– А «динозавры» когда вернутся? – уточнил аккуратно Гвоздинский.
– А черт их знает, – пожала плечами девушка. – У них там продажа недвижимости, еще какие-то дела… я сильно не вникала. Может, они вообще уже не в Париже, а где-то в другом месте по делам отца. Не знаю. Можно почитать, что мать в мессенджерах писала.
Семейный быт – зашибись! Гвоздинский тоскливо разглядывал дорогу. «Можно почитать»! Не нужно – можно! Мамаша вместо устаревших звонков в «мессенджерах» строчит, дочурка – даже не читает их совсем. Помощнице и вовсе по-барабану, где подопечная шляется. Главное, что сообщения потом можно работодателям предъявить.
– Вот гувернер – да, – продолжала вяло размышлять Камилла. – Гувернер может настучать. Та еще зануда редкая. Но к его приходу я всегда на месте.
– А что это за работа с гувернером два раза в неделю? – задал Глеб вопрос, который мулил его еще с прошлой беседы о домашних сотрудниках.
– Ну… – протянула Камилла.
– За каждое «ну» буду выписывать щелбан, – не удержался Гвоздинский.
– Э-э…
«Ну», блин, было гораздо лучше.
– Э… Ну сейчас я типа отдыхаю…
«От чего!» – хотелось гомерически воскликнуть Глебу. И «перед чем»! Перед какими масштабными свершениями?
Но по лбу с удовольствием щелкнул. Даже настроение заиграло-заискрилось. Давно пора-то было.
– Э… – опешила Камилла, растирая чело.
– Это за «ну», я предупреждал, – ответил Гвоздинский.
– Так это… само.
– Ты можешь произносить вместо «ну» другое слово. Для связки, – предложил Глеб.
– Могу «бл…».
Гвоздинский с радостью отвесил оплеуху.
– Ты чего… Чего ты бьешься… бл-и… – Она в последнюю секунду чудом увернулась от очередной затрещины. – Ты чего… «Блин» – это не ругательство.
– Говори, допустим, «чай».
– Почему именно «чай»? – удивилась Камилла.
– Коротко и говорить легко, – пожал плечами Глеб. – И запомнить просто: чай имеет отношение к еде, а про нее ты никогда не забываешь… Так с чего вам с гувернером пришла в голову идея отдыхать? Перед самым поступлением?
– Чай Виктор Павлович решил… – начала Камилла демонстративно и с расстановкой.
Брякнула назло, но Гвоздинский тут же покатился с хохоту. Ржал минут пять и слезы рукою вытирал. Девушка недоуменно смотрела на него.
– Ты можешь, – еле выдавил из себя Глеб и снова загоготал, – еще и вместо «зачем» говорить «пошто»?
– Не поняла, – набычилась Камилла.
Гвоздинский весело махнул рукой и с большим усилием успокоился:
– Сказывайте дальше, боярыня. Чегой там гувернер?
– Раньше мы занимались три раза в неделю. Потом два. Теперь решили сделать перерыв. Перед поступлением займемся плотнее.
– И чем вы обычно с гувернером занимаетесь?
– Он подтягивает меня по некоторым предметам…
Гвоздинский не удержался и цокнул языком. Искрометно назвали репетитора красивым словом. Наверняка потому, как кто-то из подружек неординарно мыслящей маман обзавелся таким же для ребенка. Системы нет, полуразмыто. Зато и у нас есть гувернер.
– … и игре на фортепьяно.
– Ешкин кот! – от неожиданности Глеб резко затормозил. Съехав на обочину, потрясенно уставился на Камиллу… Даже комментировать желания-то нет… Но против своей сущности и характера не попрешь. – То есть… твоя мама… считает, – на удивление долго он подбирал слова. – Что ваша главная проблема… задача… Господи! – Гвоздинский сжал переносицу пальцами и покачал головой. – Твоя мама речь твою-то слышала? Или это такой себе хитрющий ход: чем больше ты будешь при посторонних на фортепьяно играть, тем меньше будешь говорить?
Сказал и тут же пожалел. Что-то на лице Камиллы промелькнуло. Так быстро, что он и не успел зацепиться – что.
– Это было обидно, – сказала через время она, возвращая мимику в привычно-равнодушное расположение. – Очень, – добавила хмуро.
