Он вдруг остро осознал, что перешёл какую-то черту. После которой его автомобиль, его верный «Форестер», с которым он объездил половину края, который берёг как живую душу, уже никогда не будет прежним. И того трепета, что он испытывал к этой машине, больше не существовало. Была только необходимость. Была цель.
Въехав на территорию, он остановился напротив главного входа в здание. Обернулся к Ане, приказал оставаться в машине с профессором, схватил монтировку и вылез наружу.
Двери медцентра встретили его глухой, непроницаемой темнотой. Стекла поддались со второго удара — разлетелись мелкими осколками, которые зазвенели по плитке, как рассыпанные льдинки. Андрей просунул руку, нащупал внутреннюю ручку, распахнул дверь. Только после этого вернулся к машине, помог Ане вытащить Ивана Сергеевича. Профессор с трудом мог передвигаться из-за головокружения.
В холле их встретила мёртвая тишина, стерильная пустота и запах лекарств. Аня огляделась, и в её голосе, когда она заговорила, звучала та особенная, лихорадочная собранность, которая бывает у врачей в критические минуты:
— Найди, пожалуйста, резервное питание. Я пока доведу Ивана Сергеевича в отделение диагностики.
Андрей кивнул и рванул по коридору, лихорадочно соображая, где здесь могут быть генераторы. В голове мелькали обрывки знаний, почерпнутых бог знает откуда: в таких зданиях генераторы обычно стоят в подвалах или в отдельных технических помещениях. Он метался по этажу, открывал одну дверь за другой, пока наконец не наткнулся на массивную металлическую дверь с табличкой «Энергоцентр».
Внутри было темно, пахло маслом и металлом. Он нашарил выключатель — не работало. Достал телефон, включил фонарик. Генераторы стояли в ряд, огромные, промышленные, не чета тем бытовым, с которыми он имел дело ранее. Андрей почувствовал, как внутри нарастает отчаяние: он не знал, что с ними делать. Совсем.
Потом увидел щиток управления. Подошёл, провёл пальцем по кнопкам, тумблерам. Нашёл инструкцию в прозрачном кармашке на корпусе — прочитал, не понимая половины терминов, но ухватив главное: уровень топлива, ручной запуск, аварийное отключение.
Проверил бак. Топлива оказалось чуть меньше среднего. Странно. Гораздо больше, чем должно было остаться, если бы генераторы работали с момента исчезновения электричества. Он нахмурился: либо они остановились сами по какой-то причине, либо... их кто-то отключил. Сознательно. Андрей отогнал эту мысль — слишком странной она была.
Нажал зелёную кнопку запуска. Генераторы кашлянули, чихнули, заворчали — и замолкли. Андрей выругался сквозь зубы, перечитал инструкцию, проверил подачу топлива. Ещё раз нажал. Долгий, протяжный рёв, металлический лязг, и вдруг — ровный, мощный гул, от которого задрожал пол.
По всему зданию зажёгся аварийный свет. Тусклый, жёлтый, но живой.
Андрей вылетел из энергоцентра и рванул по указателям в сторону диагностического отделения. Сердце колотилось где-то в горле, ноги скользили по кафелю, но он бежал, не чувствуя ни усталости, ни боли.
В кабинете, куда он ворвался, стояла тишина, нарушаемая только ровным гулом аппаратуры. Иван Сергеевич лежал внутри огромного кольца томографа — белый, неподвижный, с закрытыми глазами. Аня, склонившись над пультом управления, судорожно нажимала кнопки, перебирала тумблеры, всматривалась в мигающие экраны. Её руки двигались быстро, но Андрей видел: она боится. Боится, что не справится. Боится, что уже поздно.
Он не стал мешать. Молча опустился на стул у стены и замер, наблюдая за её действиями. Сейчас его роль была только одна — ждать. И верить, что у них получится.
Спустя пять минут транспортировочный стол с пациентом начал медленное движение, выезжая из тоннеля томографа. Иван Сергеевич лежал неподвижно, бледный, с закрытыми глазами, и только редкое, поверхностное дыхание выдавало в нём живого человека.
