Макс вышел на улицу, не останавливаясь и не задерживаясь ни на минуту, чтобы подождать остальных, пешком направился в сторону кампуса. Он шёл по темной улице, сжимая кулаки. В ушах стоял её дрожащий голос: «С вас полтора фунта». Унижение. Позор. Его женщина, обслуживает клиентов за стойкой магазина. Её унижали, а он стоял и молчал. Он позволил этому случиться.
Карина догнала его почти возле входа на кампус.
Она вновь вцепилась ему в руку и залопотала:
– Максик, представляешь, до чего она опустилась, это же ужас, она позорит наш колледж.
Он резко остановился и вырвал свою руку. Его лицо, освещённое неоновым светом вывески, было искажено такой ледяной яростью, что Карина отшатнулась.
– Никогда, – прошипел он так тихо, что это было страшнее крика, – никогда не смей оскорблять её. И не смей говорить о ней ни слова. Иначе я вырву твой поганый язык. И если ещё хоть раз посмеешь обидеть её или будешь кого-то науськивать, я тебя растерзаю. Тоже самое передай своему другу Дилону. Понятно?
Не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал прочь, оставив её в полном недоумении на тротуаре.
Он шёл, не разбирая дороги, и в его голове стучала только одна мысль, безумная и невыносимая: он должен был защитить её. Не от них. От себя самого. Но он не смог. И теперь эта картина – её испуганное лицо за стойкой дешёвой кофейни, будет преследовать его вечно. Это было хуже, чем любое воспоминание о подвале. Потому что это был поступок, который характеризовал его как недостойного дворянского титула
После ухода Ланы особняк погрузился в гробовую тишину. Та самая тишина, что раньше была для Макса символом контроля и умиротворения, теперь давила на уши, звенела в висках, сводя с ума. Он стоял в центре гостиной, тот самый зал, где она читала его книги, где они спорили, где он впервые позволил себе расслабиться в её присутствии. Где она впервые стала его.
Теперь здесь пахло только одиночеством. И им.
Его тело помнило её. Ладонь, сжимавшая бокал с виски, помнила тепло её кожи. Губы помнили вкус её поцелуя нежного и доверчивого. А в голове, поверх этих воспоминаний, как киноплёнка, заевшая на самом страшном кадре, стояло другое.
Розовое кожаное платье. Алый след. И её лицо – лицо Сары Сеймур, искажённое похотью и сладострастной жестокостью.
«Гадкий мальчишка. Ты же испачкал меня».
Он зажмурился, пытаясь вытравить калёным железом этот образ. Но он был выжжен в его памяти навсегда, как клеймо. И теперь каждое воспоминание о Лане, о её нежности, её смехе, её любви, всё это накладывалось на лик её матери, превращаясь в чудовищную, извращённую пародию.
Он швырнул бокал в камин. Хрусталь разлетелся с треском, брызги виски взорвавшись шипели на поленьях. Но это не принесло облегчения. Ярость, холодная и всепоглощающая, пожирала его изнутри. Он ненавидел её. Ненавидел за то, что она существовала. За то, что она посмела войти в его жизнь под маской невинности. За то, что заставила его чувствовать.
«Она Сеймур. Дочь той твари. В её жилах течёт та же кровь», – твердил он себе, как мантру, вышагивая по комнате.
Но другое, более тёмное и неуправляемое чувство, грызло его изнутри. Боль. Невыносимая, разрывающая грудь на части, боль от потери. Он тосковал по ней. По её тихому смеху, по тому, как она смотрела на него. Не со страхом или подобострастием, а с пониманием и той самой глубокой печалью, что теперь обрела своё имя.
Он вспомнил, как она прижималась к нему ночью, как её дыхание выравнивалось в такт его собственному. Вспомнил, как защищал её от Карины, чувствуя животное удовлетворение от того, что может оградить её от любого зла.
А теперь он сам стал источником этого зла. Он видел, как с ней обращаются. Видел её сгорбленные плечи, её опущенные глаза. И ничего не сделал. Ничего.
