Он сын сестры моего отца. А значит не может быть прямым наследником от нашего деда герцога Рудклифа, который является прямым потомком основателя «братства Львов». Наследование Дилона идёт от его отца графа Уэйкфилда. А он далеко не на первых ролях в братстве. Но это наше с ним дело. Тебя оно не касается. Не думаю, что он открыто начнёт противостояние и заденет тебя. Ничего не бойся ты под моей защитой.
Тишина в холле была густой и звенящей после его слов. Лана смотрела на него, всё ещё пытаясь осознать масштаб произошедшего и ту вселенскую уверенность, что исходила от него. Он не просто защищал её — он перекраивал реальность вокруг них по своей воле, и его сила была настолько абсолютной, что даже её страх начал отступать, растворяясь в странном, щемящем чувстве безопасности.
«Ничего не бойся. Ты под моей защитой».
Эти слова эхом отдавались в ней, смывая остатки напряжения. Он был её крепостью. Неприступной, могучей, и он сам только что провозгласил её своей полноправной хозяйкой.
Он не ждал ответа. Его пальцы разжали свою властную хватку на её руке, и вместо этого его ладонь мягко легла на её щёку. Шероховатая подушечка большого пальца провела по её скуле с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. Это было столь же интенсивно, сколь и его ярость несколькими минутами назад.
— Всё кончено, — прошептал он, и его голос потерял стальные нотки приказа, став низким, тёплым и предназначенным только для неё. — Они больше не здесь. Здесь только мы.
Он наклонился и прикоснулся губами к её лбу. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй-печать. Поцелуй-обетование. Лана закрыла глаза, позволив его теплу и запаху –дорогого парфюма смешанного с запахом его чистого тела, и чего-то неуловимого, что было просто им – окружить её и погрузило в чувства к нему с головой.
Он провёл её в большую, затемнённую гостиную с мягкими диванами, креслами, пушистым белоснежным ковром и камином. Мир сузился до размеров этой комнаты. Здесь не было кампуса, не было «Братства Львов», не было Дилона или Карины. Здесь было только тихое потрескивание поленьев, после того как он разжёг их.
Он помог ей снять пиджак, оставив её только в тонком джемпере и джинсах. Его пальцы медленно скользнули по её плечам, разминая напряжённые мышцы.
– Я не хочу, чтобы ты сегодня думала о чём-то плохом, — сказал он, его губы касались её виска, шеи, линии челюсти. Каждое прикосновение было словно заклинание, изгоняющее тени внешнего мира. – Я хочу, чтобы ты чувствовала какой огромный мир вокруг нас, и мы с тобой частичка этого мира.
Его руки были настойчивыми и уверенными в том, что он делает, ей не оставалось ничего другого, как полностью подчиниться их власти. Она ощущала каждый сантиметр его кожи под своими пальцами, каждый вздох, каждое биение его сердца под тонкой тканью рубашки. Он вёл её в медленном, чувственном танце, где не было места спешке, а было лишь бесконечное доверие и желание обладать друг другом.
Он целовал её так, словно заново открывал её тайные дверцы– не спеша, вкушая, находя новые чувствительные точки у основания шеи, за ухом, на внутренней стороне запястья. Его взгляд не отпускал её, тёмно-синий, бездонный, и в нём она видела не собственника, а человека, который нашёл своё пристанище и с изумлением обнаружил, что оно оказалось прекраснее всех дворцов.
– Ты так прекрасна, когда расслабляешься, – прошептал, касаясь словами её губ, и его слова были горячее любого поцелуя. – В тебе столько особенностей, В тебе столько силы… Я люблю это всё в тебе. И я обожаю видеть, как ты таешь в моих руках. Ты моя и только моя девочка.
Он снимал с неё одежду с благоговейной медлительностью, открывая каждый сантиметр тела лишь для того, чтобы остановиться и воздать ему должное – поцелуем, прикосновением губами, тёплым дыханием. Это было поклонение. Это было молчаливое повествование о том, как он ценит каждую частичку её.
