то снисходительно. Равнодушие и усталость разрушали.
– И покурить?
Глеб побарабанил по столу кончиками пальцев.
– Вот я одного понять не могу, Камилла…
Девушка обмерла и замерла.
– Почему именно на меня легла честь наблюдать все этапы твоего скольжения по наклонной плоскости вниз? Тебе пальцем возле носа поведи, а ты по локоть хапнешь… Давай не отходить от традиций: ты тыришь мои сигареты и куришь втихаря на балконе, я делаю вид, что этого не замечаю.
Он скрестил руки на груди и недовольно уставился в окно.
– Мне это подходит, – сказала тихо девушка. – Ну, чтобы ты и дальше делал вид, что… не замечаешь.
Гвоздинский на миг скосил на нее глаза.
– Ладно, – буркнул недовольно. Затем подумал и принялся ворчать: – Но это не значит, что я не выставлю тебе счет за сигареты, когда папа пристроит тебя замуж за олигарха… Это вообще потрясающая наглость. Я, значит, не могу курить в машине и на собственной кухне, потому как там ты торчишь своим неокрепшим организмом. А ты в это время куришь, куришь, куришь. Как у тебя еще дым из ушей струей не бьет?
Камилла улыбалась.
– Лыбонься, лыбонься, – заметил Глеб. – Завтра в школу пойдешь, там и посмеешься.
Девушка вскинулась на диване:
– С каких?
– С таких, – состроил надменную гримасу Глеб.
С таких. Он будет строгим. Дистанцируется.
– Рюкзак дома, я не могу пока там появиться.
– Ничего, – успокоил ученицу Гвоздинский. – Какой-то месяц до последнего звонка. Перетопчешься без тетрадей. Лес нужно беречь и память тренировать.
Камилла нахмурилась и прикидывала что-то сосредоточенное в мыслях. Глеб с довольно-победоносным видом уставился опять в окно. Вот и нашел он выход из скользкой ситуации: пока «прилежница» будет соображать, как ей спетлять с уроков, о ерунде и чепухе на время позабудет. Тогда и беседовать с ней вечером Глебу не придется. А завтра отвезет ее в гимназию и установку даст: школу не прогуливать, тренировки посещать. Дальнейшее развитие событий – не его забота.
– Форма, Камилла, форма, – вскинулся Глеб. – Мы куда вообще едем? Очнись!
– Спасибо, – смущенно поежилась девушка.
В тренерской каморке Ильич и дядя Миша просматривали бой одного из бывших чемпионов. Перед заходом внутрь Гвоздинский невольно улыбнулся. Годы текут, Ильич верен репертуару.
– Такое ощущение, что он, по-моему, устал, – вглядывался тот в экран.
– Ну… – участвовал в беседе дядя Миша.
– Вот что-то такое проглядывается, да?
– Пф, – соглашался собеседник.
– А это все эти пляски у канатов. Вот тебе результат, – серчал Ильич. – А пляски, я тебе скажу, это все Теплякова работа, – пенял на тренера бойца. – Вот тебе и скотобойня, и клоунада… Ага, – поднял он на вошедших взгляд. – Пришли? Вот пока и полюбуйтесь, к чему приводит неправильный выбор стратегии…
Глеб пустился в пространственные рассуждения о стратегиях, Камилла ютилась у дверей. Разглядывала фотографии подопечных Ильича на стенах и неосознанно сдвигалась ближе, ближе к уже хорошо знакомому Гвоздинскому. Отиралась локтем, доверчиво и робко, об его руку до тех самых пор, пока он ободряюще не сжал ее ладонь.
– Ну, будущий чемпион, – вспомнил о ее присутствии тренер. – Пойдем-ка поглядим, на что ты годна.
– А… – Камилла вцепилась в руку Глеба мертвой хваткой, растерянным взглядом – в его лицо.
– Я тоже пойду, – кивнул он ей.
До самого зала руку не отпустила. И шлепала так близко, что даже идти ему мешала. Глеб то и дело боялся, что споткнется об нее.
