Как насмешливый ответ на его заявления та быстро вкинула в беседу несметное количество сердечек и ладошек. И каждое – что характерно – отдельным сообщением.
«Коза, – вынес хмурый вердикт Гвоздинский и с досадой вскинулся в кресле при виде того, как Маргарита шлет ей в ответ глазастые рожицы и букеты. – И эта туда же. Училка называется».
Затем худо-вяло появились участники. Явно не без стараний и въедливого обзвона Маргариты. Родителя – ни одного. Ему что – больше всех эта свистопляска сдалась? И почему не в сети Камилла?
Он раздраженно набрал ее.
– Ты что там – спишь или в телик пялишься? Чего-чего, – перекривил ее. – В беседу заруливай. Весь класс уже там, а ты в пространстве витаешь… Помню я, помню, – кивнул застывшей рядом Кляксе. – Уже и Лесич, недоумок ваш, подключился. Ха! Не может понять, в каком измерении находится. Лесич – это он или она? Ага, я не сомневался. С луны этот Лесич свалился? Или у вас там все с прибабахом?.. Завтра на час дня, я помню, – сообщил он Кляксе, неподвижно замершей перед его столом.
Та с интересом вслушивалась в его слова. Гвоздинский недовольно скривился:
– Так, из группы не удаляться, я слежу. – Он сбросил вызов и положил телефон на стол. – Я все прекрасно помню… – подтвердил надоедливой Метельской.
– У тебя ребенок?
И вот зачем она так громко это спросила? Жаб чуть не воспарил над столом.
– Племянница, – объяснил он ей и Железнякову. – Четыреюродная. Родители в отъезде, я приглядываю.
При очередном пиликанье стиснул зубы. В порыве злости хотел набрать Камиллу, но глазастый Жаб внимательно следил. Глеб быстро настрочил сообщение. Ну… не быстро, а как уж получилось.
«Ты видела, что тебе уже замечания делают? Чтобы к завтрашнему утру смыла эту мерзость со своих волос».
Ну и че? Какой тут предлагают смайлик? Ага…
Жаб прищурился. Гвоздинский сдвинул телефон на другую сторону стола. Попытался чуть прикрыть предплечьем аппарат от пронизывающего взгляда «предводителя».
Вот жаба как раз и подходит. Она тоже зеленая.
Камилла затаилась. Или спит, или в соцсетях зависла? Глеб выждал ровно пять минут. Кивнул с важным видом начальству и нажал на последний входящий.
– Ты чего молчишь? – прошипел в динамик.
– А чего это мне? – взвизгнула Камилла.
Значит, сообщение его увидела, а прикинулась неживым объектом. Гвоздинский снова состроил воодушевленное мыслью и будущими трудовыми подвигами лицо перед наблюдательным Жабом.
– А кому – мне? – процедил в трубку. – У меня из волос никакой гадости не торчит. И цвет естественный.
– Вообще-то писали в общем и для всех, – вспомнила о дипломатии Камилла. – Чтобы внешний вид соответствовал высокому званию гимназиста. Так что это вилкой по воде.
– Вилами, вилами, – прорычал Гвоздинский. – Потерпишь месяц без своих висюлек в голове, а потом – хоть налысо побрейся.
– Налысо? – заинтересовалась Камилла.
– Сам тебя лично обрею и поставлю тавро. Возьму на работе штамп на вечер и набью исходящий номер на затылке. В ВУЗ самая важная пойдешь. Все. Я закончил, – сообщил ей и, как королева английская, торжественно повел подбородком Жабу. Хотел еще поднять ладонь наверх, но вспомнил правителей немецких и передумал. Взял бумажку со стола и сдвинул брови к переносице.
Потихоньку подключились несколько родителей. Ну наконец-то, проснулись – доброе утро и светлый день. А то он тут один торчит, как телеграфный столб в ромашковом поле… в маргаритковом то есть.
Но радовался Гвоздинский недолго. Подключившиеся стали живо обсуждать выпускной и ремонт спортзала. Вот сейчас это нужно обмусоливать? До сего действа еще времени вагон. И нормальные люди в пять вечера работают. По крайней мере, работать искренне желают. В отличие от бездельниц, которым делать нехрен, кроме как строчить километровые простыни в беседе.
