Он сделал паузу, подбирая слова, которые были бы достойны её доверия.
— Я вспомнил только когда тебя похитили— он замолчал. Через несколько секунд поднял голову и взглянул ей в глаза продолжил.
Меня наполнил тот же ужас. То же бессилие, которое я испытал, когда в подвале возник пожар и понял, что ты осталась там со своею матерью, но я ничего не могу сделать, чтобы спасти тебя. Я попробовал вернуться, но ноги подкосились, и я упал. — Голос Макса сломался. — Я был слаб. Измождён. Испуган. Пытался ползти назад, к тебе, но мои ноги и моё тело не слушались. Я не смог, просто не смог. И всю жизнь носил этот стыд в себе, даже не осознавая его. Превратил его в ненависть к тебе и твоей семье.
Я помню, как появилась женщина, она выбежала из дома, бегала, оглядывалась по сторонам, звала тебя по имени. Я показал, где ты и просил спасти. Наверное, после этого моё сознание повредилось, и я всё забыл. Память вернулась ко мне в тот момент, когда стало известно, что ты похищена. Я испугался, что ты можешь оказаться в подобной ситуации и что бесчувственные твари нанятые Дилоном будут издеваться над тобой.
Только Дилон и мой дед просчитались. Теперь я не тот беспомощный мальчик. И на этот раз у меня хватило сил, чтобы спасти тебя.
Лана медленно повернула голову. В её глазах плескалась усталая, бездонная печаль и жажда правды.
Он говорил не оправдываясь, а констатируя самый страшный, унизительный факт своей жизни.
Он посмотрел на неё позволяя увидеть себя без прикрас, как будто был всё ещё тем испуганным мальчиком, который так и не сумел стать героем.
— Я не прошу прощения за эту войну, Лана. Она не моя. Но я прошу прощения за то, что не спас тебя тогда и все годы считал, что ты враг и я должен уничтожить тебя, как нечто приносящее зло.
Он достал из кармана её сломанную серёжку. Она лежала на его ладони, крошечная и хрупкая.
— Я не для того прошёл через всё это, чтобы вернуть тебя как трофей. Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне, но это должен быть твой выбор. Только твой, Лана. Если ты скажешь «уходи» — я исчезну из твоей жизни навсегда. Но клянусь, никто, ни мой дед, ни мой клан, никогда больше к тебе не прикоснётся. Я даю тебе слово.
Он не предлагал ей любви. Не оправдывался. Он предлагал ей свободу это было единственное, что имело настоящую цену после всего случившегося.
Лана смотрела то на серёжку, то в его глаза. Там была боль, усталость и тихая, отчаянная надежда.
Она медленно, взяла серьгу. Её пальцы сжали холодный металл.
— Отвези меня домой, — тихо сказала она. — Просто отвези меня домой.
Это не было «да». Но это и не было «нет». Это было перемирие. Хрупкое, зыбкое, выстраданное.
Макс просто кивнул. Он отдал приказ Люку, и бронированная машина плавно сменила курс.
Через полчаса Броневик подкатил к изящному подъезду ультрасовременного небоскрёба на Манхэттене, где на верхних этажах располагались её апартаменты. Стекло и сталь отражали раннее утреннее небо, и после грязи и хаоса промзоны эта безупречная роскошь казалась почти нереальной.
Макс вышел первым, его взгляд автоматически пробежал по периметру. Ничего подозрительного не заметил. Люди Люка остались в машине, создавая невидимый щит. Он подал ей руку, и её пальцы, холодные и тонкие, легли на его ладонь.
Молча они поднялись на лифте, панорамные стёкла которого открывали головокружительный вид на просыпающийся город. Двери бесшумно разъехались прямо в её прихожую.
Её пентхаус был воплощением её вкуса. Не вызывающая роскошь Рудклифов, а утончённая, почти минималистичная элегантность. Панорамные окна во всю стену, дорогой, но простой дизайн мебели, несколько смелых картин на стенах. Здесь пахло не деньгами, а свободой, покоем и дорогим кофе. Это была её крепость. Место, куда он когда-то вломился стремясь не просто сломать её, а ещё получить её тело и душу. И куда теперь вернулся сам сломленный и с пустыми руками.