Его дворянская гордость, его кодекс чести, всё это рассыпалось в прах перед лицом первобытной травмы. Он был не благородным львом, защищающим свою львицу. Он был тем самым запуганным мальчишкой из подвала, который готов был растерзать любого, кто посмел к нему прикоснуться.
Он подошёл к панорамному окну, глядя на тёмные очертания кампуса. Где-то там она была Одна. Возможно, плакала. Возможно, его ненавидела.
И тут его пронзила мысль, от которой кровь застыла в жилах: а что, если однажды он придёт на пары, а её там не будет? Что, если она исчезнет? Уедет, сбежит, не выдержав этой пытки?
Панический, животный ужас сковал его. Нет. Нет, он не мог этого допустить. Он не мог потерять её навсегда. Даже если она была ему ненавистна, даже если одно её имя причиняло физическую боль, мысль о её полном исчезновении была в тысячу раз невыносимее.
Он нуждался в том, чтобы видеть её страдание. Это было его наказанием для неё и его мазохизмом для себя. Видеть её было больно. Не видеть означало сойти с ума.
Он сжал кулаки, упираясь лбом в холодное стекло. В нём бушевала гражданская война. Разум кричал о предательстве, о крови, о долге ненавидеть её. А каждая клетка его тела, каждая фибра его существа, изнывала от тоски по ней.
«Я должен забыть её, – пытался убедить себя разум. – Стереть её, как кошмар».
Но он не мог. Потому что в самом тёмном уголке его души, заваленном обломками доверия и залитом кислотой ненависти, теплился крошечный, неугасимый огонёк надежды.
Он остался стоять у окна, во тьме, раздираемый противоречиями. Могучий Максимилиан Рудклиф, наследник герцогского рода, повелитель кампуса, был побеждён. Не врагами. Не интригами. А хрупкой девушкой с глазами цвета весеннего неба, в которых он однажды увидел своё отражение. Не тирана, не мстителя, а просто человека.
И теперь он готов был сжечь весь мир, лишь бы не видеть, как этот мир причиняет ей боль. И в то же время, он сам был тем, кто поднёс к этому миру факел.
Эта была пытка. И палачом был он сам. Не только для неё, но и для себя самого.
Магазин –Кофейня «У Бриджит» закрывался. Последний клиент, забрав свой заказ с собой, вышел, позвенев колокольчиком над дверью. Лана с облегчением вздохнула, поворачивая ключ в замке. Этот день был особенно тяжёлым. Взгляды в университете стали ещё колючее, шёпот ещё громче и злее. Казалось, сама атмосфера кампуса выталкивала её за свои пределы.
Здесь же, за стойкой, вытирая блестящую поверхность эспрессо-машины, она могла перевести дух. Бриджит уже ушла домой, оставив её одну. Она не первый раз оставалась одна закрывать магазин. Тишина магазинчика, пахнущего кофе и свежей выпечкой, была её единственным убежищем.
Она не заметила тёмный автомобиль, припаркованный в тени деревьев на противоположной стороне улицы. Затонированные стёкла скрывали того, кто часами наблюдал за ней. Кто изучал каждый её жест, каждую тень усталости на её лице.
Максим Рудклиф сидел за рулём, неподвижный, как статуя. Его пальцы сжимали руль так сильно, что кожа на костяках натянулась и побелела. Внутри него бушевала война несущая боль и разрушение.
Он видел, как она похудела. Как синяки под её глазами стали темнее. Как её плечи, когда-то гордо расправленные, теперь были постоянно ссутулены, будто под невидимым грузом. И каждый раз, когда он видел новую унизительную насмешку в её адрес, что-то внутри него рвалось и кричало.
Она страдает. И это была его вина.
Но тут же из тьмы воспоминаний поднимался другой, ядовитый голос:
Она Сеймур. Дочь твари объятой похотью к мальчику двенадцати лет. Он вспомнил разговор Сары Сеймур с сопровождавшим её мужчиной, который предлагал убить его-Макса, отвезти в карьер и закопать. Но тварь ещё не наигралась. И поэтому он остался жив. А Лана, её копия, а значит заслуживает наказания. Потому что яблочко от яблони далеко не падает. Она заслуживает худшего.