– Ты подготовил отчет по ЦПУН? – ожил Железняков.
Жаб что – не видит, что Гвоздинский занят? Не до отчета, мягко говоря.
– Готовлю, – пообещал.
И тут же вступил в перепалку с двумя мамочками группы. Вот до последнего терпел. Потому как они курицы безмозглые, и прозрачно им на это намекнуть оказалось приоритетнейшей для него задачей. Поважнее незаконченного договора и отчета Жабу… Для чего он вообще возвращался сюда? Набирать безмозглым курицам ответы мог и дома. Они потом борщи варить пойдут, а ему после трудового дня оставаться на работе и отчет по ЦПУН клепать. И Камилла без присмотра в это время вместо выполнения заданий будет в потолок смотреть. Придумали группу идиотскую…
Сейчас он унылое болото их встряхнет. Повергнет несчастных в пучину безмолвия остроумием и неоспоримыми доводами. У него уже созрела поражающая «кодло» мысль… Гвоздинский осклабился…
На экране высветилась фотография Климовой. Эх. Как не вовремя. Глеб заметался меж желанием кодло поразить и сухо ответить звонящей Виктории. Придется, наверное, выбрать Вику, он ее и дольше знает, и вообще она почти своя. Будем надеяться, курицы дождутся от него ответа, пока он с Климовой поговорит.
Гвоздинский, поджав в сожалении губы, ответил на ее звонок.
– Да.
– Привет.
И молчание.
Гвоздинский подождал.
Она молчит, и он не говорит. Пока довольно всё логично.
– Почему ты молчишь?
Как это ни странно, вопрос сей исходил от самой Климовой. Глеб даже не нашелся, что ответить. Вроде как звонит она, а говорить – ему?
– Тебе уже и сказать мне нечего?
– Ну… – обученный Камиллой Гвоздинский подтвердил свое участие в беседе.
Сказать ему, конечно, есть что. И то, и это бы сказал. Но… Пока ничего Виктория сама не рассказала, он уж лучше подождет.
И он обижен, кстати.
– Мы пришли к тому, что и поговорить не можем?
Какой-то пустынный разговор. Без выводов и даже вводных данных. По воздуху словами размазня.
– Вик, для чего ты звонишь? – вздохнул он.
И только когда произнес вслух, понял, что звучит как-то грубо. Некрасиво звучит. Он не хотел, но Виктория уже восприняла. Выбрала наихудший вариант трактовки предложения.
– Вот так, значит, – уронила многообещающе. – Раньше ты так не говорил… Не позволял. Вместо того чтобы извиниться…
– Что, прости, сделать? – Гвоздинский изумленно приоткрыл рот.
– Раньше, когда ты был виноват, то пытался загладить свою вину. Звонил, приходил, прощения просил. Обещал… А теперь ждешь, что я первая приду…
Виктория хотела слов, и Гвоздинский заговорил. Речь полилась горной рекой с опасными порогами. Водопадом хлынула и накрыла Вику с головой. Еле успел перед монологом выскочить шальной пулей из тесного пространства кабинета. Раздраженно заинтересовавшемуся Жабу кивнуть… Тарахтел так, что устал сам от себя. Зато в красках и подробностях изложил все накопившиеся за долгие годы обиды. Если что-то вспоминал, обрывал начатое предложение и вворачивал претензию, наплевав на всякий смысл. Зато ситуацию Климова осознала и настороженно перестала в ответ звуки издавать.
– …как зайцу аккордеон, – торжественно закончил он эмоциональную речь. – Нужно мне это все, – задумавшись, добавил.
Вот это его, собственно, понесло. Вот это он сейчас наговорил. Даже лоб испариной покрылся.
– Это вкратце то, что я хотел сказать, – пробормотал Гвоздинский.
– Я поняла, – глухо отозвалась Виктория. – Я все обдумаю и перезвоню.
– Спасибо, – осторожно выпустив воздух из легких, поблагодарил Глеб. – Спасибо, что выслушала.