Лана отвечала ему с той же самоотдачей. Её руки метались по его спине, запоминая рельеф мощных мышц, впитывая его тепло. Она притягивала его ближе, глубже, теряя границы между тем, где заканчивался он и начиналась она. В его объятиях не было места сомнениям или страху. Была только всепоглощающая, абсолютная уверенность в том, что они – одно целое.
Когда они наконец слились воедино, это было не бурное соединение, а медленное, глубокое погружение в друг друга. Он смотрел ей в глаза, и казалось, черпал в них силы, а она тонула в его синеве, безвозвратно и добровольно. Это был танец, в котором они дышали в унисон, двигались на одной волне, находили ритм, понятный только им двоим.
Позже, когда огонь в камине догорал, окрашивая их кожу в золотисто-багровые тона, они лежали сплетённые, его рука лежала на её талии, а её голова покоилась на его груди. Он водил пальцами по её коже, рисуя бессмысленные узоры и понимал, что эта женщина создана для него.
– Я не позволю никому и никогда причинить тебе боль, – его голос был тихим, но каждое слово было весомо, как клятва. –Ты моё самое уязвимое место и моя величайшая сила. И я буду стоять между тобой и целым миром, сколько потребуется.
Она не ответила. Она просто прижалась к нему крепче, и этого было достаточно. В этой тишине, в этом тёплом убежище их любви, все угрозы внешнего мира казались призрачными и далёкими. Они были здесь и сейчас. Они были вместе. И пока длился этот миг, этого было достаточно для них.
Сон не приходил — он накатывал, как густой, липкий туман, затягивая её обратно в тот дом с высокими потолками и пахнущими воском паркетными полами. В тот дом, где её детство было тихим, одиноким и наполненным необъяснимым страхом, исходившим от запертых дверей.
15 лет назад
Шесть лет. Ей шесть лет, и её мир – это комната с игрушками, скучная атмосфера, и гулкие, пугающие коридоры. Папа, редко бывает дома его работа в Евросоюзе требует постоянного его присутствия в Брюсселе. Мама всё время чем-то занята, то с дядей Бакстером, то в СПА, то на выставке, то ещё где-то. У мамы всегда много забот и совсем не остаётся времени на серую мышку по имени Лана.
Сегодня она специально упала на гравийной дорожке в саду. Больно. Коленка кровит, слёзы сами катятся из глаз. Но внутри – странное, удовлетворение. Их кухарка бабушка Эмма, ворча, ведёт её в дом, к большой аптечке в нижнем ящике дубового комода в холле.
– Сиди здесь, не убегай, – бормочет женщина, доставая зелёнку и тюбик с заветной белой мазью, пахнущей травами. Смазывает и поднимается с места.
Лана терпит жжение зелёнки, её глаза прикованы к тюбику. Она знает, что нужно сделать. Когда женщина отворачивается, чтобы бросить вату в урну, маленькая рука хватает тюбик и прячет в карман сарафанчика. Это её сокровище. Её оружие против боли того мальчика с синими как море во время шторма глазами.
–Куда подевалась мазь? –растерянно спрашивает добрая женщина. – Я же только что положила здесь.
–Я не видела, бабушка, но ты не расстраивайся может мне больше не понадобится. Пойдём, я кушать хочу. Покорми меня. Она вскакивает и бежит слегка хромая в столовую.
Обед. Она ковыряется в тарелке, делая вид, что ест, а сама засовывает бургер в свою сумочку, которая последнее время всегда при ней. Её сердце готово выпрыгнуть из груди при каждом звоне вилки о тарелку. Она боится, что кухарка бабушка Эмма слышат громкий стук её сердца и шуршание краденой еды.
После обеда она должна спать, но какой сон если там в подвале ждёт её голодный мальчик. Она притворяется спящей, а потом, как вор, крадётся по коридору. Дверь в подвал сегодня снова не заперта. И её некому остановить. Мама уехала с дядей Бакстером, папа вернётся скоро, но не сегодня, а кухарка спокойно похрапывает в своей комнате.