Она сбросила плащ на идеально белое кожаное кресло и, не предлагая ему пройти, повернулась к нему. Она стояла в центре своего мира, на фоне восходящего солнца над Манхэттеном, и выглядела не сломленной жертвой, а королевой, вернувшейся в свои разорённые владения. Усталой, но непокорённой.
— Как Карина? — Спросила Лана. Её голос, тихий, минуту назад ещё казавшийся твёрдым теперь дрожал несильной, но нервной дрожью.
— Наш союз достиг логического завершения. Мы развелись — ответил Макс, не зная и волнуясь, как Лана отнесётся к этому неожиданному известию. Он не снимал куртку, запачканную дымом и пылью не потому, что не хотел, а потому что она не предложила.
Она изучала его, ища в его глазах тень огорчения от возможно необдуманного поступка или же боль, обиду, растерянность, огорчение. Но видела лишь усталость и новую, непривычную уязвимость.
— Почему? — спросила она, и эхо её шагов отдалось в паркетном полу. — Я слышала, как разговаривали какие-то люди, не знаю кто они. Они говорили, что ты отказался от наследства в пользу Дилона. Перевёл на счёт Карины и Дилона огромные шестизначные суммы денег. Почему ты всё это сделал? Отдал всё, рисковал… Почему именно сейчас?
Макс не стал подходить ближе. Он остался у лифта, готовый в любой момент войти в него и отправится вниз.
— Мне кажется ответ очевиден.
— Для меня нет.
— Я не хотел увидеть тебя мёртвой, не хотел, чтобы над тобой издевались. Я отдал бы всё, что у меня есть, чтобы спасти тебя. Чтобы отдать тебе долг.
— И ты спас, — тихо и почему-то очень задумчиво произнесла Лана.
— Война не закончена, Лана. Мой дед тебя ненавидит. У Дилона к тебе давние счёты и теперь он где-то рыщет в поисках новых людей и готовится к новой битве. И я должен закончить то, что начал. Прекратить это. Навсегда. И это будет опасно.
Он посмотрел на неё с предельной честностью.
— Я не могу предложить тебе ничего, кроме этой войны. Никаких гарантий. Только правду. Ты можешь сказать «нет» прямо сейчас, и я уйду. Или ты можешь позволить мне остаться в твоей жизни. Не как твоему защитнику. А как человеку, который хочет заслужить твоё доверие. С чистого листа.
Он замолчал, дав ей пространство. Он не осыпал её комплиментами, не клялся в любви. Он предлагал только суровую реальность.
Лана молчала, глядя на него. Она смотрела на этого нового Макса без лжи, израненного, но настоящего. И видела не графа Рудклифа, а того самого мальчика, который теперь, спустя годы, нашёл в себе силы вернуться, чтобы спасти её.
Она медленно пересекла комнату. Не сказав ни слова, остановилась перед ним, встала на цыпочки и мягко, почти невесомо, прикоснулась губами к его щеке. Это не был поцелуй страсти. Это было прикосновение понимающее, прощающее и принимающее его боль.
— Я не хочу, чтобы ты уходил, — тихо сказала она. — Но я не могу ничего тебе пока обещать. Ещё нет. Слишком много боли и страха за эти дни пришлось пережить. Мне нужно время. Прости.
— Мне ничего не нужно, — честно ответил он. — Кроме шанса.
Она кивнула и отошла, обняв себя за плечи, снова став недосягаемой хозяйкой этого места.
— Теперь иди. Закончи свою войну. Я буду ждать, когда в моём доме будет безопасно. Чтобы я жила и не вздрагивала от каждого звука
Макс снова кивнул. Ничего не добавив, он нажал кнопку вызова лифта. Двери бесшумно открылись. Он вошёл внутрь, и последнее, что он увидел, прежде чем двери сомкнулись, — её силуэт на фоне огромного, светлеющего неба Манхэттена.
Он спустился к машине, сел на заднее сиденье.
— Сэр? — раздался голос Люка.
— В офис, — тихо сказал Макс, глядя на её этаж. — У нас есть работа. Война ещё не окончена.