Аня не отрываясь смотрела на монитор, где сменяли друг друга срезы лёгких — серые, размытые, с неестественными затемнениями. Её лицо становилось всё жёстче, и когда стол полностью остановился, она резко обернулась к Андрею.
— В отделение интенсивной терапии. Быстро. Он сам не дойдёт.
Андрей шагнул к каталке, взялся за изголовье. Вдвоём они покатили профессора по пустынным коридорам, мимо палат с распахнутыми дверями, мимо сестринских постов, где на столах ещё стояли забытые кем-то чашки. Тишина вокруг была такой плотной, что каждый стук колёс каталки о стыки плиток отдавался в голове, как удар.
В большой комнате было прохладно и стерильно. Аня жестом указала на койку у окна, и они переложили Ивана Сергеевича на свежую, пахнущую больницей простыню.
— Теперь всё, — сказала Аня, поправляя подушку. — Дальше я сама.
Она тут же принялась суетиться вокруг тумбочки, выдвигая ящики, перебирая инструменты, шприцы, ампулы. Андрей смотрел на её руки — уверенные, быстрые, но в каждом движении чувствовалась та особая, лихорадочная собранность, когда каждая секунда на счету.
— Может, я могу чем-то помочь? — осторожно спросил он.
— Спасибо, — Аня не обернулась, продолжая выкладывать на стерильную салфетку какие-то зажимы, катетеры, флаконы с надписями, которых Андрей не разбирал. — Я сама пока справлюсь. Если что — позову.
Андрей помолчал. Смотреть на то, как она колдует над профессором, было тяжело. Он чувствовал себя лишним, мешающим, но уйти не решался.
— Я тогда проветрюсь минут на десять, — сказал он наконец.
— Хорошо, — голос Ани прозвучал глухо, она уже склонилась над пациентом, проверяя капельницу. — Если будешь нужен — я вызову по рации.
Андрей кивнул, хотя она всё равно не видела, и вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с тихим, шипящим звуком доводчика, отрезав его от запаха лекарств, от напряжения, которое висело в палате, от этой странной, почти интимной борьбы за жизнь, которая теперь шла без него.
Выйдя из здания, он остановился на крыльце и поднял глаза на свой автомобиль.
«Форестер» стоял там, где его оставили, но выглядел так, будто его вытащили из самого пекла. Колёса были в кусках сгустков — серые, чёрные, сиреневые, они налипли на диски, забились в протектор, свисали с арок застывшими, перекрученными каплями, похожими на полимерную слизь. Это выглядело мерзко, неестественно, будто машина пыталась переварить что-то чужеродное, но не смогла. Решётка радиатора была погнута, капот исполосован глубокими царапинами — следы шлагбаума, который он просто таранил.
Андрей молча смотрел на своего «Форика», на верного спутника, который вывозил его из самых безнадёжных ситуаций, и чувствовал, как внутри поднимается какая-то глухая, бессмысленная тоска. Достал пачку, закурил. Затянулся судорожно, жадно, так, что закружилась голова.
Стоял так несколько секунд, глядя на искореженный капот, на эту сиреневую слизь, которая теперь была частью его машины, и думал о том, как быстро всё рушится. Не только мир вокруг. А ещё привычки, привязанности, вера в то, что есть вещи, которые не трогает хаос.
— Жизнь — боль, искусство — вечно, — сказал он вдруг, на одном выдохе, выпуская дым в серое небо. — А здесь просто больно и некрасиво.
И в этой фразе, сорвавшейся почти случайно, было всё: и горечь от потерянного, и усталость, и странное, запоздалое понимание, что покой теперь остался только в воспоминаниях.
Спустя несколько минут созерцания он подошёл к машине ближе — и тут же отшатнулся. От колёс тянуло странной, приторной смесью. Сладковатый запах ударил в нос, и в памяти вдруг всплыло воспоминание из уже прошлой жизни: Лена смывает лак с ногтей, комната наполняется этим резким, химическим ароматом, и она смеётся, морщась, — «не дыши, это отрава». А сквозь эту сладость пробивалось что-то ещё, едва уловимое, знакомое до оскомины. Андрей напряг память и вдруг понял: так пахнут литиевые батарейки, когда их закорачивает, — кислый, металлический привкус, от которого першит в горле.