– Значит, работай над собой, – скупо высказался Глеб. – И не рассчитывай на гувернера.
Черт! У нее явно что-то с выражением эмоций не в порядке. Гвоздинский в этом не слишком и силен, но отчетливо чувствует – не то. Эмоции будто запоздало-куцые. Почти непробиваемая броня. Все чувства – словно размытыми штрихами. Плоская, уныло-серая, необъемная картинка.
К тому же никогда не предугадаешь, что ее может вывести из состояния отрешения. На действительно колкие фразы угрюмо молчит, а на некоторые – обижается… как умеет. Недолго, неярко, расплывчато.
Но и обида для Камиллы значительный прогресс. И он есть, Глеб это тоже замечает. Все чаще что-то отражается в глазах. Взгляд все чаще не настолько отстраненный.
– И в какой день приходит гувернер? – спросил у Камиллы напоследок.
– По понедельникам и пятницам – в шесть.
Глеб зло сцепил на это зубы. Ну как тут не выйти из себя?
– Камилла, ты слышала, что у тебя по понедельникам, средам и пятницам тренировки на семь вечера? – стараясь не кипятиться, произнес он. – Чем ты слушала, когда Ильич про время говорил?
– Чай… – произнесла девушка и виновато посмотрела на него. – Не подумала… Я поговорю с динозаврами, чтобы занятия с гувернером на другое время перенести.
Гвоздинский мучительно закатил глаза.
– Не вздумай с уроков сбежать, – предупредил он ее перед зданием школы. – Прокляну.
Потом долго сидел и наблюдал, как она медленно бредет к дверям. Медленно настолько, что не скажешь: или уснула на ходу, или забыла, куда идти-то начала. Он уже опаздывает на работу, а Камилла все идет, идет. Переставляет еле-еле ноги. Мотает рюкзаком. Уже почти по земле его волочит.
Гвоздинский мрачно закурил. Что у «динозавров» плещется в головах? Почему они не видят, что с их дочерью происходит? В каком измерении они обитают восемнадцать лет?
Полдня Глеб мотался по делам. Нужно было посетить с десяток госорганизаций. Несмотря на то, что «свои» люди были у него везде, езда порядком ушатала. Еле хвост притащил на рабочее место к двум часам дня. В три еще ехать Камиллу забирать… Пока обедал, вспомнил, что не дал ей денег на еду. А сама она «молчок и губы на крючок». Забыла или постеснялась попросить? Застенчивость – это не про Камиллу.
Он усмехнулся, когда в памяти всплыла ее ехидная гримаса при первом посещении кафе. Так тогда она заинтересовалась фразой официантки «как обычно». Но, к сожалению, в подобные сегодняшнему дни эти два слова для девочек Вахтанга становились условным сигналом. Если Глеб с порога торопливо их бросал по направлению барной стойки, значит, единственное, что он успеет в обед – за полтора укуса запихнуть в себя хот-дог. Очевидно, в день знакомства с Камиллой нечто такое таинственное отражалось на его лице, что девочки приняли сие выражение за привычную запарку на работе.
Сейчас, к его радости, в кабинете было пусто. Жаб наверняка рубился с Трофимовичем в преферанс. А, может, уснул, стоя в каком-нибудь неприметном коллегам тихеньком углу. Кляксу же просто невесть где нелегкая носила.
Она появилась через полчаса. Гвоздинский хотел привычно уведомить о своем к ней отношении сухим кивком и надменным выражением лица. Поднял на вошедшую девушку глаза и… удивился.
Клякса может быть довольно… сносной. Когда молчит и не пестрит цветами. Кто мог в ней такое подозревать?
Одетая в сдержанный деловой костюм, с подобранными к макушке волосами, Клякса, как это ни странно, не издавала даже звука. Только поздоровалась чуть слышно. Ну еще вздыхала тихо. Села за свой рабочий стол загадочно грустить. Или сосредоточенно карандаш свой изучать.
– Что-то произошло?
Ну зачем он это у нее спросил? Ему-то какая, господи, разница. Грустит и пусть себе грустит. Печальней Клякса – тише и прекрасней мир вокруг.