– За дверью раздевалка, – указал Ильич. – Давай живее. Ты форму взяла?
Девушка молча дернула головой. Подумала и прохрипела вслух:
– Да.
– Отлично, действуй веселее.
Камилла озадаченно осмотрела зал. Тренировка через полчаса, а народу в помещении – пруд пруди. Но на нее никто внимания не обращает, каждый занят своим делом. Один из парней так усердно лупит по груше, что у Камиллы при очередном ударе вздрагивают плечи. Она перевела взгляд на Гвоздинского.
– Иди в раздевалку, переодевайся, – сказал он мягко.
«Будущая чемпионка» неуверенно кивнула. Отходя в указанную сторону, все не могла разжать ладонь. На пределе длины руки Глеба снова замерла.
– Да отцепись ты уже от Гвоздинского, – неожиданно рассмеялся Ильич. – Как-нибудь без него две минуты протянешь. Давай шустрее: до раздевалки бегом. Десять секунд, трусцой пооошла.
Гвоздинский улыбнулся и легонько придал ускорение по плечу. Камилла послушно зашевелила ногами.
– Трусцой! – прикрикнул Ильич, а девушка от неожиданности припустила бегом.
В раздевалке недоуменно рассматривала вещи. Что это Глеб, интересно, купил? Лосины какие-то странные. Он ее в спортзал привел или на балет? И колени в лосинах выпирают, и ноги кривые. Хорошо, хоть футболка объемная. Черная.
– Ты уснула там? – послышался голос Ильича. – Хватит красоваться. Выходи уже в зал – все полюбуемся.
Девушка вздохнула и неловко вышла из-за двери. Больно стукнулась о косяк плечом.
– Господи! – возвел к небу очи тренер. – Что это? Где их таких теперь делают?
– Во Франции, Сергей Ильич, – осклабился Гвоздинский. – Made in France. Комси-комса и пардон.
– Какой кошмар! – покачал головою Ильич. – Ну поближе-то подойди, – прокричал Камилле.
Та печально двинулась вперед.
– Худая, – констатировал спокойно тренер. – Но это, скажу тебе, неплохо.
– Да, – согласился Глеб, пристально рассматривая девушку. – Я тоже так думаю.
– Худая, – задумчиво повторил Ильич скорее для себя.
– Я кормлю ее, Сергей Ильич, правда, – пошутил Гвоздинский.
Взрослый мужчина въедливо взглянул на него. Всего на секунду, но и внутренности, наверное, просканировал.
– Рыбой корми, – сказал, вновь считывая цепким взором характеристики Камиллы. – Много красной рыбы и брокколи. Ей мясо наращивать надо.
Э-э-э. Не будет он откармливать Камиллу. С какой это, интересно, стати? Он привез ее на первую тренировку и прощай, зеленоволосый монстр! И сейчас бы не вез, но она сама бы не явилась. Тут – как пить дать.
– Ноги тоже хорошие, – продолжил Ильич. – Надеюсь, что и быстрые. Но вот спина…
Гвоздинский молча вздохнул.
– Так, давай разминайся, – пробасил тренер. – Десять минут отжиманий…
– Может, пять? – тихо предложил Глеб.
– Пять минут отжиманий и пресс. Десять – велотрек. Двадцать – бег трусцой и пять минут скакалки. Пооошла!
Камилла не пошла, Камилла замерла на месте.
– Разминка в интенсивном темпе, – подбодрил Ильич. – Голова, плечи, корпус… Быстро-быстро…
Девушка смотрела хмуро:
– Я не умею.
– Чего ты не умеешь? – удивился тренер. – Как на физкультуре, только очень быстро. Ты на физкультуру ходишь?
– Нет, – выдала Камилла. – У меня освобождение.
– Причина? – нахмурился Ильич.