Он не стал испытывать судьбу. Отошёл от машины, глубоко вдохнул свежий воздух, прогоняя из лёгких эту неестественную смесь.
Вернулся в здание. В холле, у стены, сиротливо мигал зелёным огоньком вендинговый автомат — последний признак жизни, не имеющей к ним никакого отношения. За мутноватым пластиком угадывались бутылки с водой, шоколадки, яркие пачки снеков. Андрей присмотрелся, прикидывая, как вскрыть эту железную тумбу, и тут же выругался сквозь зубы. Универсальный ключ, монтировка, которой он выбивал стёкла, — где он её оставил? В этой суете с генераторами, с поиском нужных кабинетов, с бесконечными коридорами — всё смешалось в памяти.
Он махнул рукой, решив не тратить время на поиски. Выскочил на улицу, открыл багажник «Форестера», нашёл отвертку с широким жалом и тяжёлый гаечный ключ.
Через пару минут он уже возвращался к Ане, сжимая в руках добычу: пару бутылок воды, плитки шоколада и несколько упаковок с печеньем.
В палате Аня всё ещё суетилась возле Ивана Сергеевича. Андрей не стал её отвлекать — молча положил добычу на соседнюю койку, прислонился плечом к стене и замер. Только теперь, в этой странной, выпавшей из времени тишине, он заметил то, чего раньше как будто не видел.
Она сильно осунулась. С момента их первой встречи прошло не больше недели, — а лицо её изменилось. Скулы заострились, под глазами залегли тени, в чертах проступила та особенная, хрупкая жёсткость, которая появляется у людей, когда сон и еда перестают быть чем-то само собой разумеющимся. Переживания, постоянное напряжение, эта бесконечная гонка за жизнью, за чужой, за своей — всё это сделало своё дело.
Андрей вдруг подумал, что и сам, наверное, выглядит сейчас совсем не так, как в тот последний день нормальной жизни. В день, когда мир был обычным и понятным. Он попытался представить себя прежнего, но память услужливо подсунула только обрывки: утренний кофе, разговор с Леной, Кирилл с конструктором. А лицо не складывалось. Будто там, в прошлом, жил кто-то другой.
Мысли ушли так глубоко, что он не сразу услышал голос.
— Андрей.
Он вздрогнул, поднял голову. Аня смотрела на него, и в её взгляде было что-то непривычно мягкое, почти смущённое.
— Спасибо тебе, — повторила она. — За то, что помог. И… — она запнулась, будто собираясь с духом, — за то, что ты рядом.
Андрей не нашёлся с ответом. Стоял, опершись на стену, и смотрел на неё, чувствуя, как внутри поднимается странное, давно забытое стеснение. Он не знал, куда деть руки, что сказать, куда спрятать взгляд. Всё это было так непохоже на привычную суету перестрелок, тревожных раций, на бесконечные вопросы без ответов.
Аня заметила его смущение. Уголки её губ дрогнули в усталой, едва заметной улыбке, и она отвернулась, снова склоняясь над профессором. Но в этом коротком, молчаливом движении было что-то такое, отчего в груди у Андрея потеплело. И он вдруг понял, что, кажется, давно не чувствовал себя просто человеком. Не солдатом, не защитником, не тем, кто должен принимать решения. А просто человеком, рядом с которым есть кто-то, кому он нужен. Не для дела. А так.
— Как он? — тихо спросил Андрей, кивая в сторону профессора.
Аня поправила капельницу, проверяя, ровно ли идёт раствор, и только после этого ответила. Голос её звучал глухо, без привычной уверенности.
— Пока рано ставить прогнозы. Я сделала всё, что могла. Всё, на что хватило знаний.