Сколько всего он сейчас выдал ей! И что думал и не думал. И-и! И даже про это в порыве сказал! Половину изложенного так вовсе не вспомнит. А что не забыл – то и осознать как-то страшно. Не-ко-миль-фо…
А все потому, что он устал. Эта Камилла, эти проблемы: покорми, отвези-привези, проследи. Завтра нужно пройти медосмотр. Сегодня вечером – проверить уроки. Наконец-то обувь ей купить. Он почти счастлив лишь только от факта, что по вторникам нет тренировок, а так бы пришлось после работы еще в спортшколу тарахтеть. Пока вникал в дурацкую группу, прошляпил время подготовки отчета. Теперь придется здесь оставаться и доделывать, гадство, всё. А потом – о-о-о! – проверять выполнение Камиллой треклятых заданий Маргариты. Перед этим снова накормить… кажется, он уже по кругу вспоминает, но оно по спирали-то все и идет. За несчастные четыре дня Глеб устал, будто за долгие-долгие годы.
Нужно уговорить дядю Мишу допустить Камиллу к тренировкам. Потому как завтра они точно не успеют все анализы сдать. Потому как, если хорошенько подумать, к медосмотру нужно было сегодня же и приступать. Но как много времени в таком случае он провел бы на работе? Если с утра снова опоздал, потом шальным зайцем по всему городу скакал, в три поехал Камиллу забирать из школы. Там эти ее Маргаритки и бывшие Кроты. С пяти Гвоздинский в беседе зависает.
Завтра опять туда и сюда. В час к губернатору, в три за Камиллой. Нужно сделать ей второй ключ. Если отдаст свой, то она потеряет. Новые заботы, новые дела. Обувь сменная, опять же… Сколько он будет о ней вспоминать вместо того, чтобы один раз купить?.. Вот когда ему было перед Викой извиняться? Если он забудет скоро, как его самого-то зовут? Это раньше по вечерам – проторчал в баре, на теннис съездил, на диване полежал – и хоть через день можно прощения вымаливать. Способы извинений изящные сочинять. А так за бесконечно-сумасшедший день он про Вику и не вспомнил толком.
Гвоздинский открыл дверь в квартиру и с облегчением вздохнул. Дождался! Десятый час.
Из ванной выплыла Камилла. Гвоздинский обомлел. Кровь мощным напором хлынула в чумную голову. Адреналином бахнула в глаза. Или простейшей похотью?
– Извини, извини, – скороговоркой взорвалась девушка. – Я не слышала, не знала, что вернулся…
Похоже, немного откормил. Или она как-то округлилась. Хотя откуда ему знать, раньше не наблюдал ее раздетой.
– Прости, прости, – бормотала она уже за дверью ванной. Тарахтела так, что взрывала мозг. Царапала его же извинениями и разрывала.
Высунула растерянную мордаху в проем двери. Продолжала тарахтеть и извиняться, с какой-то паникой вглядываться в лицо.
– Спокойно, – выдохнул Глеб.
И Камилла следом судорожно вздохнула.
– Я уже видел голых женщин. Переживу.
Она порывисто кивнула и вышла в полотенце. Стала ровно напротив него. Вода прозрачными струйками стекала с волос на плечи и под влажную махру. Будто по венам Гвоздинского раздувшимся стекала и необъяснимым образом глухо плюхалась в живот.
– Представим, что не случилось ничего? – предложила девушка, немного ежась.
– Представим, – согласился Глеб.
Легко сказать…
Только теперь эта картина цветной мозаикой стоит перед лбом. Что интересно – так хорошо и детально он успел все рассмотреть. За полторы секунды – целых два раза обследовать… исследовать. Вытаращиться, в общем. Теперь попробуй-ка представить, что не видел ни черта.
Хотя делать вид, что ничего не произошло, уже становится любимой их игрой. Почему бы снова в нее азартно не включиться? К тому же в этот раз Глеб сам и виноват: о том, что на работе задержится, ее предупредил, а насчет того, что уже едет – позвонить осёл запамятовал.
Он прошел в спальню и открыл шкаф. Свой шкаф для хранения личной, своей одежды… Нижнее белье Камиллы аккуратной стопочкой лежало сбоку.
Гвоздинский устало присел на кровать…
Видимо, она очень старалась выровнять ряд. Складывала тщательно, почти идеально. Только небольшой кусок кружева чуть выбивается по одной из вертикальных граней. Но он не будет поправлять.
Глеб, вздохнув, провел рукой по лбу и удрученно головою покачал.