Но теперь он шёл на неё не для завоевания. Он шёл, чтобы заслужить право вернуться к ней в её пентхауз или привести её в свой дом.
Белоснежный частный лайнер «Рудклиф Энтерпрайз» рассекал облака над Атлантикой, но для Макса он был не символом роскоши, а стальной клеткой, несущей его на последнюю в его жизни битву. Он не смотрел на отчеты Люка о перемещениях Дилона или финансовых махинациях деда. Он смотрел в иллюминатор, но видел не облака, а её лицо. Её усталые глаза, её тихое «Я не хочу, чтобы ты уходил».
Это давало ему силы. Не ярость, не жажда мести, а холодная, стальная решимость построить мост через ту пропасть, что он сам же и вырыл. И первый шаг на этом пути снести стену, которую возвел его дед.
Самолет приземлился в Хитроу с опозданием в час из-за тумана. На перроне его уже ждал кортеж — темные, неброские, но смертельно серьезные машины с его людьми. Майк, встретивший его у трапа, был мрачнее туманного лондонского утра.
— Сэр, лорд Рудклиф в своем кабинете в поместье. Он ожидает. Ему сообщили о вашем прилете. Поэтому или по другой причине у него скверное настроение. Вашего кузена на территории королевства обнаружить не удалось. Он не выходил на связь, и его местонахождение неизвестно.
— Неважно, Дилоном занимаются люди Люка. — успокоил английского помощника Макс, шагая к машине. — Сначала мы разберёмся с дедом. Ты подготовил людей, которые будут обслуживать его?
— Да, сэр, люди готовы и ждут ваших указаний. Они все обучены правилам поведения, подписали все необходимые бумаги.
Дорога до родового поместья Рудклифов прошла в молчании. Английская сельская идиллия за окном поражала ухоженными полями, старинными пабами, стогами сена и казалась насмешкой над тем адом, что кипел у него в груди.
Наконец все преграды были преодолены и теперь он стоял перед тяжелыми дубовыми дверями кабинета, который помнил с детства. Здесь пахло воском для мебели, старыми книгами, дорогим коньяком и непоколебимой, железной властью. Двери перед ним бесшумно отворились.
Лорд Эдвард Рудклиф сидел в своем вольтеровском кресле у камина, в котором потрескивали поленья. Он не повернулся, продолжая смотреть на огонь. Его поза, его молчание, всё было рассчитано на подавление.
— Ну что, явился, — раздался его голос, низкий, простуженный временем, но все еще обладающий страшной силой. — Явился доложить о своем позоре? О том, как просрал всё, что я с таким трудом для тебя строил?
Макс закрыл за собой дверь и медленно прошел в центр комнаты. Он не садился.
— Я пришел не отчитываться, дед. Я пришел говорить.
Эдвард медленно, с театральной неспешностью повернул к нему голову. Его глаза, холодные и пронзительные, как у старого орла, уставились на внука с немым презрением.
— Говорить? О чем мы можем говорить? О том, как ты, последний щенок в роду, променял титул, состояние и честь семьи на какую-то… — он выдержал паузу, подбирая самое унизительное слово, — …шлюху Сеймур?
Макс не дрогнул. Он ожидал этого.
— Её зовут Лана Сеймур. И она не шлюха. Она женщина, которая, будучи ребенком, носила мне еду и воду, когда её мать, Сара, держала меня в цепях в подвале своего дома. Она тайком приносила мне обезболивающее, когда у меня от побоев и холода поднималась температура. Она, рискуя жизнью, помогла мне снять кандалы и принесла джемпер отца, чтобы я не замерз, пока бежал. Она могла сгореть заживо в том аду, что устроила её мать, но чудом выжила. И всё это время ты заставлял меня ненавидеть её. Ты превратил единственного человека, который проявил ко мне жалость в те дни, в монстра.
Эдвард фыркнул, отхлебнув из хрустального бокала.
— Сентиментальная чушь. Выдумки больного мозга. Сара была не в себе, но она действовала в интересах своей семьи, как и положено. А эта девочка… что она? Мягкотелая дура, которая не понимала, что происходит. И ты теперь строить из нее святую?