– Ну… – задумалась девица. – Нога болела… Потом врач спросил, продлевать? Ну и…
– Понятно, – вошел в ситуацию Ильич и прошептал Гвоздинскому: – Обязательную медкомиссию перед первой тренировкой пройдете. Спросишь у дяди Миши, что и где. Там какие-то анализы в поликлинике по определенным только дням принимают. Он, в общем, лучше знает.
Глеб, конечно, кивнул для приличия, но… как бы Ильичу так корректно пояснить? Гвоздинский в общем-то Камилле… как-то вот с боку будто бы припеку. Это если мягко говорить. «Медкомиссию пройдетЕ» – не совсем уместная формулировка. Хотя… сама мартышка точно не пройдет. В поликлинике – тем паче. Черт! Явилась же в голову ему вся эта затея.
– Делай вращения головой – в одну, другую сторону… – командовал Ильич. – Раз, два, три… да что же это за недоразумение-то такое? – прошептал он Гвоздинскому и вдруг заорал бойцу, колотящему грушу: – Ну что ты ее гладишь, как деваху в подъезде? Она тебе ничего полезного не даст… как и настоящие девки тоже.
Он уже бросился демонстрировать удар, как развернулся к Глебу:
– Покажи этой неумехе, что такое интенсивная разминка.
Ну это уже предел! К такому Гвоздинский точно не готов… Вообще-то он шьет костюмы на заказ.
– Вообще-то я шил костюм… – начал он вальяжно.
– Про свои костюмы будешь рассказывать ото там, за бортом, – пресек его Ильич и показал в окно. – Сымай рубаху и занимай позицию напротив, – и потепал в выбранном направлении.
Гвоздинский медленно набрал в воздух в грудь, демонстративно не спеша снял свой пиджак, аккуратно возложил его на лавку. Ильич увидел и загоготал:
– Гвоздинский, тебе бы в стриптиз. Включите парню музыку, талант пропадает!
Глеб сжал губы и чуть быстрее принялся расстегивать рубашку. Положил сверху на пиджак и повернулся лицом к Камилле. Очень медленно направился к ней.
А она обомлела.
Мужики ходят с голым торсом. И на пляже, и на спортивных площадках в парке. Крот в таком виде выползает в подъезд. Ничего в этом нет необычного. Ни завораживающего, ни соблазнительного нет… Можно повторять это все бесконечно… Это нормально, это привычно. Подумаешь, показал ей голый живот. Даже не ей, даже просто разделся. Просто разделся так, как и остальные здесь. Как и многие присутствующие в зале.
А она не может оторваться. На секунду с трудом отводит глаза и возвращается, возвращается. Постоянно прилипает взглядом. Уже почти физически мацает им рельефную грудь, перебирает на ней волоски и впивается в живот. По дорожке опускается ниже…
Он сейчас увидит, он все поймет.
Уже увидел.
Смотрит растерянно и строго. Даже не двигается совсем.
Ка-та-строфа!
Конец! Худшее, из того, что могло случиться. И то, что не могло не произойти. Она так часто исподтишка его изучала. Поедала прожорливым взглядом. Чудом в последнюю секунду отводила глаза. Просто везло, везение кончилось. Скончалось.
Если бы был хоть малюсенький шанс навсегда исчезнуть с поверхности Земли… Раствориться в воздухе, забиться под лавку. Она так всегда боялась опозориться перед ним. Да что там – постоянно она и позорилась. Падала на ровном месте, ударялась, не вписывалась в двери, несла какую-то пургу. Но это было не так масштабно. Глеб всегда сглаживал неудачи, превращал все это в шутку, чуть подсмеивался над ней.
Теперь ему, конечно, не смешно. И он теперь точно и на порог ее не пустит. И будет бояться, как огня…
– Чего ты замерла истуканом, – взревел за левым плечом девушки Ильич. Незаметно и слишком близко подошел. Проорал так, что Камилла вздрогнула. – К приседаниям переходи. Хорошо, глубоко присаживайся.
Камилла панически бросилась приседать. Со страху на Глеба не глядела. Вытаращилась в одну точку стены возле уха Гвоздинского.