Шкаф в квартире один, и понятно, что сложила. Не в кармане же носить? Даже благопристойно кружевные накрыла сверху какими-то глупыми, в собачках. Но и дурашливые морды фиолетовых хвостатых оказались довольно симпатичны, и красное кружево под ними Гвоздинский тоже разглядел.
Камилла о его неравнодушии к кружеву не в курсе. Вполне возможно – и не подозревает. А вот если она в данную секунду в спальню-то войдет, то увидит, что он сидит и неумно пялится на ее нижнее белье. И то, что в этот момент он рассеянно думает обо всей щепетильной ситуации в целом, в ее голову, возможно, не придет. Он, например, уже себя видит со стороны, и вид этот даже ему кажется странным.
Глеб резко соскочил с краешка кровати. Какого он сюда зашел и открыл коварный шкаф? Взять домашнюю одежду! Где его чертова футболка? В одной из них вчера спала Камилла. Уходя на работу, он забросил ее в стиральную машину. Где вторая и любимые серые штаны?
Гвоздинский остервенело разбирал безукоризненные стопки. Барабашка утащила или домовой?
Он продолжал поиски, пока не появилась «барабашка». В его футболке и громадных домашках, перепоясанными каким-то нелепым красным жгутом. Каким чудным образом они держатся на ней? Как она в них не утонула? Да и напялила чего?
– Зачем ты постоянно надеваешь мои вещи? – нахмурившись, спросил он.
– Они пахнут тобой, и мне уютно, – пожала плечами Камилла и забралась в его постель.
Вопросов как бы больше нет. Все претензии – в трубу… накрылись медным и тяжелым тазом…
Гвоздинский быстро выскользнул на спасительный балкон. Вспомнил, что вышел без сигарет и раздосадовано сплюнул. Но пять минут в раздумьях постоял. Просочился как можно незаметнее в квартиру, цапнул пачку и был таков.
Затягиваясь, снова грустно башкою покачал. С досадой вспомнил реакцию своей отдельной части тела на утреннее возлежание с ним Камиллы. Он и в течении всего дня об этом вспоминал и мысленно выдавал себе же подзатыльник. Но тут же утешал, что утро и здоровый организм… который Климова так жестко динамит три недели… Климова… Своим звонком хотела добиться, чтобы Глеб вспомнил про нее, а он внезапно разглядел Камиллу. Вряд ли именно этого эффекта Вика ожидала.
Кстати, Камилла сделала уроки? Что-то о заданиях с момента его прихода «ни гу-гу»…
Сейчас он ее в чувство приведет. Сейчас-сейчас… Сейчас еще одну покурит…
Гвоздинский уверенно и твердо распахнул балконную дверь. Правда, та ударилась об стену, и от неожиданности он подпрыгнул. Но и Камилла подскочила тоже. Вот так-то! Наших знай!
– Ты уже все задания выполнила? – прогремел Глеб. – Чего это ты тут улеглась… разлеглась?
– Живот болит, – икнула девушка.
– Чего это он болит? – вошел в кураж Гвоздинский. – В школу ехать – болит, уроки учить – опять болит. За дурака меня держишь?
– Нет, – тихо ответила Камилла и… снова умостилась головой на подушку.
– Ты это… мне не это! – взорвался Глеб и потрусил тут же головой. Кажется, он ранее выдавал уже в пространство сей странный набор слов. От злости и бессилия мозг, очевидно, создает непонятные конструкции. – Быстро признавайся, в чем дело. Что это ты второй день жалуешься?
– Отстань, – вяло пробормотала она.
И-и!
– Отстать? – оторопел Гвоздинский. – Это с какой это радости? Откуда я знаю, может ты с пола что-то подняла и слопала? А теперь, конечно, болит у нее живот.
Камилла зло зыркнула на него.
– Я тебя спрашиваю! – продолжал злиться Глеб.
– Ничего я не лопала, – рявкнула девушка. – А живот – не твое дело.
– Как это не мое? Интересненько. В школу возить – мое, кормить – мое… А тут – ты посмотри… – Он быстро подскочил к ней: – Почему это не мое дело?
Девушка закусила губу.
– Не твое, а женское.