— Она была ребенком! — голос Макса впервые зазвенел сталью. — Ребенком, который был добрее и человечнее всех вас, взрослых, вместе взятых! И да, она для меня святая. Она человек, которому я обязан жизнью. Дважды. Тогда и сейчас.
— Должен! — старик внезапно рявкнул, ударив кулаком по подлокотнику кресла. — Ты должен был быть главой семьи! Ты должен был продолжить род! А ты что сделал? Растоптал всё ради сомнительных воспоминаний! Развелся с Кариной! Идеальной партией! Девушкой из хорошей семьи, которая знает свои обязанности! И всё из-за этой особы!
— Карина помогала Дилону похитить Лану, — холодно парировал Макс. — Она предоставила ему все данные о её распорядке дня, системе безопасности её дома. Она предала меня и наш союз. Она пыталась обменять жизнь человека на деньги и влияние. Это твоя «идеальная партия», дед? Предательница и соучастница похищения. Интересно, твои шпионы донесли тебе, что эта девушка из хорошей семьи, пока я выполнял твои прихоти, спала в моей постели с твоим вторым внуком, моим кузеном. Или это твоя задумка?
— Что ты мелешь?
Макс засмеялся.
— Это всё твои игры дед, как я сразу не догадался. Стравить нас, а потом наблюдать как мы выпутаемся из этого болота. Управляя нами, ты, даже Карину втянул в эту войну, не заботясь о том, что и твоя любимица могла погибнуть.
На мгновение Эдвард замялся. Видно было, как в его мозгу шестеренки лихорадочно прокручивают эту информацию, ища выгоду.
— Война есть война. Карина действовала в интересах своей семьи, как и положено! Она проявила инициативу! В отличие от тебя! Ты размяк! Стал слюнтяем! Из-за какой-то бабы ты готов был отдать всё Дилону! Моему неудачливому, слабому внуку! Я делал из тебя сталь, а ты превратился в мокрую тряпку!
— Дилон нанял «Теневой легион», чтобы поиздеваться, а потом убить Лану! — голос Макса гремел под старыми дубовыми сводами, заставляя хрусталь на полках звенеть. — Он отдал приказ убить её, как только я буду мертв! Это та «инициатива», которую ты поощряешь? Убийство ни в чем не повинной женщины? Это и есть твоя «сталь», дед? Сталь палачей и трусов?
— Не повинной? — Эдвард вскочил с кресла, его лицо побагровело. — Она Сеймур! Дочь той сумасшедшей суки, которая похитила тебя! Кровь за кровь! Это закон! Ты должен был стереть их род с лица земли! А ты что? Влюбился в дочь своего тюремщика? Это болезнь, Максимилиан! Ты нуждаешься в лечении!
Макс сделал шаг вперед. Они стояли друг напротив друга, разделенные лишь ковром и пропастью мировоззрений.
— Нет, дед. Это ты болен. Болезнью, которая называется «ненависть». Она съела тебя изнутри. Она ослепила тебя. Ты не видишь людей, ты видишь только пешек в своей больной игре. Ты готов уничтожить всех, кто стоит на твоем пути. Даже свою собственную семью.
— Семья? — старик истерически хрипло рассмеялся. — Семья — это нечто большее, чем отдельные личности! Это имя! Наследие! Власть! А ты… ты хочешь всё это променять на то, чтобы спать с дочерью того самого человека, который нас ненавидит!
Макс вдруг понял, что его ярость ушла. Её сменило жгучее чувство жалости. Он смотрел на этого могущественного старика, одного из самых влиятельных людей в мире, и видел лишь несчастного, одинокого человека, запертого в клетке собственной паранойи и злобы.
— Я пришел сюда не для спора, дед. Я пришел объявить тебе свою волю — произнёс Макс тихо, но так, что каждое слово падало, как молот. — Война с Сеймурами окончена. Навсегда. Лана Сеймур находится под моей защитой. Любая попытка причинить ей вред будет рассматриваться как объявление войны лично мне. И я отвечу на это всей мощью, что у меня есть. Ты лишил меня детства, ты пытался сделать из меня монстра. Но у тебя не вышло. Теперь твоя очередь слушать.
Он выдержал паузу, глядя в широко раскрытые от бешенства и неверия глаза деда.