Метельская выдала нечто нечленораздельное, на что Глеб рассеянно кивнул и с чистой совестью погрузился в рабочие бумаги. Пока есть время, можно подготовить договор… Он типовой, если не успеет – доделает, когда вернется… Заберет Камиллу, отвезет…
Клякса что – покинула насест? Идет к нему? Какого черта? Как он прозевал это ее движение на опережение? Обычно при подозрении на возможное досадное внимание «соседки» Глеб успевал состроить озабоченное лицо, схватить молниеносно телефон и скрыться за доли секунды за входной дверью. При особо удачных маневрах умудрялся даже удрученно головою покачать. Дескать, жаль, ах как же жаль. С удовольствием бы речь твою заслушал. Но дела, дела… К чести Кляксы, при таких ситуациях она тут же замирала, а когда Гвоздинский возвращался – попыток сближения с ним не возобновляла. А тут такая спланированная атака. И он, как никудышный боец, так глупо раскрылся перед ней.
– Мне нужна твоя помощь, – сказала она тихо, взяв стул и подсев к нему поближе.
Нет, нет и нет! На Викторию и Камиллу Глеб израсходовал весь резерв человеколюбия и бескорыстия. Прямо по сусекам, как на Колобка, наскреб. На Кляксу, извините, не осталось.
– Нет, – буркнул он и отвернулся.
Дипломатия – не в этот раз. Плести кружевную заковыристую сеть из лжи и отговорок – леньки. Честность – одна из благодетелей, кстати, человека. Не эмпатия, не сострадание, но тоже ничего.
– Ты же даже не выслушал просьбу, – склонила голову Метельская.
– Нет, – поджал губы Гвоздинский.
Вот! Он будет это повторять, сколько придется. Хоть час, хоть весь оставшийся рабочий день. Не будет слушать и станет твердить свой четкий и незыблемый ответ.
Метельская ловко выудила из сумки квадратную бутылку. Прямо фокусница, леший побери.
– Что это? – нахмурился Гвоздинский.
– Ром.
Взяточница! Или как назвать тех, кто всегда дает? Не ходит никуда с пустыми сумками и порожними руками? Презентует и методично подкупает всех вокруг? Если так поразмышлять, Метельская постоянно что-нибудь приносит: грузинскую выпечку, итальянский кофе, китайские аромопалочки с корицей… мультинациональную Венерину мухоловку в красивом горшке. То, что кажется не к месту, но спустя время оказывается удивительно кстати. Пока только с Жабьими пираньями не слишком угадала. И с бутылкой рома Гвоздинскому сейчас.
– Я не пью ром, – скосил он глаза на подарок.
– Это очень хороший напиток, – возразила Клякса и отточенным движением пододвинула поближе.
Хороший. И Камилле бы понравилось, если бы он поставил бутылку рома в пиратский сундук. Но… нет.
– Нет, – настойчиво повторил Глеб как разноцветное пернатое.
– Я была на встрече с губернатором… – начала вкрадчиво Клякса.
А! Точно! Она была на встрече с губернатором. Вот почему приняла сдержанно-серый вид. Профессионально, ничего не скажешь, стоит похвалить. Но… нет.
– Нет.
– Слушай, этот губернатор просто тираннозавр какой-то, – скороговоркой выпалила Клякса. – Он абсолютно не воспринимает женщину полноправной составляющей общества. Считает, что наше дело – вязать носки и размахивать ложкой-поварешкой.
Гвоздинский иронично приподнял бровь.
– Знаешь, что он мне сказал вместо приветствия? – обиженно протянула Метельская. – «Пф».
– «Пф»? – Гвоздинский невольно рассмеялся.
– Да, именно «пф», – подтвердила Елена. – Посмотрел и издал этот непонятный звук. Как будто видит первый раз. А потом подумал и добавил таким непередаваемым тоном: «Сколько раз уже говорил вам, милочка – МИЛОЧКА! – не лезьте вы в политику, не ваше это дело». Не мое! Я всю жизнь в общественной работе, это моя суть… и тут какое-то «пф».
– Обидно, – посочувствовал Гвоздинский. – Но он мужчина умудренный… может, правда, не твое?
Метельская возмущенно запыхтела в ответ. Даже случайно издала все тот же пресловутый «пф».
– Я сама разберусь, – заявила упрямо.
Глеб пожал плечами.
– Только помоги мне…
– Так «сама» или «помоги»? – ухмыльнулся Гвоздинский.