– Это какое-такое женское? – поставил руки в боки Глеб. – Это что это ты такое придумала? – Он осекся. – А-а…
«Коза, – вынес хмурый вердикт Гвоздинский и с досадой вскинулся в кресле при виде того, как Маргарита шлет ей в ответ глазастые рожицы и букеты. – И эта туда же. Училка называется».
Затем худо-вяло появились участники. Явно не без стараний и въедливого обзвона Маргариты. Родителя – ни одного. Ему что – больше всех эта свистопляска сдалась? И почему не в сети Камилла?
Он раздраженно набрал ее.
– Ты что там – спишь или в телик пялишься? Чего-чего, – перекривил ее. – В беседу заруливай. Весь класс уже там, а ты в пространстве витаешь… Помню я, помню, – кивнул застывшей рядом Кляксе. – Уже и Лесич, недоумок ваш, подключился. Ха! Не может понять, в каком измерении находится. Лесич – это он или она? Ага, я не сомневался. С луны этот Лесич свалился? Или у вас там все с прибабахом?.. Завтра на час дня, я помню, – сообщил он Кляксе, неподвижно замершей перед его столом.
Та с интересом вслушивалась в его слова. Гвоздинский недовольно скривился:
– Так, из группы не удаляться, я слежу. – Он сбросил вызов и положил телефон на стол. – Я все прекрасно помню… – подтвердил надоедливой Метельской.
– У тебя ребенок?
И вот зачем она так громко это спросила? Жаб чуть не воспарил над столом.
– Племянница, – объяснил он ей и Железнякову. – Четыреюродная. Родители в отъезде, я приглядываю.
При очередном пиликанье стиснул зубы. В порыве злости хотел набрать Камиллу, но глазастый Жаб внимательно следил. Глеб быстро настрочил сообщение. Ну… не быстро, а как уж получилось.
«Ты видела, что тебе уже замечания делают? Чтобы к завтрашнему утру смыла эту мерзость со своих волос».
Ну и че? Какой тут предлагают смайлик? Ага…
Жаб прищурился. Гвоздинский сдвинул телефон на другую сторону стола. Попытался чуть прикрыть предплечьем аппарат от пронизывающего взгляда «предводителя».
Вот жаба как раз и подходит. Она тоже зеленая.
Камилла затаилась. Или спит, или в соцсетях зависла? Глеб выждал ровно пять минут. Кивнул с важным видом начальству и нажал на последний входящий.
– Ты чего молчишь? – прошипел в динамик.
– А чего это мне? – взвизгнула Камилла.
Значит, сообщение его увидела, а прикинулась неживым объектом. Гвоздинский снова состроил воодушевленное мыслью и будущими трудовыми подвигами лицо перед наблюдательным Жабом.
– А кому – мне? – процедил в трубку. – У меня из волос никакой гадости не торчит. И цвет естественный.
– Вообще-то писали в общем и для всех, – вспомнила о дипломатии Камилла. – Чтобы внешний вид соответствовал высокому званию гимназиста. Так что это вилкой по воде.
– Вилами, вилами, – прорычал Гвоздинский. – Потерпишь месяц без своих висюлек в голове, а потом – хоть налысо побрейся.
– Налысо? – заинтересовалась Камилла.
– Сам тебя лично обрею и поставлю тавро. Возьму на работе штамп на вечер и набью исходящий номер на затылке. В ВУЗ самая важная пойдешь. Все. Я закончил, – сообщил ей и, как королева английская, торжественно повел подбородком Жабу. Хотел еще поднять ладонь наверх, но вспомнил правителей немецких и передумал. Взял бумажку со стола и сдвинул брови к переносице.
Потихоньку подключились несколько родителей. Ну наконец-то, проснулись – доброе утро и светлый день. А то он тут один торчит, как телеграфный столб в ромашковом поле… в маргаритковом то есть.
Но радовался Гвоздинский недолго. Подключившиеся стали живо обсуждать выпускной и ремонт спортзала. Вот сейчас это нужно обмусоливать? До сего действа еще времени вагон. И нормальные люди в пять вечера работают. По крайней мере, работать искренне желают. В отличие от бездельниц, которым делать нехрен, кроме как строчить километровые простыни в беседе.
– Ты подготовил отчет по ЦПУН? – ожил Железняков.