Она замолчала. Несколько секунд смотрела на Ивана Сергеевича, на его бледное, почти прозрачное лицо, на редкое, поверхностное дыхание. Потом добавила, и в голосе её проступила та особая, сдерживаемая тревога, которая бывает у врачей, когда они понимают, что их сил может не хватить:
— У него тяжёлый отёк лёгких. И есть симптомы отравления. Но я не знаю, чем именно он отравился. Я даже не могу предположить, что это за вещество.
Андрей перевёл взгляд с профессора на Аню, потом на окно, за которым угадывались серые корпуса университета, и задал вопрос, который повис в воздухе, не требуя ответа:
— Какого хрена он полез в этот туман?
Он спросил это не у неё. Вопрос был — в пустоту, в тишину, которая сгустилась в палате, в этот новый мир, который не давал ответов. Только вопросы. Бесконечные, один страшнее другого.
Андрей всё ещё стоял у стены, обдумывая ситуацию, когда Аня мягко, но твёрдо сказала:
— Ты, наверное, езжай домой. Я тут побуду с ним.
— Вместе поедем, — отрезал он, даже не думая.
— Мы не скоро поедем, — она кивнула на профессора, чьё дыхание с хрипом проходило сквозь кислородную маску. — Как минимум несколько дней я буду здесь. Так что езжай.
Андрей нахмурился, лихорадочно перебирая в голове всё, что нужно ещё успеть сделать в ближайшие дни. Сегодня он обещал связаться с Людмилой. Они ждали её ответа, и если она согласится переезжать, нужно будет встретить её, помочь собраться, устроить в посёлке. Степану Валерьевичу требовались перевязки, наблюдение, а может, и что?то серьёзнее — Аня могла оценить лучше. Соня ждала Аню дома, и если они не вернутся сегодня, она будет переживать. А может, и не только Соня.
Мысли путались, наслаивались одна на другую. Он мог бы связаться с теми, кто остался дома, по рации, но расстояние было слишком большим. Отсюда, с Русского острова, даже до Людмилы сигнал не дойдёт, не то что до Де-Фриза. А это значило, что Валерьевич и остальные не знают, где они. Не знают, что с профессором. И если они не вернутся сегодня, начнут волноваться. А может, даже предпримут попытку их искать.
С другой стороны, оставить Аню здесь, в пустом здании, с тяжелобольным, без связи, без подстраховки — это было немыслимо. В больнице могло случиться что угодно.
Аня заметила, как он застыл: она предположила, что его сейчас раздирает трудный выбор между двумя невозможными решениями.
— Всё будет хорошо, — сказала она мягко. — Ребят нужно предупредить, что мы здесь, и…
Она не договорила. Замерла, повернув голову к двери. Андрей тоже напрягся, вслушиваясь.
— Ты слышал? — прошептала она.
Сначала ничего. Только гул генераторов где-то в недрах здания да редкое шипение кислородного баллона. А потом — едва уловимый, далёкий шорох. Бумага. Шаги. Или не шаги? Что-то скреблось, шуршало, перемещалось там, в глубине коридоров.
Андрей медленно, стараясь не шуметь, вышел в коридор. Всё тело напряглось, кровь закипела от резкого выброса адреналина. Он судорожно вытащил пистолет, дослал патрон в патронник. Звук показался оглушительным в мёртвой тишине коридора.
Он двинулся вперёд, прижимаясь к стене, стараясь ступать бесшумно. Коридор тянулся бесконечно, двери палат по обе стороны смотрели на него тёмными провалами. Шорох становился отчётливее. Бумага. Шелест одежды. Шаркающие шаги. Всё это доносилось из холла.
Андрей замер за углом, прижался спиной к стене, перевёл дыхание. Высунулся.
В холле, у стойки администратора, спиной к нему, стоял человек. Низкий, сутулый, в какой-то серой, бесформенной одежде. Он возился с чем-то, склонившись над стойкой, и тихий, шуршащий звук доносился именно оттуда.
Андрей медленно поднял пистолет, целясь в спину. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен во всём здании.