– Помоги мне сейчас, – терпеливо сказала Елена после весьма продолжительного вздоха. – Он выслушал меня, кивал. А потом заявил, что будет беседовать только с моим руководителем. Но ты знаешь сам, что Игорь Всеволодович не может сейчас встретиться с ним.
Глеб понятливо кивнул:
– Предлагаешь мне нарядиться в луноликого? Скажу прямо: эти новомодные бороды мне не идут. И эти все пиджаки в мелкую клетку… – Он демонстративно наморщил нос. – Эти галстуки шириною добрых десять сантиметров… – Гвоздинский остервенело расставлял указательный и большой палец, отмеряя расстояние.
– Ни в кого наряжаться не нужно, – оборвала его Метельская. – Мы договорились о следующей встрече… с помощью Андрея Борисовича, конечно…
Милый светлый Жаб. Ясный лучик солнцеподобного руководителя. Везде достанет и теплом своим согреет…
– … но с условием, что меня будет сопровождать… помощник.
Какое неоднозначное слово «помощник». Вроде бы от благородного слова «помощь» корень идет. А звучит… унизительно.
– Я не твой помощник, – медленно повел головою Глеб.
– Но ты умеешь работать с людьми, – ускорила темп речи Елена. – Ты сообразительный, целеустремленный…
Слышали это всё, пусть каждый раз и звучит приятно. А все-таки – нет.
– Вот с чего ты взяла, что я пойду с тобой на встречу с гу-бер-на… Я согласен, – добавил он внезапно.
Метельская ошеломленно отстранилась.
– То есть… ты согласен?
– А вот ты когда речь продумывала, – сощурился Глеб, – согласие не рассматривала?
– Да… но, – призадумалась Елена. – Я не думала, что окажется все настолько просто. Думала, уговаривать придется… Что ты что-нибудь попросишь взамен.
– Могу попросить, – согласился Гвоздинский. – Ты ламбаду плясать умеешь?
Метельская аккуратно и отрицательно покачала головой.
– Бакасану принять можешь?
Елена замерла.
– Позу журавля? Очень хорошо укрепляет мышцы пресса и бедер.
Клякса снова замотала головой.
– Ну вот что ты за руководитель предвыборного штаба? – вздохнул Глеб. – Ничего электорату не можешь предложить… Придется давиться ромом.
Он не менее отработанным жестом смахнул бутылку в выдвижной ящик стола. Вдруг явится внезапно вездесущий Жаб. А у того глаз к чужому приклеивается намертво. Железняков еще тех, канувших в Лету унылых понятий, когда все утопически-нагло должно быть будто «для всех». Коллективизм и так называемое «с ближним поделись». Сам любитель угощать – и ручонки пухлые тянет. Но Гвоздинский ни с кем делиться не любит ни хрена. И ближних у него в радиусе километра нет.
Метельская задумчиво вышла из кабинета. На порог вкатился ясно-солнышко Железняков:
– Ты согласился девочке помочь? – спросил он полушепотом с намеком на претензию.
Ты погляди, как они успели спеться.
То ли Камилла боялась проклятий, то ли привычно хотела есть, но она терпеливо ожидала Глеба на входе… Не совсем на входе, скорее, на углу гимназии.
Стояла пнем. И только когда Гвоздинский просигналил, направилась к нему. Рюкзак привычно волочился по дороге. Хоть бы не перецепилась и не убилась… к чертовой матери оземь.
Глеб вышел из машины.
У него столько дел, могла бы заранее ближе подойти!
Гвоздинский перехватил рюкзак. Девушка машинально и порывисто схватилась за его ладонь.
– Ну чего ты так вяло. Мне еще на работу вернуться нужно. Хочешь есть?
Камилла дергано кивнула. Ему показалось или она оглядывается? Только Гвоздинский собирался с нажимом допросить, как его самого неожиданно взяли под руку. Цепенько так взяли. Под локоток. Надежно.
Еще до того, как Глеб обернулся, он знал, кого увидит перед собой. Аккуратно собранные пряди на затылке. Прозрачные стеклышки в тонкой золотистой оправе. Стройная. Симпатичная. И очень-очень строгая. Опасная.
Когда-то Глеб легко находил к таким подход… Когда был почти в два раза моложе. Какого лешего мироздание задумало его окунуть, как котенка мордахой, в тоскливое, давно позабытое прошлое?