Жаб что – не видит, что Гвоздинский занят? Не до отчета, мягко говоря.
– Готовлю, – пообещал.
И тут же вступил в перепалку с двумя мамочками группы. Вот до последнего терпел. Потому как они курицы безмозглые, и прозрачно им на это намекнуть оказалось приоритетнейшей для него задачей. Поважнее незаконченного договора и отчета Жабу… Для чего он вообще возвращался сюда? Набирать безмозглым курицам ответы мог и дома. Они потом борщи варить пойдут, а ему после трудового дня оставаться на работе и отчет по ЦПУН клепать. И Камилла без присмотра в это время вместо выполнения заданий будет в потолок смотреть. Придумали группу идиотскую…
Сейчас он унылое болото их встряхнет. Повергнет несчастных в пучину безмолвия остроумием и неоспоримыми доводами. У него уже созрела поражающая «кодло» мысль… Гвоздинский осклабился…
На экране высветилась фотография Климовой. Эх. Как не вовремя. Глеб заметался меж желанием кодло поразить и сухо ответить звонящей Виктории. Придется, наверное, выбрать Вику, он ее и дольше знает, и вообще она почти своя. Будем надеяться, курицы дождутся от него ответа, пока он с Климовой поговорит.
Гвоздинский, поджав в сожалении губы, ответил на ее звонок.
– Да.
– Привет.
И молчание.
Гвоздинский подождал.
Она молчит, и он не говорит. Пока довольно всё логично.
– Почему ты молчишь?
Как это ни странно, вопрос сей исходил от самой Климовой. Глеб даже не нашелся, что ответить. Вроде как звонит она, а говорить – ему?
– Тебе уже и сказать мне нечего?
– Ну… – обученный Камиллой Гвоздинский подтвердил свое участие в беседе.
Сказать ему, конечно, есть что. И то, и это бы сказал. Но… Пока ничего Виктория сама не рассказала, он уж лучше подождет.
И он обижен, кстати.
– Мы пришли к тому, что и поговорить не можем?
Какой-то пустынный разговор. Без выводов и даже вводных данных. По воздуху словами размазня.
– Вик, для чего ты звонишь? – вздохнул он.
И только когда произнес вслух, понял, что звучит как-то грубо. Некрасиво звучит. Он не хотел, но Виктория уже восприняла. Выбрала наихудший вариант трактовки предложения.
– Вот так, значит, – уронила многообещающе. – Раньше ты так не говорил… Не позволял. Вместо того чтобы извиниться…
– Что, прости, сделать? – Гвоздинский изумленно приоткрыл рот.
– Раньше, когда ты был виноват, то пытался загладить свою вину. Звонил, приходил, прощения просил. Обещал… А теперь ждешь, что я первая приду…
Виктория хотела слов, и Гвоздинский заговорил. Речь полилась горной рекой с опасными порогами. Водопадом хлынула и накрыла Вику с головой. Еле успел перед монологом выскочить шальной пулей из тесного пространства кабинета. Раздраженно заинтересовавшемуся Жабу кивнуть… Тарахтел так, что устал сам от себя. Зато в красках и подробностях изложил все накопившиеся за долгие годы обиды. Если что-то вспоминал, обрывал начатое предложение и вворачивал претензию, наплевав на всякий смысл. Зато ситуацию Климова осознала и настороженно перестала в ответ звуки издавать.
– …как зайцу аккордеон, – торжественно закончил он эмоциональную речь. – Нужно мне это все, – задумавшись, добавил.
Вот это его, собственно, понесло. Вот это он сейчас наговорил. Даже лоб испариной покрылся.
– Это вкратце то, что я хотел сказать, – пробормотал Гвоздинский.
– Я поняла, – глухо отозвалась Виктория. – Я все обдумаю и перезвоню.
– Спасибо, – осторожно выпустив воздух из легких, поблагодарил Глеб. – Спасибо, что выслушала.