— Я вспомнил только когда тебя похитили— он замолчал. Через несколько секунд поднял голову и взглянул ей в глаза продолжил.
Меня наполнил тот же ужас. То же бессилие, которое я испытал, когда в подвале возник пожар и понял, что ты осталась там со своею матерью, но я ничего не могу сделать, чтобы спасти тебя. Я попробовал вернуться, но ноги подкосились, и я упал. — Голос Макса сломался. — Я был слаб. Измождён. Испуган. Пытался ползти назад, к тебе, но мои ноги и моё тело не слушались. Я не смог, просто не смог. И всю жизнь носил этот стыд в себе, даже не осознавая его. Превратил его в ненависть к тебе и твоей семье.
Я помню, как появилась женщина, она выбежала из дома, бегала, оглядывалась по сторонам, звала тебя по имени. Я показал, где ты и просил спасти. Наверное, после этого моё сознание повредилось, и я всё забыл. Память вернулась ко мне в тот момент, когда стало известно, что ты похищена. Я испугался, что ты можешь оказаться в подобной ситуации и что бесчувственные твари нанятые Дилоном будут издеваться над тобой.
Только Дилон и мой дед просчитались. Теперь я не тот беспомощный мальчик. И на этот раз у меня хватило сил, чтобы спасти тебя.
Лана медленно повернула голову. В её глазах плескалась усталая, бездонная печаль и жажда правды.
Он говорил не оправдываясь, а констатируя самый страшный, унизительный факт своей жизни.
Он посмотрел на неё позволяя увидеть себя без прикрас, как будто был всё ещё тем испуганным мальчиком, который так и не сумел стать героем.
— Я не прошу прощения за эту войну, Лана. Она не моя. Но я прошу прощения за то, что не спас тебя тогда и все годы считал, что ты враг и я должен уничтожить тебя, как нечто приносящее зло.
Он достал из кармана её сломанную серёжку. Она лежала на его ладони, крошечная и хрупкая.
— Я не для того прошёл через всё это, чтобы вернуть тебя как трофей. Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне, но это должен быть твой выбор. Только твой, Лана. Если ты скажешь «уходи» — я исчезну из твоей жизни навсегда. Но клянусь, никто, ни мой дед, ни мой клан, никогда больше к тебе не прикоснётся. Я даю тебе слово.
Он не предлагал ей любви. Не оправдывался. Он предлагал ей свободу это было единственное, что имело настоящую цену после всего случившегося.
Лана смотрела то на серёжку, то в его глаза. Там была боль, усталость и тихая, отчаянная надежда.
Она медленно, взяла серьгу. Её пальцы сжали холодный металл.
— Отвези меня домой, — тихо сказала она. — Просто отвези меня домой.
Это не было «да». Но это и не было «нет». Это было перемирие. Хрупкое, зыбкое, выстраданное.
Макс просто кивнул. Он отдал приказ Люку, и бронированная машина плавно сменила курс.
Через полчаса Броневик подкатил к изящному подъезду ультрасовременного небоскрёба на Манхэттене, где на верхних этажах располагались её апартаменты. Стекло и сталь отражали раннее утреннее небо, и после грязи и хаоса промзоны эта безупречная роскошь казалась почти нереальной.
Макс вышел первым, его взгляд автоматически пробежал по периметру. Ничего подозрительного не заметил. Люди Люка остались в машине, создавая невидимый щит. Он подал ей руку, и её пальцы, холодные и тонкие, легли на его ладонь.
Молча они поднялись на лифте, панорамные стёкла которого открывали головокружительный вид на просыпающийся город. Двери бесшумно разъехались прямо в её прихожую.
Её пентхаус был воплощением её вкуса. Не вызывающая роскошь Рудклифов, а утончённая, почти минималистичная элегантность. Панорамные окна во всю стену, дорогой, но простой дизайн мебели, несколько смелых картин на стенах. Здесь пахло не деньгами, а свободой, покоем и дорогим кофе. Это была её крепость. Место, куда он когда-то вломился стремясь не просто сломать её, а ещё получить её тело и душу. И куда теперь вернулся сам сломленный и с пустыми руками.