– А черт их знает, – пожала плечами девушка. – У них там продажа недвижимости, еще какие-то дела… я сильно не вникала. Может, они вообще уже не в Париже, а где-то в другом месте по делам отца. Не знаю. Можно почитать, что мать в мессенджерах писала.
Семейный быт – зашибись! Гвоздинский тоскливо разглядывал дорогу. «Можно почитать»! Не нужно – можно! Мамаша вместо устаревших звонков в «мессенджерах» строчит, дочурка – даже не читает их совсем. Помощнице и вовсе по-барабану, где подопечная шляется. Главное, что сообщения потом можно работодателям предъявить.
– Вот гувернер – да, – продолжала вяло размышлять Камилла. – Гувернер может настучать. Та еще зануда редкая. Но к его приходу я всегда на месте.
– А что это за работа с гувернером два раза в неделю? – задал Глеб вопрос, который мулил его еще с прошлой беседы о домашних сотрудниках.
– Ну… – протянула Камилла.
– За каждое «ну» буду выписывать щелбан, – не удержался Гвоздинский.
– Э-э…
«Ну», блин, было гораздо лучше.
– Э… Ну сейчас я типа отдыхаю…
«От чего!» – хотелось гомерически воскликнуть Глебу. И «перед чем»! Перед какими масштабными свершениями?
Но по лбу с удовольствием щелкнул. Даже настроение заиграло-заискрилось. Давно пора-то было.
– Э… – опешила Камилла, растирая чело.
– Это за «ну», я предупреждал, – ответил Гвоздинский.
– Так это… само.
– Ты можешь произносить вместо «ну» другое слово. Для связки, – предложил Глеб.
– Могу «бл…».
Гвоздинский с радостью отвесил оплеуху.
– Ты чего… Чего ты бьешься… бл-и… – Она в последнюю секунду чудом увернулась от очередной затрещины. – Ты чего… «Блин» – это не ругательство.
– Говори, допустим, «чай».
– Почему именно «чай»? – удивилась Камилла.
– Коротко и говорить легко, – пожал плечами Глеб. – И запомнить просто: чай имеет отношение к еде, а про нее ты никогда не забываешь… Так с чего вам с гувернером пришла в голову идея отдыхать? Перед самым поступлением?
– Чай Виктор Павлович решил… – начала Камилла демонстративно и с расстановкой.
Брякнула назло, но Гвоздинский тут же покатился с хохоту. Ржал минут пять и слезы рукою вытирал. Девушка недоуменно смотрела на него.
– Ты можешь, – еле выдавил из себя Глеб и снова загоготал, – еще и вместо «зачем» говорить «пошто»?
– Не поняла, – набычилась Камилла.
Гвоздинский весело махнул рукой и с большим усилием успокоился:
– Сказывайте дальше, боярыня. Чегой там гувернер?
– Раньше мы занимались три раза в неделю. Потом два. Теперь решили сделать перерыв. Перед поступлением займемся плотнее.
– И чем вы обычно с гувернером занимаетесь?
– Он подтягивает меня по некоторым предметам…
Гвоздинский не удержался и цокнул языком. Искрометно назвали репетитора красивым словом. Наверняка потому, как кто-то из подружек неординарно мыслящей маман обзавелся таким же для ребенка. Системы нет, полуразмыто. Зато и у нас есть гувернер.
– … и игре на фортепьяно.
– Ешкин кот! – от неожиданности Глеб резко затормозил. Съехав на обочину, потрясенно уставился на Камиллу… Даже комментировать желания-то нет… Но против своей сущности и характера не попрешь. – То есть… твоя мама… считает, – на удивление долго он подбирал слова. – Что ваша главная проблема… задача… Господи! – Гвоздинский сжал переносицу пальцами и покачал головой. – Твоя мама речь твою-то слышала? Или это такой себе хитрющий ход: чем больше ты будешь при посторонних на фортепьяно играть, тем меньше будешь говорить?
Сказал и тут же пожалел. Что-то на лице Камиллы промелькнуло. Так быстро, что он и не успел зацепиться – что.
– Это было обидно, – сказала через время она, возвращая мимику в привычно-равнодушное расположение. – Очень, – добавила хмуро.
– Значит, работай над собой, – скупо высказался Глеб. – И не рассчитывай на гувернера.