Возможно, он мог бы её пожалеть, но он ненавидел её. Ненавидел не только за то, что она похожа на мать, но и за то, что стала его навязчивой идеей, самым слабым и уязвимым местом. Он не мог есть, не мог спать. Его мысли постоянно возвращались к ней. К её глазам. К её голосу. К тому, как она отзывалась на его прикосновения.
Ему нужно было положить этому конец. Он не мог позволить ей так владеть им. Он должен был доказать себе, что он всё ещё хозяин положения. Что он контролирует её. Всегда.
Его план был безумен, отвратителен и единственно возможным в его воспалённом сознании. Он не мог вернуть её в свой дом как хозяйку или гостью. Не мог и не хотел просить вернуться к их прежним отношениям. Его гордость и его боль не позволяли этого. Но он мог взять. Забрать силой то, что, как он чувствовал, всё ещё принадлежало ему по праву. Её тело. Её покорность. Хотя бы на одну ночь. Отомстить за то, что сделала с ним её мать. Заставить её почувствовать, что чувствует пленник.
Он наблюдал, как она гасит свет в зале, оставляя только дежурную лампу у входной двери. Видел, как она вышла на улицу, закрыла дверь кофейни на ключ и направилась к соседней двери, что вела в её крошечную комнатку. Достала ключ от этой двери и вставила его в замочную скважину. Прежде чем войти зевнула, потерла усталые глаза и только после этого, направилась вглубь помещения.
Это был нужный ему момент.
Он вышел из машины. Его движения были точными, выверенными, лишёнными всяких эмоций. Дверь на лестницу ведущую наверх в её хоромы была заперта, но у него была отмычка. Он легко открыл замок и шагнул внутрь.
Воздух в маленьком коридорчике и на лестнице ещё хранил её запах – сладковатый аромат ванили от выпечки и что-то неуловимое, только её. Его сердце бешено заколотилось. Он двигался бесшумно, как хищник, тихо поднялся по лестнице и приоткрыв дверь в её комнату.
Она стояла спиной к нему, снимая рабочую униформу. Через тонкую ткань майки он видел линии её лопаток, изгиб позвоночника. Она была так беззащитна. Так одинока и ничего не подозревала.
В его голове пронеслись сразу две мысли:
Первая: как я могу это сделать?
Вторая: я не могу не сделать этого.
Он сделал последний шаг вперёд. Пол скрипнул под его тяжестью.
Лана резко обернулась. Её глаза расширились от ужаса и непонимания, когда она увидела мужчину, заполнившего собой дверной проём. Её рот приоткрылся, чтобы закричать.
Но он был быстрее.
Его рука молниеносно закрыла ей рот, а другая обвила её талию, прижимая к себе с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Она запахла страхом. Чистым, животным страхом. И этот запах сводил его с ума.
– Тихо, – его голос прозвучал у неё в ухе низко и опасно. Не сопротивляйся. Это только ухудшит всё.
Он прижал смоченную жидкостью салфетку к её носу и рту. Она отчаянно дергалась несколько секунд, её глаза полные ужаса, постепенно закатились, тело обмякло у него на руках.
Лана проснулась в темноте, дезориентированная и напуганная. Её первым порывом было оглядеться, но что-то было не так. Она попыталась пошевелить руками, но они не подчинялись. Тонкая верёвка обвивала её запястья, туго стягивая их к изголовью кровати. Лежа на спине, она чувствовала, как холодное прикосновение ткани натирало кожу.
Её сердце забилось чаще. "Что происходит?" – пронеслось в голове. Попытки освободиться только ухудшили ситуацию: верёвки сжимались ещё сильнее, причиняя боль. В этот момент над ней нависла чья-то тень. Высокая, широкоплечая фигура была едва различима в полумраке комнаты. Лана замерла, её дыхание перехватило от ужаса.
"Это сон? Или очередной кошмар?" – мелькнула мысль. Но холодный голос, раздавшийся рядом, заставил её понять, что это реальность.