Он по-прежнему не двигался и смотрел. Обволакивал задумчивым взглядом.
– Глубоко, говорю, присаживайся, – гаркнул тренер. – Не так, будто голой задницей на унитаз…
Какой у этого тренера громкий голос! Этот позор про унитаз, наверное, и на улице услышали. Хуже точно не может быть.
Она трусливо огляделась. Ни один из присутствующих в зале десятка бойцов на эту фразу и за ухом не повел. Каждый по-прежнему был занят своим делом.
А вот Гвоздинскому смешно. Прямо хохотом весь давится. Сдерживается из последних сил.
– А чего это ты, Гвоздинский, там хихикаешь? – обратил в его сторону взор Ильич. – Ты какого лешего сюда явился? Поржать? Смотри, сейчас лужу от смеха напрудишь…
Теперь Камилла еле сдерживалась от хохота при виде того, как опешил Глеб и вытянулось его надменное лицо. И как он старается глубоко приседать.
– В принципе, сносно, – раздумывал Ильич. – Запущенно, но… сносно. Ноги нормальные, могут быть быстрыми… Но спина! Думай что-то над этим вопросом.
Камилла усердно кивала. Она-то и не понимает, зачем согласилась прийти сюда. Привычное движение по течению.
Ильич теперь не казался таким уж страшным. По-прежнему хотелось впечататься Гвоздинскому в плечо, сделать небольшой шаг ему за спину, но и перетерпеть взгляд тренера вполне реально. Тем более за Глеба теперь не спрячешься никак. Напряжение в зале упало, а вот теперь заклубилось снова. Вязко тянуло липкие ладони в ожидании того, как они останутся наедине.
– Пройдете медкомиссию, – обращался Ильич уже к Глебу, – и может приступать к тренировкам. Будешь привозить три раза в неделю – понедельник, среда, пятница – к семи… Удобно? Или в другую группу записать?
Гвоздинский рассеянно и согласно дернул подбородком. По пятницам он точно не сможет. Говорить не будет, Ильич поймет.
Он вообще возить не будет. И так далеко уже зашло. Очарование и беззаботность в один момент скукожились и смялись.
С Камиллой нужно говорить. И объяснить, и… пристыдить? Сделать вид, что ничего не произошло? Но это будет не слишком честно.
Сейчас на улице и поговорит. Или лучше говорить в машине? Или где?
Или не говорить?
Он пожал руку Ильича и медленно пошел на выход. Камилла знакомо сопела вслед. Взгляды – вещь совершенно эфемерная. Их не потрогаешь и не докажешь. Сейчас они выйдут из здания и расстанутся навсегда. Может, разве что до остановки ее довезет. Какой смысл тратить нервы и подыскивать слова?
Будет страдать? А они сейчас страдают? И вообще – не его проблемы. Кто из нас в юности не страдал?
Оттого, что он что-то побулькочет, она страдать меньше не станет. Наоборот, ей станет стыдно – и это все усугубит.
Можно вызвать агрессию на себя. В конце концов, он и виноват. Это он не оценил все риски и сотворил откровенную глупость. Должен был подумать своей собственной башкой, что она подросток, а они всегда во все, что движется, влюбляются. Гормоны и прочая лабуда. К тому же именно ему было удобно ничего не замечать.
А, может, он все усугубляет?
– Можно я останусь у тебя?
Черт! Нужно быстро что-нибудь сообразить, решить. Пока он мысленно метался и тянул резину, Камилла привычно пошла ва-банк.
– Можно.
Не то сказал, не то.
Нужно как-то переиначить.
Как? Если уже сказал?
Ладно, за один вечер ничего страшного не случится. Они ночевали, она жила… Почему он сразу не подумал, что звучит это и выглядит странно.
Как она вообще просочилась в его жизнь? Поцарапала ногу – пустил промыть. А теперь собирается ночевать в его жилище уже третью ночь подряд.