Сколько всего он сейчас выдал ей! И что думал и не думал. И-и! И даже про это в порыве сказал! Половину изложенного так вовсе не вспомнит. А что не забыл – то и осознать как-то страшно. Не-ко-миль-фо…
А все потому, что он устал. Эта Камилла, эти проблемы: покорми, отвези-привези, проследи. Завтра нужно пройти медосмотр. Сегодня вечером – проверить уроки. Наконец-то обувь ей купить. Он почти счастлив лишь только от факта, что по вторникам нет тренировок, а так бы пришлось после работы еще в спортшколу тарахтеть. Пока вникал в дурацкую группу, прошляпил время подготовки отчета. Теперь придется здесь оставаться и доделывать, гадство, всё. А потом – о-о-о! – проверять выполнение Камиллой треклятых заданий Маргариты. Перед этим снова накормить… кажется, он уже по кругу вспоминает, но оно по спирали-то все и идет. За несчастные четыре дня Глеб устал, будто за долгие-долгие годы.
Нужно уговорить дядю Мишу допустить Камиллу к тренировкам. Потому как завтра они точно не успеют все анализы сдать. Потому как, если хорошенько подумать, к медосмотру нужно было сегодня же и приступать. Но как много времени в таком случае он провел бы на работе? Если с утра снова опоздал, потом шальным зайцем по всему городу скакал, в три поехал Камиллу забирать из школы. Там эти ее Маргаритки и бывшие Кроты. С пяти Гвоздинский в беседе зависает.
Завтра опять туда и сюда. В час к губернатору, в три за Камиллой. Нужно сделать ей второй ключ. Если отдаст свой, то она потеряет. Новые заботы, новые дела. Обувь сменная, опять же… Сколько он будет о ней вспоминать вместо того, чтобы один раз купить?.. Вот когда ему было перед Викой извиняться? Если он забудет скоро, как его самого-то зовут? Это раньше по вечерам – проторчал в баре, на теннис съездил, на диване полежал – и хоть через день можно прощения вымаливать. Способы извинений изящные сочинять. А так за бесконечно-сумасшедший день он про Вику и не вспомнил толком.
Гвоздинский открыл дверь в квартиру и с облегчением вздохнул. Дождался! Десятый час.
Из ванной выплыла Камилла. Гвоздинский обомлел. Кровь мощным напором хлынула в чумную голову. Адреналином бахнула в глаза. Или простейшей похотью?
– Извини, извини, – скороговоркой взорвалась девушка. – Я не слышала, не знала, что вернулся…
Похоже, немного откормил. Или она как-то округлилась. Хотя откуда ему знать, раньше не наблюдал ее раздетой.
– Прости, прости, – бормотала она уже за дверью ванной. Тарахтела так, что взрывала мозг. Царапала его же извинениями и разрывала.
Высунула растерянную мордаху в проем двери. Продолжала тарахтеть и извиняться, с какой-то паникой вглядываться в лицо.
– Спокойно, – выдохнул Глеб.
И Камилла следом судорожно вздохнула.
– Я уже видел голых женщин. Переживу.
Она порывисто кивнула и вышла в полотенце. Стала ровно напротив него. Вода прозрачными струйками стекала с волос на плечи и под влажную махру. Будто по венам Гвоздинского раздувшимся стекала и необъяснимым образом глухо плюхалась в живот.
– Представим, что не случилось ничего? – предложила девушка, немного ежась.
– Представим, – согласился Глеб.
Легко сказать…
Только теперь эта картина цветной мозаикой стоит перед лбом. Что интересно – так хорошо и детально он успел все рассмотреть. За полторы секунды – целых два раза обследовать… исследовать. Вытаращиться, в общем. Теперь попробуй-ка представить, что не видел ни черта.
Хотя делать вид, что ничего не произошло, уже становится любимой их игрой. Почему бы снова в нее азартно не включиться? К тому же в этот раз Глеб сам и виноват: о том, что на работе задержится, ее предупредил, а насчет того, что уже едет – позвонить осёл запамятовал.
Он прошел в спальню и открыл шкаф. Свой шкаф для хранения личной, своей одежды… Нижнее белье Камиллы аккуратной стопочкой лежало сбоку.
Гвоздинский устало присел на кровать…
Видимо, она очень старалась выровнять ряд. Складывала тщательно, почти идеально. Только небольшой кусок кружева чуть выбивается по одной из вертикальных граней. Но он не будет поправлять.
Глеб, вздохнув, провел рукой по лбу и удрученно головою покачал.