Холодный, сырой воздух бьёт в лицо. Темнота внизу кажется живой и злой. Но она уже не так её боится. Над дверью тусклым светом горит лампочка. И теперь там есть он. Её самая большая тайна.
Он лежит на матрасе, неподвижный, всё так же прикрыт большим полотенцем. Цепь на его щиколотке кажется огромной, невероятно тяжёлой. Кожа под железным ободом красная, воспалённая, местами стёртая в кровь.
– Мальчик, ты слышишь меня, – её шёпот разносится эхом в каменном мешке. – Я принесла тебе лекарство.
Он не шевелится. Его глаза закрыты. Она боится, что он умер. Но потом замечает, как слабо поднимается его грудь.
Она опускается на колени на холодный бетон, не обращая внимания на боль в собственной разбитой коленке. Её маленькие пальцы, ещё пахнущие зелёнкой, осторожно касаются его раны. Он дёргается, как от удара током, и впервые за всё время издаёт звук – тихий, сдавленный стон.
– Не бойся, – шепчет она, словно успокаивая дикого зверька. – Это поможет. Меня всегда мажут этой мазью, когда я себя пораню. Сначала больно, но потом проходит.
Она наносит украденную мазь на его израненную кожу, стараясь быть как можно нежнее. Её движения неуклюжи, но полны предельной концентрации. Она дует на рану, как дула на свою собственную.
Потом она достаёт из сумочки бургер, внутри двух ещё тёплых булочек котлета, сыр, свежий салат, помидоры, лук и маринованные огурцы. – Держи. Ешь.
Он смотрит на неё. Его глаза, обычно мутные от боли и жара, сегодня кажутся осознанными. В них нет благодарности. Есть лишь животная, измождённая надежда на то, что эта маленькая фея, которая приходит к нему украдкой каждый день с едой и лекарством – не мираж. Он медленно, приподнимается и берёт еду. Ест жадно, некрасиво, давясь.
Она сидит и смотрит, поджав под себя ноги.
– Меня зовут Лана, – снова говорит она, как заклинание. Она хочет, чтобы он запомнил. Чтобы он знал, что у него есть кто-то, кто на его стороне.
Он не отвечает. Он доедает крошки и снова падает на матрас, обессиленный. Но его взгляд уже не устремлён в пустоту. Он смотрит на неё. И в этом взгляде есть вопрос. Зачем? Почему ты это делаешь?
Она не знает ответа. Она знает только, что должна приходить. Должна приносить еду и воду. Должна. Потому что если не она, то никто.
Она протягивает руку и, затаив дыхание, касается его спутанных волос. Он замирает, но не отстраняется. Он просто смотрит на неё своими огромными, потухшими глазами.
– Тебе холодно?
Он кивает, слегка вздрагивает и опускает глаза вниз, ему стыдно, что это маленькое чудо видит его в таком униженном состоянии.
– Я ещё приду, – обещает она шёпотом и убегает, потому что сверху доносятся шаги. Её сердце колотится уже не от страха, а от странного, взрослого чувства ответственности.
Она ещё не знает, что этот шрам на его ноге и этот шрам на её коленке навсегда свяжут их невидимой нитью через время, боль и тьму того подвала.
Лана проснулась с резким вздохом, как будто вынырнув из ледяной воды. В роскошной тишине спальни Макса пахло дорогим бельём и им самим. Он спал рядом, его лицо в полумраке было спокойным и беззащитным.
Она медленно провела рукой по своей коленке. Под подушечкой пальца ощутила едва заметный, давно заживший шрам. След её детской жертвы. След вины её матери.
Она посмотрела на спящего Макса, на могущественного, непоколебимого льва, и её сердце сжалось от невыносимой боли. Он ненавидел Сеймуров. А она была дочерью своих родителей. И где-то в самом тёмном углу его памяти возможно живёт тот мальчик, для которого её имя могло ассоциироваться не со спасением, а с издевательствами её матери.