– Ты совершила ошибку, – произнёс мужчина, его рука внезапно закрыла ей рот, заглушая готовый вырваться крик.
Лана задрожала, узнавая его голос. Знакомый аромат дорогого одеколона ударил в нос, смешиваясь с металлическим запахом страха. Это был Макс. Но совсем не тот человек, которого она знала раньше. Перед ней был кто-то другой: жестокий, холодный, безжалостный.
Она попыталась вырваться, извиваясь всем телом, но его колени крепко прижимали её бёдра к кровати, лишая возможности двигаться. Каждая попытка высвободиться только усиливала его хватку. Её паника нарастала, пока она не почувствовала, как его свободная рука грубо ударила её по лицу. Боль пронзила щёку, но Лана не собиралась сдаваться.
"Как он посмел?" – пронеслось в её голове. Он никогда раньше не позволял себе такого. Это была игра? Или что-то большее?
Новая волна адреналина пронзила её тело. Она снова рванулась, пытаясь ударить его коленом в пах, но он словно предвидел каждое её движение. Его вес давил на неё, не оставляя ни миллиметра для манёвра. Её крики звучали глухо, приглушённые его ладонью, будто она была актрисой в фильме ужасов, где никто не придёт на помощь.
"Я не буду жертвой", – решила она про себя. Не здесь. Не сейчас. Не с ним.
Собрав последние силы, Лана продолжила борьбу, хотя верёвки всё больше впивались в её кожу. Боль не имела значения. Главное не позволить ему сломить её волю.
– Прекрати, – процедил он сквозь зубы, его голос звучал как угроза. – Или я заставлю тебя.
Лана попыталась что-то сказать, но её слова превратились в беспорядочный набор звуков. Его большой палец теперь сжимал её шею, лишая воздуха. Она задыхалась, её легкие горели, а перед глазами начали появляться чёрные пятна.
– Знаешь – прошептал он, его горячее дыхание обжигало её ухо. – Если бы ты была кем-то другим, я бы уже убил тебя.
Слёзы навернулись на глаза, но она сдержалась. Не сейчас. Никогда. Она не позволит ему увидеть свою слабость.
Его прикосновения становились всё более зловещими. Он провёл пальцем по её груди, затем ниже, к животу. Это не было игрой. Это даже не было желанием. Это было что-то тёмное, почти демоническое.
Макс замер, его лицо исказилось от ярости. Но в глубине его глаз Лана заметила что-то ещё похожее на боль. Смешанную с чем-то, что она не могла точно определить. Может быть, ревность? Или страх потерять контроль?
В этот момент она поняла одну важную вещь: В эту минуту Макс был не просто тираном. Он был человеком, который боялся. Боялся потерять то, что считал своим. И эта слабость делала его ещё более опасным.
Но Лана больше не собиралась быть пешкой в его игре.
Легкий стон сорвался с её губ, когда его горячий рот коснулся чувствительной кожи прямо под её ухом. Она слегка задержала дыхание, когда он провёл губами вверх и вниз по шее, глубоко вдыхая, в то время как хватка на запястьях ослабла, и он прижался бедрами к ней. Еще один всхлип вылетел из её рта, и Лана проклинает свои бурлящие гормоны. Она хочет оттолкнуть этого мужчину и отказать ему в том, чего он хочет, но она также жаждет притянуть его ближе и позволить делать разные грешные вещи с её телом, потому что оно - тело изнывает по его прикосновениям. Её промежность пульсирует от желания и дергается, когда он ещё сильнее притягивает её бёдра к себе.
– Как так получается, что я жажду того, что ненавижу больше всего? — шепчет он. – Как ты заставляешь меня хотеть тебя, когда я тебя презираю?
– Если ты найдешь ответ, пожалуйста, просвети меня, – прохрипела она, не открывая глаз.
– Открой глаза, Лана
Её имя соблазнительно слетает с его языка, делая забавные вещи с её сердцем и остальными внутренностями. Он целует её в подбородок, и она на грани самовозгорания. Она моргает, открывает глаза и смотрит на его красивое лицо. Он так близко, что у неё нет другого выбора. Конфликт вперемешку с болью бушует в его взгляде, и она полностью понимает эти чувства.