Шкаф в квартире один, и понятно, что сложила. Не в кармане же носить? Даже благопристойно кружевные накрыла сверху какими-то глупыми, в собачках. Но и дурашливые морды фиолетовых хвостатых оказались довольно симпатичны, и красное кружево под ними Гвоздинский тоже разглядел.
Камилла о его неравнодушии к кружеву не в курсе. Вполне возможно – и не подозревает. А вот если она в данную секунду в спальню-то войдет, то увидит, что он сидит и неумно пялится на ее нижнее белье. И то, что в этот момент он рассеянно думает обо всей щепетильной ситуации в целом, в ее голову, возможно, не придет. Он, например, уже себя видит со стороны, и вид этот даже ему кажется странным.
Глеб резко соскочил с краешка кровати. Какого он сюда зашел и открыл коварный шкаф? Взять домашнюю одежду! Где его чертова футболка? В одной из них вчера спала Камилла. Уходя на работу, он забросил ее в стиральную машину. Где вторая и любимые серые штаны?
Гвоздинский остервенело разбирал безукоризненные стопки. Барабашка утащила или домовой?
Он продолжал поиски, пока не появилась «барабашка». В его футболке и громадных домашках, перепоясанными каким-то нелепым красным жгутом. Каким чудным образом они держатся на ней? Как она в них не утонула? Да и напялила чего?
– Зачем ты постоянно надеваешь мои вещи? – нахмурившись, спросил он.
– Они пахнут тобой, и мне уютно, – пожала плечами Камилла и забралась в его постель.
Вопросов как бы больше нет. Все претензии – в трубу… накрылись медным и тяжелым тазом…
Гвоздинский быстро выскользнул на спасительный балкон. Вспомнил, что вышел без сигарет и раздосадовано сплюнул. Но пять минут в раздумьях постоял. Просочился как можно незаметнее в квартиру, цапнул пачку и был таков.
Затягиваясь, снова грустно башкою покачал. С досадой вспомнил реакцию своей отдельной части тела на утреннее возлежание с ним Камиллы. Он и в течении всего дня об этом вспоминал и мысленно выдавал себе же подзатыльник. Но тут же утешал, что утро и здоровый организм… который Климова так жестко динамит три недели… Климова… Своим звонком хотела добиться, чтобы Глеб вспомнил про нее, а он внезапно разглядел Камиллу. Вряд ли именно этого эффекта Вика ожидала.
Кстати, Камилла сделала уроки? Что-то о заданиях с момента его прихода «ни гу-гу»…
Сейчас он ее в чувство приведет. Сейчас-сейчас… Сейчас еще одну покурит…
Гвоздинский уверенно и твердо распахнул балконную дверь. Правда, та ударилась об стену, и от неожиданности он подпрыгнул. Но и Камилла подскочила тоже. Вот так-то! Наших знай!
– Ты уже все задания выполнила? – прогремел Глеб. – Чего это ты тут улеглась… разлеглась?
– Живот болит, – икнула девушка.
– Чего это он болит? – вошел в кураж Гвоздинский. – В школу ехать – болит, уроки учить – опять болит. За дурака меня держишь?
– Нет, – тихо ответила Камилла и… снова умостилась головой на подушку.
– Ты это… мне не это! – взорвался Глеб и потрусил тут же головой. Кажется, он ранее выдавал уже в пространство сей странный набор слов. От злости и бессилия мозг, очевидно, создает непонятные конструкции. – Быстро признавайся, в чем дело. Что это ты второй день жалуешься?
– Отстань, – вяло пробормотала она.
И-и!
– Отстать? – оторопел Гвоздинский. – Это с какой это радости? Откуда я знаю, может ты с пола что-то подняла и слопала? А теперь, конечно, болит у нее живот.
Камилла зло зыркнула на него.
– Я тебя спрашиваю! – продолжал злиться Глеб.
– Ничего я не лопала, – рявкнула девушка. – А живот – не твое дело.
– Как это не мое? Интересненько. В школу возить – мое, кормить – мое… А тут – ты посмотри… – Он быстро подскочил к ней: – Почему это не мое дело?
Девушка закусила губу.
– Не твое, а женское.
– Это какое-такое женское? – поставил руки в боки Глеб. – Это что это ты такое придумала? – Он осекся. – А-а…