Она осторожно прикоснулась к его щиколотке, туда, где под одеялом должны были быть те самые шрамы. Он не проснулся.
Слёзы текли по её вискам и впитывались в подушку. Бесшумно. Она была его спасительницей и дочерью его мучительницы. Его единственным утешением и его вечным проклятием.
И она знала, что этот сон – не просто воспоминание. Это было предупреждение. Правда, как та мазь из детства, была спрятана у неё в кулачке. И рано или поздно ей придётся её открыть.
День выдался на удивление солнечным. Лучи света играли на хрустальных поверхностях в спальне, обещая что-то хорошее. Сегодня ей исполнился двадцать один год. Первый день рождения, который они встретят вместе.
На кровати лежал подарок от Айрин – дерзкое, роскошное платье из мягчайшей розовой кожи. Нежно-розовое. Цвет леденца, детской мечты, нежных лепестков свадебных роз и чего-то тревожного, щемящего, что Лана не могла определить. Она надела его. Платье облегало её фигуру, как вторая кожа, одновременно и соблазнительно, и по-детски невинно.
Она подошла к зеркалу, чтобы нанести помаду. Ярко-алую, страстную. Цвет спелой вишни, цвет крови. Она хотела быть для него сегодня совершенной. Прекрасной, смелой, достойной стоять рядом с ним.
Макс Родин- Рудклиф вышел из Вестминстерского дворца, тихий и безветренный вечер опустился на землю.
Его обычная, отточенная веками холодная маска дала трещину, и сквозь нее прорывалось нетерпеливое, почти мальчишеское ожидание. В руке он сжимал ключи от машины так, будто это был билет в лучший из миров.
Он сел за руль своего мощного автомобиля, но вместо привычной сдержанности, его пальцы нетерпеливо барабанили по рулю. Он не просто ехал домой. Он летел.
Сегодня был ее день. Двадцать один. Совершеннолетие. Первый ее день рождения с ним.
Уголки его губ непроизвольно ползли вверх, рисуя непривычную, мягкую улыбку. Он представил себе ее лицо, когда он преподнесёт ей свой подарок.
Он вспомнил тяжелую, лакированную шкатулку, спрятанную в его сейфе. Не фамильные драгоценности Рудклифов, нет. Он лично выбирал камень – редкий, цвета морской волны, который должен был подчеркнуть глубину ее глаз. Он представлял, как откроет ее, как ее глаза расширятся от изумления, а потом наполнятся тем светом, который был предназначен только для него.
Его сердце, этот холодный, расчетливый механизм, билось чаще, сбивая ритм. В груди распирало странное, теплое, щемящее чувство. Гордость. Обладание. Безумная, всепоглощающая нежность. Она была его. Его девочка. Его женщина. Его единственная, выбранная вопреки всему сердцем, а не разумом.
Он резко нажал на газ, обгоняя медлительные городские машины. Каждая секунда в пути казалась вечностью. Ему нужно было быть рядом с ней. Сейчас. Сию секунду. Он хотел видеть, как блики от хрустального верхнего освещения играют в ее волосах, хотел сказать ей «с днем рождения любимая», хотел почувствовать, как прижмется к нему в ответ его тёплая, сладкая девочка.
Он мчался по улицам, и весь мир вокруг казался ему размытым и незначительным фоном.
Он даже не заметил, как запел вместе с радио низким, глухим голосом, – чего никогда не делал раньше. Сегодня можно было все. Сегодня правило диктовало это странное, пьянящее чувство, которое заставляло могущественного Максима Рудклифа лететь домой, как влюбленного мальчишку, с цветами на заднем сиденье и безумным нетерпением в сердце. Он был счастлив. По-настоящему, безоговорочно, до глупости счастлив. И он спешил разделить это чувство с той, которая подарила ему его.
Лана стояла возле зеркала и любовалась своим отражением в нём. Платье удивительно шло к её лицу, к глазам и волосам с оттенком красного дерева с карамельным подтоном, которые мягко обрамляли её лицо и красиво падали на спину.