Она сбросила плащ на идеально белое кожаное кресло и, не предлагая ему пройти, повернулась к нему. Она стояла в центре своего мира, на фоне восходящего солнца над Манхэттеном, и выглядела не сломленной жертвой, а королевой, вернувшейся в свои разорённые владения. Усталой, но непокорённой.
— Как Карина? — Спросила Лана. Её голос, тихий, минуту назад ещё казавшийся твёрдым теперь дрожал несильной, но нервной дрожью.
— Наш союз достиг логического завершения. Мы развелись — ответил Макс, не зная и волнуясь, как Лана отнесётся к этому неожиданному известию. Он не снимал куртку, запачканную дымом и пылью не потому, что не хотел, а потому что она не предложила.
Она изучала его, ища в его глазах тень огорчения от возможно необдуманного поступка или же боль, обиду, растерянность, огорчение. Но видела лишь усталость и новую, непривычную уязвимость.
— Почему? — спросила она, и эхо её шагов отдалось в паркетном полу. — Я слышала, как разговаривали какие-то люди, не знаю кто они. Они говорили, что ты отказался от наследства в пользу Дилона. Перевёл на счёт Карины и Дилона огромные шестизначные суммы денег. Почему ты всё это сделал? Отдал всё, рисковал… Почему именно сейчас?
Макс не стал подходить ближе. Он остался у лифта, готовый в любой момент войти в него и отправится вниз.
— Мне кажется ответ очевиден.
— Для меня нет.
— Я не хотел увидеть тебя мёртвой, не хотел, чтобы над тобой издевались. Я отдал бы всё, что у меня есть, чтобы спасти тебя. Чтобы отдать тебе долг.
— И ты спас, — тихо и почему-то очень задумчиво произнесла Лана.
— Война не закончена, Лана. Мой дед тебя ненавидит. У Дилона к тебе давние счёты и теперь он где-то рыщет в поисках новых людей и готовится к новой битве. И я должен закончить то, что начал. Прекратить это. Навсегда. И это будет опасно.
Он посмотрел на неё с предельной честностью.
— Я не могу предложить тебе ничего, кроме этой войны. Никаких гарантий. Только правду. Ты можешь сказать «нет» прямо сейчас, и я уйду. Или ты можешь позволить мне остаться в твоей жизни. Не как твоему защитнику. А как человеку, который хочет заслужить твоё доверие. С чистого листа.
Он замолчал, дав ей пространство. Он не осыпал её комплиментами, не клялся в любви. Он предлагал только суровую реальность.
Лана молчала, глядя на него. Она смотрела на этого нового Макса без лжи, израненного, но настоящего. И видела не графа Рудклифа, а того самого мальчика, который теперь, спустя годы, нашёл в себе силы вернуться, чтобы спасти её.
Она медленно пересекла комнату. Не сказав ни слова, остановилась перед ним, встала на цыпочки и мягко, почти невесомо, прикоснулась губами к его щеке. Это не был поцелуй страсти. Это было прикосновение понимающее, прощающее и принимающее его боль.
— Я не хочу, чтобы ты уходил, — тихо сказала она. — Но я не могу ничего тебе пока обещать. Ещё нет. Слишком много боли и страха за эти дни пришлось пережить. Мне нужно время. Прости.
— Мне ничего не нужно, — честно ответил он. — Кроме шанса.
Она кивнула и отошла, обняв себя за плечи, снова став недосягаемой хозяйкой этого места.
— Теперь иди. Закончи свою войну. Я буду ждать, когда в моём доме будет безопасно. Чтобы я жила и не вздрагивала от каждого звука
Макс снова кивнул. Ничего не добавив, он нажал кнопку вызова лифта. Двери бесшумно открылись. Он вошёл внутрь, и последнее, что он увидел, прежде чем двери сомкнулись, — её силуэт на фоне огромного, светлеющего неба Манхэттена.
Он спустился к машине, сел на заднее сиденье.
— Сэр? — раздался голос Люка.
— В офис, — тихо сказал Макс, глядя на её этаж. — У нас есть работа. Война ещё не окончена.
Но теперь он шёл на неё не для завоевания. Он шёл, чтобы заслужить право вернуться к ней в её пентхауз или привести её в свой дом.