Карина догнала его почти возле входа на кампус.
Она вновь вцепилась ему в руку и залопотала:
– Максик, представляешь, до чего она опустилась, это же ужас, она позорит наш колледж.
Он резко остановился и вырвал свою руку. Его лицо, освещённое неоновым светом вывески, было искажено такой ледяной яростью, что Карина отшатнулась.
– Никогда, – прошипел он так тихо, что это было страшнее крика, – никогда не смей оскорблять её. И не смей говорить о ней ни слова. Иначе я вырву твой поганый язык. И если ещё хоть раз посмеешь обидеть её или будешь кого-то науськивать, я тебя растерзаю. Тоже самое передай своему другу Дилону. Понятно?
Не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал прочь, оставив её в полном недоумении на тротуаре.
Он шёл, не разбирая дороги, и в его голове стучала только одна мысль, безумная и невыносимая: он должен был защитить её. Не от них. От себя самого. Но он не смог. И теперь эта картина – её испуганное лицо за стойкой дешёвой кофейни, будет преследовать его вечно. Это было хуже, чем любое воспоминание о подвале. Потому что это был поступок, который характеризовал его как недостойного дворянского титула
Прода от 23.11.2025, 13:47
ГЛАВА 51
После ухода Ланы особняк погрузился в гробовую тишину. Та самая тишина, что раньше была для Макса символом контроля и умиротворения, теперь давила на уши, звенела в висках, сводя с ума. Он стоял в центре гостиной, тот самый зал, где она читала его книги, где они спорили, где он впервые позволил себе расслабиться в её присутствии. Где она впервые стала его.
Теперь здесь пахло только одиночеством. И им.
Его тело помнило её. Ладонь, сжимавшая бокал с виски, помнила тепло её кожи. Губы помнили вкус её поцелуя нежного и доверчивого. А в голове, поверх этих воспоминаний, как киноплёнка, заевшая на самом страшном кадре, стояло другое.
Розовое кожаное платье. Алый след. И её лицо – лицо Сары Сеймур, искажённое похотью и сладострастной жестокостью.
«Гадкий мальчишка. Ты же испачкал меня».
Он зажмурился, пытаясь вытравить калёным железом этот образ. Но он был выжжен в его памяти навсегда, как клеймо. И теперь каждое воспоминание о Лане, о её нежности, её смехе, её любви, всё это накладывалось на лик её матери, превращаясь в чудовищную, извращённую пародию.
Он швырнул бокал в камин. Хрусталь разлетелся с треском, брызги виски взорвавшись шипели на поленьях. Но это не принесло облегчения. Ярость, холодная и всепоглощающая, пожирала его изнутри. Он ненавидел её. Ненавидел за то, что она существовала. За то, что она посмела войти в его жизнь под маской невинности. За то, что заставила его чувствовать.
«Она Сеймур. Дочь той твари. В её жилах течёт та же кровь», – твердил он себе, как мантру, вышагивая по комнате.
Но другое, более тёмное и неуправляемое чувство, грызло его изнутри. Боль. Невыносимая, разрывающая грудь на части, боль от потери. Он тосковал по ней. По её тихому смеху, по тому, как она смотрела на него. Не со страхом или подобострастием, а с пониманием и той самой глубокой печалью, что теперь обрела своё имя.
Он вспомнил, как она прижималась к нему ночью, как её дыхание выравнивалось в такт его собственному. Вспомнил, как защищал её от Карины, чувствуя животное удовлетворение от того, что может оградить её от любого зла.
А теперь он сам стал источником этого зла. Он видел, как с ней обращаются. Видел её сгорбленные плечи, её опущенные глаза. И ничего не сделал. Ничего.
Его дворянская гордость, его кодекс чести, всё это рассыпалось в прах перед лицом первобытной травмы. Он был не благородным львом, защищающим свою львицу. Он был тем самым запуганным мальчишкой из подвала, который готов был растерзать любого, кто посмел к нему прикоснуться.