Дверь в спальню открылась без стука.
Прода от 17.11.2025, 13:51
ГЛАВА 45
Тишина в холле была густой и звенящей после его слов. Лана смотрела на него, всё ещё пытаясь осознать масштаб произошедшего и ту вселенскую уверенность, что исходила от него. Он не просто защищал её — он перекраивал реальность вокруг них по своей воле, и его сила была настолько абсолютной, что даже её страх начал отступать, растворяясь в странном, щемящем чувстве безопасности.
«Ничего не бойся. Ты под моей защитой».
Эти слова эхом отдавались в ней, смывая остатки напряжения. Он был её крепостью. Неприступной, могучей, и он сам только что провозгласил её своей полноправной хозяйкой.
Он не ждал ответа. Его пальцы разжали свою властную хватку на её руке, и вместо этого его ладонь мягко легла на её щёку. Шероховатая подушечка большого пальца провела по её скуле с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. Это было столь же интенсивно, сколь и его ярость несколькими минутами назад.
— Всё кончено, — прошептал он, и его голос потерял стальные нотки приказа, став низким, тёплым и предназначенным только для неё. — Они больше не здесь. Здесь только мы.
Он наклонился и прикоснулся губами к её лбу. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй-печать. Поцелуй-обетование. Лана закрыла глаза, позволив его теплу и запаху –дорогого парфюма смешанного с запахом его чистого тела, и чего-то неуловимого, что было просто им – окружить её и погрузило в чувства к нему с головой.
Он провёл её в большую, затемнённую гостиную с мягкими диванами, креслами, пушистым белоснежным ковром и камином. Мир сузился до размеров этой комнаты. Здесь не было кампуса, не было «Братства Львов», не было Дилона или Карины. Здесь было только тихое потрескивание поленьев, после того как он разжёг их.
Он помог ей снять пиджак, оставив её только в тонком джемпере и джинсах. Его пальцы медленно скользнули по её плечам, разминая напряжённые мышцы.
– Я не хочу, чтобы ты сегодня думала о чём-то плохом, — сказал он, его губы касались её виска, шеи, линии челюсти. Каждое прикосновение было словно заклинание, изгоняющее тени внешнего мира. – Я хочу, чтобы ты чувствовала какой огромный мир вокруг нас, и мы с тобой частичка этого мира.
Его руки были настойчивыми и уверенными в том, что он делает, ей не оставалось ничего другого, как полностью подчиниться их власти. Она ощущала каждый сантиметр его кожи под своими пальцами, каждый вздох, каждое биение его сердца под тонкой тканью рубашки. Он вёл её в медленном, чувственном танце, где не было места спешке, а было лишь бесконечное доверие и желание обладать друг другом.
Он целовал её так, словно заново открывал её тайные дверцы– не спеша, вкушая, находя новые чувствительные точки у основания шеи, за ухом, на внутренней стороне запястья. Его взгляд не отпускал её, тёмно-синий, бездонный, и в нём она видела не собственника, а человека, который нашёл своё пристанище и с изумлением обнаружил, что оно оказалось прекраснее всех дворцов.
– Ты так прекрасна, когда расслабляешься, – прошептал, касаясь словами её губ, и его слова были горячее любого поцелуя. – В тебе столько особенностей, В тебе столько силы… Я люблю это всё в тебе. И я обожаю видеть, как ты таешь в моих руках. Ты моя и только моя девочка.
Он снимал с неё одежду с благоговейной медлительностью, открывая каждый сантиметр тела лишь для того, чтобы остановиться и воздать ему должное – поцелуем, прикосновением губами, тёплым дыханием. Это было поклонение. Это было молчаливое повествование о том, как он ценит каждую частичку её.
Лана отвечала ему с той же самоотдачей. Её руки метались по его спине, запоминая рельеф мощных мышц, впитывая его тепло. Она притягивала его ближе, глубже, теряя границы между тем, где заканчивался он и начиналась она. В его объятиях не было места сомнениям или страху. Была только всепоглощающая, абсолютная уверенность в том, что они – одно целое.