Прода от 06.01.2026, 17:17
ГЛАВА 63
Белоснежный частный лайнер «Рудклиф Энтерпрайз» рассекал облака над Атлантикой, но для Макса он был не символом роскоши, а стальной клеткой, несущей его на последнюю в его жизни битву. Он не смотрел на отчеты Люка о перемещениях Дилона или финансовых махинациях деда. Он смотрел в иллюминатор, но видел не облака, а её лицо. Её усталые глаза, её тихое «Я не хочу, чтобы ты уходил».
Это давало ему силы. Не ярость, не жажда мести, а холодная, стальная решимость построить мост через ту пропасть, что он сам же и вырыл. И первый шаг на этом пути снести стену, которую возвел его дед.
Самолет приземлился в Хитроу с опозданием в час из-за тумана. На перроне его уже ждал кортеж — темные, неброские, но смертельно серьезные машины с его людьми. Майк, встретивший его у трапа, был мрачнее туманного лондонского утра.
— Сэр, лорд Рудклиф в своем кабинете в поместье. Он ожидает. Ему сообщили о вашем прилете. Поэтому или по другой причине у него скверное настроение. Вашего кузена на территории королевства обнаружить не удалось. Он не выходил на связь, и его местонахождение неизвестно.
— Неважно, Дилоном занимаются люди Люка. — успокоил английского помощника Макс, шагая к машине. — Сначала мы разберёмся с дедом. Ты подготовил людей, которые будут обслуживать его?
— Да, сэр, люди готовы и ждут ваших указаний. Они все обучены правилам поведения, подписали все необходимые бумаги.
Дорога до родового поместья Рудклифов прошла в молчании. Английская сельская идиллия за окном поражала ухоженными полями, старинными пабами, стогами сена и казалась насмешкой над тем адом, что кипел у него в груди.
Наконец все преграды были преодолены и теперь он стоял перед тяжелыми дубовыми дверями кабинета, который помнил с детства. Здесь пахло воском для мебели, старыми книгами, дорогим коньяком и непоколебимой, железной властью. Двери перед ним бесшумно отворились.
Лорд Эдвард Рудклиф сидел в своем вольтеровском кресле у камина, в котором потрескивали поленья. Он не повернулся, продолжая смотреть на огонь. Его поза, его молчание, всё было рассчитано на подавление.
— Ну что, явился, — раздался его голос, низкий, простуженный временем, но все еще обладающий страшной силой. — Явился доложить о своем позоре? О том, как просрал всё, что я с таким трудом для тебя строил?
Макс закрыл за собой дверь и медленно прошел в центр комнаты. Он не садился.
— Я пришел не отчитываться, дед. Я пришел говорить.
Эдвард медленно, с театральной неспешностью повернул к нему голову. Его глаза, холодные и пронзительные, как у старого орла, уставились на внука с немым презрением.
— Говорить? О чем мы можем говорить? О том, как ты, последний щенок в роду, променял титул, состояние и честь семьи на какую-то… — он выдержал паузу, подбирая самое унизительное слово, — …шлюху Сеймур?
Макс не дрогнул. Он ожидал этого.
— Её зовут Лана Сеймур. И она не шлюха. Она женщина, которая, будучи ребенком, носила мне еду и воду, когда её мать, Сара, держала меня в цепях в подвале своего дома. Она тайком приносила мне обезболивающее, когда у меня от побоев и холода поднималась температура. Она, рискуя жизнью, помогла мне снять кандалы и принесла джемпер отца, чтобы я не замерз, пока бежал. Она могла сгореть заживо в том аду, что устроила её мать, но чудом выжила. И всё это время ты заставлял меня ненавидеть её. Ты превратил единственного человека, который проявил ко мне жалость в те дни, в монстра.
Эдвард фыркнул, отхлебнув из хрустального бокала.
— Сентиментальная чушь. Выдумки больного мозга. Сара была не в себе, но она действовала в интересах своей семьи, как и положено. А эта девочка… что она? Мягкотелая дура, которая не понимала, что происходит. И ты теперь строить из нее святую?