Черт! У нее явно что-то с выражением эмоций не в порядке. Гвоздинский в этом не слишком и силен, но отчетливо чувствует – не то. Эмоции будто запоздало-куцые. Почти непробиваемая броня. Все чувства – словно размытыми штрихами. Плоская, уныло-серая, необъемная картинка.
К тому же никогда не предугадаешь, что ее может вывести из состояния отрешения. На действительно колкие фразы угрюмо молчит, а на некоторые – обижается… как умеет. Недолго, неярко, расплывчато.
Но и обида для Камиллы значительный прогресс. И он есть, Глеб это тоже замечает. Все чаще что-то отражается в глазах. Взгляд все чаще не настолько отстраненный.
– И в какой день приходит гувернер? – спросил у Камиллы напоследок.
– По понедельникам и пятницам – в шесть.
Глеб зло сцепил на это зубы. Ну как тут не выйти из себя?
– Камилла, ты слышала, что у тебя по понедельникам, средам и пятницам тренировки на семь вечера? – стараясь не кипятиться, произнес он. – Чем ты слушала, когда Ильич про время говорил?
– Чай… – произнесла девушка и виновато посмотрела на него. – Не подумала… Я поговорю с динозаврами, чтобы занятия с гувернером на другое время перенести.
Гвоздинский мучительно закатил глаза.
– Не вздумай с уроков сбежать, – предупредил он ее перед зданием школы. – Прокляну.
Потом долго сидел и наблюдал, как она медленно бредет к дверям. Медленно настолько, что не скажешь: или уснула на ходу, или забыла, куда идти-то начала. Он уже опаздывает на работу, а Камилла все идет, идет. Переставляет еле-еле ноги. Мотает рюкзаком. Уже почти по земле его волочит.
Гвоздинский мрачно закурил. Что у «динозавров» плещется в головах? Почему они не видят, что с их дочерью происходит? В каком измерении они обитают восемнадцать лет?
Полдня Глеб мотался по делам. Нужно было посетить с десяток госорганизаций. Несмотря на то, что «свои» люди были у него везде, езда порядком ушатала. Еле хвост притащил на рабочее место к двум часам дня. В три еще ехать Камиллу забирать… Пока обедал, вспомнил, что не дал ей денег на еду. А сама она «молчок и губы на крючок». Забыла или постеснялась попросить? Застенчивость – это не про Камиллу.
Он усмехнулся, когда в памяти всплыла ее ехидная гримаса при первом посещении кафе. Так тогда она заинтересовалась фразой официантки «как обычно». Но, к сожалению, в подобные сегодняшнему дни эти два слова для девочек Вахтанга становились условным сигналом. Если Глеб с порога торопливо их бросал по направлению барной стойки, значит, единственное, что он успеет в обед – за полтора укуса запихнуть в себя хот-дог. Очевидно, в день знакомства с Камиллой нечто такое таинственное отражалось на его лице, что девочки приняли сие выражение за привычную запарку на работе.
Сейчас, к его радости, в кабинете было пусто. Жаб наверняка рубился с Трофимовичем в преферанс. А, может, уснул, стоя в каком-нибудь неприметном коллегам тихеньком углу. Кляксу же просто невесть где нелегкая носила.
Она появилась через полчаса. Гвоздинский хотел привычно уведомить о своем к ней отношении сухим кивком и надменным выражением лица. Поднял на вошедшую девушку глаза и… удивился.
Клякса может быть довольно… сносной. Когда молчит и не пестрит цветами. Кто мог в ней такое подозревать?
Одетая в сдержанный деловой костюм, с подобранными к макушке волосами, Клякса, как это ни странно, не издавала даже звука. Только поздоровалась чуть слышно. Ну еще вздыхала тихо. Села за свой рабочий стол загадочно грустить. Или сосредоточенно карандаш свой изучать.
– Что-то произошло?
Ну зачем он это у нее спросил? Ему-то какая, господи, разница. Грустит и пусть себе грустит. Печальней Клякса – тише и прекрасней мир вокруг.