Когда они наконец слились воедино, это было не бурное соединение, а медленное, глубокое погружение в друг друга. Он смотрел ей в глаза, и казалось, черпал в них силы, а она тонула в его синеве, безвозвратно и добровольно. Это был танец, в котором они дышали в унисон, двигались на одной волне, находили ритм, понятный только им двоим.
Позже, когда огонь в камине догорал, окрашивая их кожу в золотисто-багровые тона, они лежали сплетённые, его рука лежала на её талии, а её голова покоилась на его груди. Он водил пальцами по её коже, рисуя бессмысленные узоры и понимал, что эта женщина создана для него.
– Я не позволю никому и никогда причинить тебе боль, – его голос был тихим, но каждое слово было весомо, как клятва. –Ты моё самое уязвимое место и моя величайшая сила. И я буду стоять между тобой и целым миром, сколько потребуется.
Она не ответила. Она просто прижалась к нему крепче, и этого было достаточно. В этой тишине, в этом тёплом убежище их любви, все угрозы внешнего мира казались призрачными и далёкими. Они были здесь и сейчас. Они были вместе. И пока длился этот миг, этого было достаточно для них.
Прода от 18.11.2025, 11:20
ГЛАВА 46
Сон не приходил — он накатывал, как густой, липкий туман, затягивая её обратно в тот дом с высокими потолками и пахнущими воском паркетными полами. В тот дом, где её детство было тихим, одиноким и наполненным необъяснимым страхом, исходившим от запертых дверей.
15 лет назад
Шесть лет. Ей шесть лет, и её мир – это комната с игрушками, скучная атмосфера, и гулкие, пугающие коридоры. Папа, редко бывает дома его работа в Евросоюзе требует постоянного его присутствия в Брюсселе. Мама всё время чем-то занята, то с дядей Бакстером, то в СПА, то на выставке, то ещё где-то. У мамы всегда много забот и совсем не остаётся времени на серую мышку по имени Лана.
Сегодня она специально упала на гравийной дорожке в саду. Больно. Коленка кровит, слёзы сами катятся из глаз. Но внутри – странное, удовлетворение. Их кухарка бабушка Эмма, ворча, ведёт её в дом, к большой аптечке в нижнем ящике дубового комода в холле.
– Сиди здесь, не убегай, – бормочет женщина, доставая зелёнку и тюбик с заветной белой мазью, пахнущей травами. Смазывает и поднимается с места.
Лана терпит жжение зелёнки, её глаза прикованы к тюбику. Она знает, что нужно сделать. Когда женщина отворачивается, чтобы бросить вату в урну, маленькая рука хватает тюбик и прячет в карман сарафанчика. Это её сокровище. Её оружие против боли того мальчика с синими как море во время шторма глазами.
–Куда подевалась мазь? –растерянно спрашивает добрая женщина. – Я же только что положила здесь.
–Я не видела, бабушка, но ты не расстраивайся может мне больше не понадобится. Пойдём, я кушать хочу. Покорми меня. Она вскакивает и бежит слегка хромая в столовую.
Обед. Она ковыряется в тарелке, делая вид, что ест, а сама засовывает бургер в свою сумочку, которая последнее время всегда при ней. Её сердце готово выпрыгнуть из груди при каждом звоне вилки о тарелку. Она боится, что кухарка бабушка Эмма слышат громкий стук её сердца и шуршание краденой еды.
После обеда она должна спать, но какой сон если там в подвале ждёт её голодный мальчик. Она притворяется спящей, а потом, как вор, крадётся по коридору. Дверь в подвал сегодня снова не заперта. И её некому остановить. Мама уехала с дядей Бакстером, папа вернётся скоро, но не сегодня, а кухарка спокойно похрапывает в своей комнате.