— Она была ребенком! — голос Макса впервые зазвенел сталью. — Ребенком, который был добрее и человечнее всех вас, взрослых, вместе взятых! И да, она для меня святая. Она человек, которому я обязан жизнью. Дважды. Тогда и сейчас.
— Должен! — старик внезапно рявкнул, ударив кулаком по подлокотнику кресла. — Ты должен был быть главой семьи! Ты должен был продолжить род! А ты что сделал? Растоптал всё ради сомнительных воспоминаний! Развелся с Кариной! Идеальной партией! Девушкой из хорошей семьи, которая знает свои обязанности! И всё из-за этой особы!
— Карина помогала Дилону похитить Лану, — холодно парировал Макс. — Она предоставила ему все данные о её распорядке дня, системе безопасности её дома. Она предала меня и наш союз. Она пыталась обменять жизнь человека на деньги и влияние. Это твоя «идеальная партия», дед? Предательница и соучастница похищения. Интересно, твои шпионы донесли тебе, что эта девушка из хорошей семьи, пока я выполнял твои прихоти, спала в моей постели с твоим вторым внуком, моим кузеном. Или это твоя задумка?
— Что ты мелешь?
Макс засмеялся.
— Это всё твои игры дед, как я сразу не догадался. Стравить нас, а потом наблюдать как мы выпутаемся из этого болота. Управляя нами, ты, даже Карину втянул в эту войну, не заботясь о том, что и твоя любимица могла погибнуть.
На мгновение Эдвард замялся. Видно было, как в его мозгу шестеренки лихорадочно прокручивают эту информацию, ища выгоду.
— Война есть война. Карина действовала в интересах своей семьи, как и положено! Она проявила инициативу! В отличие от тебя! Ты размяк! Стал слюнтяем! Из-за какой-то бабы ты готов был отдать всё Дилону! Моему неудачливому, слабому внуку! Я делал из тебя сталь, а ты превратился в мокрую тряпку!
— Дилон нанял «Теневой легион», чтобы поиздеваться, а потом убить Лану! — голос Макса гремел под старыми дубовыми сводами, заставляя хрусталь на полках звенеть. — Он отдал приказ убить её, как только я буду мертв! Это та «инициатива», которую ты поощряешь? Убийство ни в чем не повинной женщины? Это и есть твоя «сталь», дед? Сталь палачей и трусов?
— Не повинной? — Эдвард вскочил с кресла, его лицо побагровело. — Она Сеймур! Дочь той сумасшедшей суки, которая похитила тебя! Кровь за кровь! Это закон! Ты должен был стереть их род с лица земли! А ты что? Влюбился в дочь своего тюремщика? Это болезнь, Максимилиан! Ты нуждаешься в лечении!
Макс сделал шаг вперед. Они стояли друг напротив друга, разделенные лишь ковром и пропастью мировоззрений.
— Нет, дед. Это ты болен. Болезнью, которая называется «ненависть». Она съела тебя изнутри. Она ослепила тебя. Ты не видишь людей, ты видишь только пешек в своей больной игре. Ты готов уничтожить всех, кто стоит на твоем пути. Даже свою собственную семью.
— Семья? — старик истерически хрипло рассмеялся. — Семья — это нечто большее, чем отдельные личности! Это имя! Наследие! Власть! А ты… ты хочешь всё это променять на то, чтобы спать с дочерью того самого человека, который нас ненавидит!
Макс вдруг понял, что его ярость ушла. Её сменило жгучее чувство жалости. Он смотрел на этого могущественного старика, одного из самых влиятельных людей в мире, и видел лишь несчастного, одинокого человека, запертого в клетке собственной паранойи и злобы.
— Я пришел сюда не для спора, дед. Я пришел объявить тебе свою волю — произнёс Макс тихо, но так, что каждое слово падало, как молот. — Война с Сеймурами окончена. Навсегда. Лана Сеймур находится под моей защитой. Любая попытка причинить ей вред будет рассматриваться как объявление войны лично мне. И я отвечу на это всей мощью, что у меня есть. Ты лишил меня детства, ты пытался сделать из меня монстра. Но у тебя не вышло. Теперь твоя очередь слушать.
Он выдержал паузу, глядя в широко раскрытые от бешенства и неверия глаза деда.