Метельская выдала нечто нечленораздельное, на что Глеб рассеянно кивнул и с чистой совестью погрузился в рабочие бумаги. Пока есть время, можно подготовить договор… Он типовой, если не успеет – доделает, когда вернется… Заберет Камиллу, отвезет…
Клякса что – покинула насест? Идет к нему? Какого черта? Как он прозевал это ее движение на опережение? Обычно при подозрении на возможное досадное внимание «соседки» Глеб успевал состроить озабоченное лицо, схватить молниеносно телефон и скрыться за доли секунды за входной дверью. При особо удачных маневрах умудрялся даже удрученно головою покачать. Дескать, жаль, ах как же жаль. С удовольствием бы речь твою заслушал. Но дела, дела… К чести Кляксы, при таких ситуациях она тут же замирала, а когда Гвоздинский возвращался – попыток сближения с ним не возобновляла. А тут такая спланированная атака. И он, как никудышный боец, так глупо раскрылся перед ней.
– Мне нужна твоя помощь, – сказала она тихо, взяв стул и подсев к нему поближе.
Нет, нет и нет! На Викторию и Камиллу Глеб израсходовал весь резерв человеколюбия и бескорыстия. Прямо по сусекам, как на Колобка, наскреб. На Кляксу, извините, не осталось.
– Нет, – буркнул он и отвернулся.
Дипломатия – не в этот раз. Плести кружевную заковыристую сеть из лжи и отговорок – леньки. Честность – одна из благодетелей, кстати, человека. Не эмпатия, не сострадание, но тоже ничего.
– Ты же даже не выслушал просьбу, – склонила голову Метельская.
– Нет, – поджал губы Гвоздинский.
Вот! Он будет это повторять, сколько придется. Хоть час, хоть весь оставшийся рабочий день. Не будет слушать и станет твердить свой четкий и незыблемый ответ.
Метельская ловко выудила из сумки квадратную бутылку. Прямо фокусница, леший побери.
– Что это? – нахмурился Гвоздинский.
– Ром.
Взяточница! Или как назвать тех, кто всегда дает? Не ходит никуда с пустыми сумками и порожними руками? Презентует и методично подкупает всех вокруг? Если так поразмышлять, Метельская постоянно что-нибудь приносит: грузинскую выпечку, итальянский кофе, китайские аромопалочки с корицей… мультинациональную Венерину мухоловку в красивом горшке. То, что кажется не к месту, но спустя время оказывается удивительно кстати. Пока только с Жабьими пираньями не слишком угадала. И с бутылкой рома Гвоздинскому сейчас.
– Я не пью ром, – скосил он глаза на подарок.
– Это очень хороший напиток, – возразила Клякса и отточенным движением пододвинула поближе.
Хороший. И Камилле бы понравилось, если бы он поставил бутылку рома в пиратский сундук. Но… нет.
– Нет, – настойчиво повторил Глеб как разноцветное пернатое.
– Я была на встрече с губернатором… – начала вкрадчиво Клякса.
А! Точно! Она была на встрече с губернатором. Вот почему приняла сдержанно-серый вид. Профессионально, ничего не скажешь, стоит похвалить. Но… нет.
– Нет.
– Слушай, этот губернатор просто тираннозавр какой-то, – скороговоркой выпалила Клякса. – Он абсолютно не воспринимает женщину полноправной составляющей общества. Считает, что наше дело – вязать носки и размахивать ложкой-поварешкой.
Гвоздинский иронично приподнял бровь.
– Знаешь, что он мне сказал вместо приветствия? – обиженно протянула Метельская. – «Пф».
– «Пф»? – Гвоздинский невольно рассмеялся.
– Да, именно «пф», – подтвердила Елена. – Посмотрел и издал этот непонятный звук. Как будто видит первый раз. А потом подумал и добавил таким непередаваемым тоном: «Сколько раз уже говорил вам, милочка – МИЛОЧКА! – не лезьте вы в политику, не ваше это дело». Не мое! Я всю жизнь в общественной работе, это моя суть… и тут какое-то «пф».
– Обидно, – посочувствовал Гвоздинский. – Но он мужчина умудренный… может, правда, не твое?
Метельская возмущенно запыхтела в ответ. Даже случайно издала все тот же пресловутый «пф».
– Я сама разберусь, – заявила упрямо.
Глеб пожал плечами.
– Только помоги мне…
– Так «сама» или «помоги»? – ухмыльнулся Гвоздинский.