Холодный, сырой воздух бьёт в лицо. Темнота внизу кажется живой и злой. Но она уже не так её боится. Над дверью тусклым светом горит лампочка. И теперь там есть он. Её самая большая тайна.
Он лежит на матрасе, неподвижный, всё так же прикрыт большим полотенцем. Цепь на его щиколотке кажется огромной, невероятно тяжёлой. Кожа под железным ободом красная, воспалённая, местами стёртая в кровь.
– Мальчик, ты слышишь меня, – её шёпот разносится эхом в каменном мешке. – Я принесла тебе лекарство.
Он не шевелится. Его глаза закрыты. Она боится, что он умер. Но потом замечает, как слабо поднимается его грудь.
Она опускается на колени на холодный бетон, не обращая внимания на боль в собственной разбитой коленке. Её маленькие пальцы, ещё пахнущие зелёнкой, осторожно касаются его раны. Он дёргается, как от удара током, и впервые за всё время издаёт звук – тихий, сдавленный стон.
– Не бойся, – шепчет она, словно успокаивая дикого зверька. – Это поможет. Меня всегда мажут этой мазью, когда я себя пораню. Сначала больно, но потом проходит.
Она наносит украденную мазь на его израненную кожу, стараясь быть как можно нежнее. Её движения неуклюжи, но полны предельной концентрации. Она дует на рану, как дула на свою собственную.
Потом она достаёт из сумочки бургер, внутри двух ещё тёплых булочек котлета, сыр, свежий салат, помидоры, лук и маринованные огурцы. – Держи. Ешь.
Он смотрит на неё. Его глаза, обычно мутные от боли и жара, сегодня кажутся осознанными. В них нет благодарности. Есть лишь животная, измождённая надежда на то, что эта маленькая фея, которая приходит к нему украдкой каждый день с едой и лекарством – не мираж. Он медленно, приподнимается и берёт еду. Ест жадно, некрасиво, давясь.
Она сидит и смотрит, поджав под себя ноги.
– Меня зовут Лана, – снова говорит она, как заклинание. Она хочет, чтобы он запомнил. Чтобы он знал, что у него есть кто-то, кто на его стороне.
Он не отвечает. Он доедает крошки и снова падает на матрас, обессиленный. Но его взгляд уже не устремлён в пустоту. Он смотрит на неё. И в этом взгляде есть вопрос. Зачем? Почему ты это делаешь?
Она не знает ответа. Она знает только, что должна приходить. Должна приносить еду и воду. Должна. Потому что если не она, то никто.
Она протягивает руку и, затаив дыхание, касается его спутанных волос. Он замирает, но не отстраняется. Он просто смотрит на неё своими огромными, потухшими глазами.
– Тебе холодно?
Он кивает, слегка вздрагивает и опускает глаза вниз, ему стыдно, что это маленькое чудо видит его в таком униженном состоянии.
– Я ещё приду, – обещает она шёпотом и убегает, потому что сверху доносятся шаги. Её сердце колотится уже не от страха, а от странного, взрослого чувства ответственности.
Она ещё не знает, что этот шрам на его ноге и этот шрам на её коленке навсегда свяжут их невидимой нитью через время, боль и тьму того подвала.
Лана проснулась с резким вздохом, как будто вынырнув из ледяной воды. В роскошной тишине спальни Макса пахло дорогим бельём и им самим. Он спал рядом, его лицо в полумраке было спокойным и беззащитным.
Она медленно провела рукой по своей коленке. Под подушечкой пальца ощутила едва заметный, давно заживший шрам. След её детской жертвы. След вины её матери.
Она посмотрела на спящего Макса, на могущественного, непоколебимого льва, и её сердце сжалось от невыносимой боли. Он ненавидел Сеймуров. А она была дочерью своих родителей. И где-то в самом тёмном углу его памяти возможно живёт тот мальчик, для которого её имя могло ассоциироваться не со спасением, а с издевательствами её матери.
Она осторожно прикоснулась к его щиколотке, туда, где под одеялом должны были быть те самые шрамы. Он не проснулся.