Последнюю ночь. Все. Одну ночь – и до свиданья. Как раз дома и поговорят. Утром разбудит ее пораньше, чтобы не тянуть беседу в ночь. А, может, и вечером – кто знает? Выпьет рюмку – и поговорят.
– Нужно только заехать к Вахтангу Ираклиевичу ужин заказать.
Что он вообще сейчас несет? Думает одно, говорит другое. Самому Глебу-то и кусок в горло не полезет.
Но Камилле нужно наращивать мясо. Что там Ильич ей прописал? Красную рыбу и брокколи есть? Мясо хорошо наращивает белок. Почему Ильич про яйца не сказал? Что он, старый черт, совсем из головы все потерял?
И в машине они молчали. И затем не говорили в кафе. И молчание это было густым. Удушающим.
Раньше оно казалось уютным. Они могли подолгу просто молчать. Перебрасываться ничего не значащими фразами. Но комфортно им было всегда. С того самого момента, как он усадил ее в машину. Глеб мог раздражаться, Камилла обижаться. Она нервничала, он насмехался. Возмущался, бурчал, высокомерно и замедленно вскидывал бровь. Но, как оказалось, и негативные эмоции могут согревать. Быть мягкими, домашними, щекотать, но не колоть.
А вот напряжение колет. Опустошает и выматывает. Отдает тревожно предчувствием и тоской. Безысходностью.
– Был бы не на машине, дернул бы коньяка, – вздохнул внезапно Глеб.
– А можно… мне?
Гвоздинский привычно приоткрыл рот, чтобы сказать что-то колкое, но вдруг передумал и плечами пожал:
– Можно.
Ей бы очень хотелось, чтобы он съязвил. Чтобы пошутил или ответил что-то снисходительно. Равнодушие и усталость разрушали.
– И покурить?
Глеб побарабанил по столу кончиками пальцев.
– Вот я одного понять не могу, Камилла…
Девушка обмерла и замерла.
– Почему именно на меня легла честь наблюдать все этапы твоего скольжения по наклонной плоскости вниз? Тебе пальцем возле носа поведи, а ты по локоть хапнешь… Давай не отходить от традиций: ты тыришь мои сигареты и куришь втихаря на балконе, я делаю вид, что этого не замечаю.
Он скрестил руки на груди и недовольно уставился в окно.
– Мне это подходит, – сказала тихо девушка. – Ну, чтобы ты и дальше делал вид, что… не замечаешь.
Гвоздинский на миг скосил на нее глаза.
– Ладно, – буркнул недовольно. Затем подумал и принялся ворчать: – Но это не значит, что я не выставлю тебе счет за сигареты, когда папа пристроит тебя замуж за олигарха… Это вообще потрясающая наглость. Я, значит, не могу курить в машине и на собственной кухне, потому как там ты торчишь своим неокрепшим организмом. А ты в это время куришь, куришь, куришь. Как у тебя еще дым из ушей струей не бьет?
Камилла улыбалась.
– Лыбонься, лыбонься, – заметил Глеб. – Завтра в школу пойдешь, там и посмеешься.
Девушка вскинулась на диване:
– С каких?
– С таких, – состроил надменную гримасу Глеб.
С таких. Он будет строгим. Дистанцируется.
– Рюкзак дома, я не могу пока там появиться.
– Ничего, – успокоил ученицу Гвоздинский. – Какой-то месяц до последнего звонка. Перетопчешься без тетрадей. Лес нужно беречь и память тренировать.
Камилла нахмурилась и прикидывала что-то сосредоточенное в мыслях. Глеб с довольно-победоносным видом уставился опять в окно. Вот и нашел он выход из скользкой ситуации: пока «прилежница» будет соображать, как ей спетлять с уроков, о ерунде и чепухе на время позабудет. Тогда и беседовать с ней вечером Глебу не придется. А завтра отвезет ее в гимназию и установку даст: школу не прогуливать, тренировки посещать. Дальнейшее развитие событий – не его забота.