Он подошёл к панорамному окну, глядя на тёмные очертания кампуса. Где-то там она была Одна. Возможно, плакала. Возможно, его ненавидела.
И тут его пронзила мысль, от которой кровь застыла в жилах: а что, если однажды он придёт на пары, а её там не будет? Что, если она исчезнет? Уедет, сбежит, не выдержав этой пытки?
Панический, животный ужас сковал его. Нет. Нет, он не мог этого допустить. Он не мог потерять её навсегда. Даже если она была ему ненавистна, даже если одно её имя причиняло физическую боль, мысль о её полном исчезновении была в тысячу раз невыносимее.
Он нуждался в том, чтобы видеть её страдание. Это было его наказанием для неё и его мазохизмом для себя. Видеть её было больно. Не видеть означало сойти с ума.
Он сжал кулаки, упираясь лбом в холодное стекло. В нём бушевала гражданская война. Разум кричал о предательстве, о крови, о долге ненавидеть её. А каждая клетка его тела, каждая фибра его существа, изнывала от тоски по ней.
«Я должен забыть её, – пытался убедить себя разум. – Стереть её, как кошмар».
Но он не мог. Потому что в самом тёмном уголке его души, заваленном обломками доверия и залитом кислотой ненависти, теплился крошечный, неугасимый огонёк надежды.
Он остался стоять у окна, во тьме, раздираемый противоречиями. Могучий Максимилиан Рудклиф, наследник герцогского рода, повелитель кампуса, был побеждён. Не врагами. Не интригами. А хрупкой девушкой с глазами цвета весеннего неба, в которых он однажды увидел своё отражение. Не тирана, не мстителя, а просто человека.
И теперь он готов был сжечь весь мир, лишь бы не видеть, как этот мир причиняет ей боль. И в то же время, он сам был тем, кто поднёс к этому миру факел.
Эта была пытка. И палачом был он сам. Не только для неё, но и для себя самого.
Прода от 24.11.2025, 11:48
ГЛАВА 52
Магазин –Кофейня «У Бриджит» закрывался. Последний клиент, забрав свой заказ с собой, вышел, позвенев колокольчиком над дверью. Лана с облегчением вздохнула, поворачивая ключ в замке. Этот день был особенно тяжёлым. Взгляды в университете стали ещё колючее, шёпот ещё громче и злее. Казалось, сама атмосфера кампуса выталкивала её за свои пределы.
Здесь же, за стойкой, вытирая блестящую поверхность эспрессо-машины, она могла перевести дух. Бриджит уже ушла домой, оставив её одну. Она не первый раз оставалась одна закрывать магазин. Тишина магазинчика, пахнущего кофе и свежей выпечкой, была её единственным убежищем.
Она не заметила тёмный автомобиль, припаркованный в тени деревьев на противоположной стороне улицы. Затонированные стёкла скрывали того, кто часами наблюдал за ней. Кто изучал каждый её жест, каждую тень усталости на её лице.
Максим Рудклиф сидел за рулём, неподвижный, как статуя. Его пальцы сжимали руль так сильно, что кожа на костяках натянулась и побелела. Внутри него бушевала война несущая боль и разрушение.
Он видел, как она похудела. Как синяки под её глазами стали темнее. Как её плечи, когда-то гордо расправленные, теперь были постоянно ссутулены, будто под невидимым грузом. И каждый раз, когда он видел новую унизительную насмешку в её адрес, что-то внутри него рвалось и кричало.
Она страдает. И это была его вина.
Но тут же из тьмы воспоминаний поднимался другой, ядовитый голос:
Она Сеймур. Дочь твари объятой похотью к мальчику двенадцати лет. Он вспомнил разговор Сары Сеймур с сопровождавшим её мужчиной, который предлагал убить его-Макса, отвезти в карьер и закопать. Но тварь ещё не наигралась. И поэтому он остался жив. А Лана, её копия, а значит заслуживает наказания. Потому что яблочко от яблони далеко не падает. Она заслуживает худшего.