– Помоги мне сейчас, – терпеливо сказала Елена после весьма продолжительного вздоха. – Он выслушал меня, кивал. А потом заявил, что будет беседовать только с моим руководителем. Но ты знаешь сам, что Игорь Всеволодович не может сейчас встретиться с ним.
Глеб понятливо кивнул:
– Предлагаешь мне нарядиться в луноликого? Скажу прямо: эти новомодные бороды мне не идут. И эти все пиджаки в мелкую клетку… – Он демонстративно наморщил нос. – Эти галстуки шириною добрых десять сантиметров… – Гвоздинский остервенело расставлял указательный и большой палец, отмеряя расстояние.
– Ни в кого наряжаться не нужно, – оборвала его Метельская. – Мы договорились о следующей встрече… с помощью Андрея Борисовича, конечно…
Милый светлый Жаб. Ясный лучик солнцеподобного руководителя. Везде достанет и теплом своим согреет…
– … но с условием, что меня будет сопровождать… помощник.
Какое неоднозначное слово «помощник». Вроде бы от благородного слова «помощь» корень идет. А звучит… унизительно.
– Я не твой помощник, – медленно повел головою Глеб.
– Но ты умеешь работать с людьми, – ускорила темп речи Елена. – Ты сообразительный, целеустремленный…
Слышали это всё, пусть каждый раз и звучит приятно. А все-таки – нет.
– Вот с чего ты взяла, что я пойду с тобой на встречу с гу-бер-на… Я согласен, – добавил он внезапно.
Метельская ошеломленно отстранилась.
– То есть… ты согласен?
– А вот ты когда речь продумывала, – сощурился Глеб, – согласие не рассматривала?
– Да… но, – призадумалась Елена. – Я не думала, что окажется все настолько просто. Думала, уговаривать придется… Что ты что-нибудь попросишь взамен.
– Могу попросить, – согласился Гвоздинский. – Ты ламбаду плясать умеешь?
Метельская аккуратно и отрицательно покачала головой.
– Бакасану принять можешь?
Елена замерла.
– Позу журавля? Очень хорошо укрепляет мышцы пресса и бедер.
Клякса снова замотала головой.
– Ну вот что ты за руководитель предвыборного штаба? – вздохнул Глеб. – Ничего электорату не можешь предложить… Придется давиться ромом.
Он не менее отработанным жестом смахнул бутылку в выдвижной ящик стола. Вдруг явится внезапно вездесущий Жаб. А у того глаз к чужому приклеивается намертво. Железняков еще тех, канувших в Лету унылых понятий, когда все утопически-нагло должно быть будто «для всех». Коллективизм и так называемое «с ближним поделись». Сам любитель угощать – и ручонки пухлые тянет. Но Гвоздинский ни с кем делиться не любит ни хрена. И ближних у него в радиусе километра нет.
Метельская задумчиво вышла из кабинета. На порог вкатился ясно-солнышко Железняков:
– Ты согласился девочке помочь? – спросил он полушепотом с намеком на претензию.
Ты погляди, как они успели спеться.
ГЛАВА 20
То ли Камилла боялась проклятий, то ли привычно хотела есть, но она терпеливо ожидала Глеба на входе… Не совсем на входе, скорее, на углу гимназии.
Стояла пнем. И только когда Гвоздинский просигналил, направилась к нему. Рюкзак привычно волочился по дороге. Хоть бы не перецепилась и не убилась… к чертовой матери оземь.
Глеб вышел из машины.
У него столько дел, могла бы заранее ближе подойти!
Гвоздинский перехватил рюкзак. Девушка машинально и порывисто схватилась за его ладонь.
– Ну чего ты так вяло. Мне еще на работу вернуться нужно. Хочешь есть?
Камилла дергано кивнула. Ему показалось или она оглядывается? Только Гвоздинский собирался с нажимом допросить, как его самого неожиданно взяли под руку. Цепенько так взяли. Под локоток. Надежно.
Еще до того, как Глеб обернулся, он знал, кого увидит перед собой. Аккуратно собранные пряди на затылке. Прозрачные стеклышки в тонкой золотистой оправе. Стройная. Симпатичная. И очень-очень строгая. Опасная.
Когда-то Глеб легко находил к таким подход… Когда был почти в два раза моложе. Какого лешего мироздание задумало его окунуть, как котенка мордахой, в тоскливое, давно позабытое прошлое?