Слёзы текли по её вискам и впитывались в подушку. Бесшумно. Она была его спасительницей и дочерью его мучительницы. Его единственным утешением и его вечным проклятием.
И она знала, что этот сон – не просто воспоминание. Это было предупреждение. Правда, как та мазь из детства, была спрятана у неё в кулачке. И рано или поздно ей придётся её открыть.
Прода от 19.11.2025, 12:06
ГЛАВА 47
День выдался на удивление солнечным. Лучи света играли на хрустальных поверхностях в спальне, обещая что-то хорошее. Сегодня ей исполнился двадцать один год. Первый день рождения, который они встретят вместе.
На кровати лежал подарок от Айрин – дерзкое, роскошное платье из мягчайшей розовой кожи. Нежно-розовое. Цвет леденца, детской мечты, нежных лепестков свадебных роз и чего-то тревожного, щемящего, что Лана не могла определить. Она надела его. Платье облегало её фигуру, как вторая кожа, одновременно и соблазнительно, и по-детски невинно.
Она подошла к зеркалу, чтобы нанести помаду. Ярко-алую, страстную. Цвет спелой вишни, цвет крови. Она хотела быть для него сегодня совершенной. Прекрасной, смелой, достойной стоять рядом с ним.
Макс Родин- Рудклиф вышел из Вестминстерского дворца, тихий и безветренный вечер опустился на землю.
Его обычная, отточенная веками холодная маска дала трещину, и сквозь нее прорывалось нетерпеливое, почти мальчишеское ожидание. В руке он сжимал ключи от машины так, будто это был билет в лучший из миров.
Он сел за руль своего мощного автомобиля, но вместо привычной сдержанности, его пальцы нетерпеливо барабанили по рулю. Он не просто ехал домой. Он летел.
Сегодня был ее день. Двадцать один. Совершеннолетие. Первый ее день рождения с ним.
Уголки его губ непроизвольно ползли вверх, рисуя непривычную, мягкую улыбку. Он представил себе ее лицо, когда он преподнесёт ей свой подарок.
Он вспомнил тяжелую, лакированную шкатулку, спрятанную в его сейфе. Не фамильные драгоценности Рудклифов, нет. Он лично выбирал камень – редкий, цвета морской волны, который должен был подчеркнуть глубину ее глаз. Он представлял, как откроет ее, как ее глаза расширятся от изумления, а потом наполнятся тем светом, который был предназначен только для него.
Его сердце, этот холодный, расчетливый механизм, билось чаще, сбивая ритм. В груди распирало странное, теплое, щемящее чувство. Гордость. Обладание. Безумная, всепоглощающая нежность. Она была его. Его девочка. Его женщина. Его единственная, выбранная вопреки всему сердцем, а не разумом.
Он резко нажал на газ, обгоняя медлительные городские машины. Каждая секунда в пути казалась вечностью. Ему нужно было быть рядом с ней. Сейчас. Сию секунду. Он хотел видеть, как блики от хрустального верхнего освещения играют в ее волосах, хотел сказать ей «с днем рождения любимая», хотел почувствовать, как прижмется к нему в ответ его тёплая, сладкая девочка.
Он мчался по улицам, и весь мир вокруг казался ему размытым и незначительным фоном.
Он даже не заметил, как запел вместе с радио низким, глухим голосом, – чего никогда не делал раньше. Сегодня можно было все. Сегодня правило диктовало это странное, пьянящее чувство, которое заставляло могущественного Максима Рудклифа лететь домой, как влюбленного мальчишку, с цветами на заднем сиденье и безумным нетерпением в сердце. Он был счастлив. По-настоящему, безоговорочно, до глупости счастлив. И он спешил разделить это чувство с той, которая подарила ему его.
Лана стояла возле зеркала и любовалась своим отражением в нём. Платье удивительно шло к её лицу, к глазам и волосам с оттенком красного дерева с карамельным подтоном, которые мягко обрамляли её лицо и красиво падали на спину.
Дверь в спальню открылась без стука.