Возможно, он мог бы её пожалеть, но он ненавидел её. Ненавидел не только за то, что она похожа на мать, но и за то, что стала его навязчивой идеей, самым слабым и уязвимым местом. Он не мог есть, не мог спать. Его мысли постоянно возвращались к ней. К её глазам. К её голосу. К тому, как она отзывалась на его прикосновения.
Ему нужно было положить этому конец. Он не мог позволить ей так владеть им. Он должен был доказать себе, что он всё ещё хозяин положения. Что он контролирует её. Всегда.
Его план был безумен, отвратителен и единственно возможным в его воспалённом сознании. Он не мог вернуть её в свой дом как хозяйку или гостью. Не мог и не хотел просить вернуться к их прежним отношениям. Его гордость и его боль не позволяли этого. Но он мог взять. Забрать силой то, что, как он чувствовал, всё ещё принадлежало ему по праву. Её тело. Её покорность. Хотя бы на одну ночь. Отомстить за то, что сделала с ним её мать. Заставить её почувствовать, что чувствует пленник.
Он наблюдал, как она гасит свет в зале, оставляя только дежурную лампу у входной двери. Видел, как она вышла на улицу, закрыла дверь кофейни на ключ и направилась к соседней двери, что вела в её крошечную комнатку. Достала ключ от этой двери и вставила его в замочную скважину. Прежде чем войти зевнула, потерла усталые глаза и только после этого, направилась вглубь помещения.
Это был нужный ему момент.
Он вышел из машины. Его движения были точными, выверенными, лишёнными всяких эмоций. Дверь на лестницу ведущую наверх в её хоромы была заперта, но у него была отмычка. Он легко открыл замок и шагнул внутрь.
Воздух в маленьком коридорчике и на лестнице ещё хранил её запах – сладковатый аромат ванили от выпечки и что-то неуловимое, только её. Его сердце бешено заколотилось. Он двигался бесшумно, как хищник, тихо поднялся по лестнице и приоткрыв дверь в её комнату.
Она стояла спиной к нему, снимая рабочую униформу. Через тонкую ткань майки он видел линии её лопаток, изгиб позвоночника. Она была так беззащитна. Так одинока и ничего не подозревала.
В его голове пронеслись сразу две мысли:
Первая: как я могу это сделать?
Вторая: я не могу не сделать этого.
Он сделал последний шаг вперёд. Пол скрипнул под его тяжестью.
Лана резко обернулась. Её глаза расширились от ужаса и непонимания, когда она увидела мужчину, заполнившего собой дверной проём. Её рот приоткрылся, чтобы закричать.
Но он был быстрее.
Его рука молниеносно закрыла ей рот, а другая обвила её талию, прижимая к себе с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Она запахла страхом. Чистым, животным страхом. И этот запах сводил его с ума.
– Тихо, – его голос прозвучал у неё в ухе низко и опасно. Не сопротивляйся. Это только ухудшит всё.
Он прижал смоченную жидкостью салфетку к её носу и рту. Она отчаянно дергалась несколько секунд, её глаза полные ужаса, постепенно закатились, тело обмякло у него на руках.
Лана проснулась в темноте, дезориентированная и напуганная. Её первым порывом было оглядеться, но что-то было не так. Она попыталась пошевелить руками, но они не подчинялись. Тонкая верёвка обвивала её запястья, туго стягивая их к изголовью кровати. Лежа на спине, она чувствовала, как холодное прикосновение ткани натирало кожу.
Её сердце забилось чаще. "Что происходит?" – пронеслось в голове. Попытки освободиться только ухудшили ситуацию: верёвки сжимались ещё сильнее, причиняя боль. В этот момент над ней нависла чья-то тень. Высокая, широкоплечая фигура была едва различима в полумраке комнаты. Лана замерла, её дыхание перехватило от ужаса.
"Это сон? Или очередной кошмар?" – мелькнула мысль. Но холодный голос, раздавшийся рядом, заставил её понять, что это реальность.
– Ты совершила ошибку, – произнёс мужчина, его рука внезапно закрыла ей рот, заглушая готовый вырваться крик.
Лана задрожала, узнавая его голос. Знакомый аромат дорогого одеколона ударил в нос, смешиваясь с металлическим запахом страха. Это был Макс. Но совсем не тот человек, которого она знала раньше. Перед ней был кто-то другой: жестокий, холодный, безжалостный.
Она попыталась вырваться, извиваясь всем телом, но его колени крепко прижимали её бёдра к кровати, лишая возможности двигаться. Каждая попытка высвободиться только усиливала его хватку. Её паника нарастала, пока она не почувствовала, как его свободная рука грубо ударила её по лицу. Боль пронзила щёку, но Лана не собиралась сдаваться.
"Как он посмел?" – пронеслось в её голове. Он никогда раньше не позволял себе такого. Это была игра? Или что-то большее?
Новая волна адреналина пронзила её тело. Она снова рванулась, пытаясь ударить его коленом в пах, но он словно предвидел каждое её движение. Его вес давил на неё, не оставляя ни миллиметра для манёвра. Её крики звучали глухо, приглушённые его ладонью, будто она была актрисой в фильме ужасов, где никто не придёт на помощь.
"Я не буду жертвой", – решила она про себя. Не здесь. Не сейчас. Не с ним.
Собрав последние силы, Лана продолжила борьбу, хотя верёвки всё больше впивались в её кожу. Боль не имела значения. Главное не позволить ему сломить её волю.
– Прекрати, – процедил он сквозь зубы, его голос звучал как угроза. – Или я заставлю тебя.
Лана попыталась что-то сказать, но её слова превратились в беспорядочный набор звуков. Его большой палец теперь сжимал её шею, лишая воздуха. Она задыхалась, её легкие горели, а перед глазами начали появляться чёрные пятна.
– Знаешь – прошептал он, его горячее дыхание обжигало её ухо. – Если бы ты была кем-то другим, я бы уже убил тебя.
Слёзы навернулись на глаза, но она сдержалась. Не сейчас. Никогда. Она не позволит ему увидеть свою слабость.
Его прикосновения становились всё более зловещими. Он провёл пальцем по её груди, затем ниже, к животу. Это не было игрой. Это даже не было желанием. Это было что-то тёмное, почти демоническое.
Макс замер, его лицо исказилось от ярости. Но в глубине его глаз Лана заметила что-то ещё похожее на боль. Смешанную с чем-то, что она не могла точно определить. Может быть, ревность? Или страх потерять контроль?
В этот момент она поняла одну важную вещь: В эту минуту Макс был не просто тираном. Он был человеком, который боялся. Боялся потерять то, что считал своим. И эта слабость делала его ещё более опасным.
Но Лана больше не собиралась быть пешкой в его игре.
Легкий стон сорвался с её губ, когда его горячий рот коснулся чувствительной кожи прямо под её ухом. Она слегка задержала дыхание, когда он провёл губами вверх и вниз по шее, глубоко вдыхая, в то время как хватка на запястьях ослабла, и он прижался бедрами к ней. Еще один всхлип вылетел из её рта, и Лана проклинает свои бурлящие гормоны. Она хочет оттолкнуть этого мужчину и отказать ему в том, чего он хочет, но она также жаждет притянуть его ближе и позволить делать разные грешные вещи с её телом, потому что оно - тело изнывает по его прикосновениям. Её промежность пульсирует от желания и дергается, когда он ещё сильнее притягивает её бёдра к себе.
– Как так получается, что я жажду того, что ненавижу больше всего? — шепчет он. – Как ты заставляешь меня хотеть тебя, когда я тебя презираю?
– Если ты найдешь ответ, пожалуйста, просвети меня, – прохрипела она, не открывая глаз.
– Открой глаза, Лана
Её имя соблазнительно слетает с его языка, делая забавные вещи с её сердцем и остальными внутренностями. Он целует её в подбородок, и она на грани самовозгорания. Она моргает, открывает глаза и смотрит на его красивое лицо. Он так близко, что у неё нет другого выбора. Конфликт вперемешку с болью бушует в его взгляде, и она полностью понимает эти чувства.