Незнакомец резко обернулся. В руках у него были какие-то бумаги, но, увидев Андрея и пистолет, нацеленный ему в грудь, он замер. Секунда — и белые листы веером разлетелись по полу, а сам он судорожно вскинул руки вверх, заговорив быстро, с сильным, неразборчивым акцентом, испуганно, будто боялся, что его не успеют дослушать:
Въехав на территорию, он остановился напротив главного входа в здание. Обернулся к Ане, приказал оставаться в машине с профессором, схватил монтировку и вылез наружу.
Двери медцентра встретили его глухой, непроницаемой темнотой. Стекла поддались со второго удара — разлетелись мелкими осколками, которые зазвенели по плитке, как рассыпанные льдинки. Андрей просунул руку, нащупал внутреннюю ручку, распахнул дверь. Только после этого вернулся к машине, помог Ане вытащить Ивана Сергеевича. Профессор с трудом мог передвигаться из-за головокружения.
В холле их встретила мёртвая тишина, стерильная пустота и запах лекарств. Аня огляделась, и в её голосе, когда она заговорила, звучала та особенная, лихорадочная собранность, которая бывает у врачей в критические минуты:
— Найди, пожалуйста, резервное питание. Я пока доведу Ивана Сергеевича в отделение диагностики.
Андрей кивнул и рванул по коридору, лихорадочно соображая, где здесь могут быть генераторы. В голове мелькали обрывки знаний, почерпнутых бог знает откуда: в таких зданиях генераторы обычно стоят в подвалах или в отдельных технических помещениях. Он метался по этажу, открывал одну дверь за другой, пока наконец не наткнулся на массивную металлическую дверь с табличкой «Энергоцентр».
Внутри было темно, пахло маслом и металлом. Он нашарил выключатель — не работало. Достал телефон, включил фонарик. Генераторы стояли в ряд, огромные, промышленные, не чета тем бытовым, с которыми он имел дело ранее. Андрей почувствовал, как внутри нарастает отчаяние: он не знал, что с ними делать. Совсем.
Потом увидел щиток управления. Подошёл, провёл пальцем по кнопкам, тумблерам. Нашёл инструкцию в прозрачном кармашке на корпусе — прочитал, не понимая половины терминов, но ухватив главное: уровень топлива, ручной запуск, аварийное отключение.
Проверил бак. Топлива оказалось чуть меньше среднего. Странно. Гораздо больше, чем должно было остаться, если бы генераторы работали с момента исчезновения электричества. Он нахмурился: либо они остановились сами по какой-то причине, либо... их кто-то отключил. Сознательно. Андрей отогнал эту мысль — слишком странной она была.
Нажал зелёную кнопку запуска. Генераторы кашлянули, чихнули, заворчали — и замолкли. Андрей выругался сквозь зубы, перечитал инструкцию, проверил подачу топлива. Ещё раз нажал. Долгий, протяжный рёв, металлический лязг, и вдруг — ровный, мощный гул, от которого задрожал пол.
По всему зданию зажёгся аварийный свет. Тусклый, жёлтый, но живой.
Андрей вылетел из энергоцентра и рванул по указателям в сторону диагностического отделения. Сердце колотилось где-то в горле, ноги скользили по кафелю, но он бежал, не чувствуя ни усталости, ни боли.
В кабинете, куда он ворвался, стояла тишина, нарушаемая только ровным гулом аппаратуры. Иван Сергеевич лежал внутри огромного кольца томографа — белый, неподвижный, с закрытыми глазами. Аня, склонившись над пультом управления, судорожно нажимала кнопки, перебирала тумблеры, всматривалась в мигающие экраны. Её руки двигались быстро, но Андрей видел: она боится. Боится, что не справится. Боится, что уже поздно.
Он не стал мешать. Молча опустился на стул у стены и замер, наблюдая за её действиями. Сейчас его роль была только одна — ждать. И верить, что у них получится.
Спустя пять минут транспортировочный стол с пациентом начал медленное движение, выезжая из тоннеля томографа. Иван Сергеевич лежал неподвижно, бледный, с закрытыми глазами, и только редкое, поверхностное дыхание выдавало в нём живого человека.
Аня не отрываясь смотрела на монитор, где сменяли друг друга срезы лёгких — серые, размытые, с неестественными затемнениями. Её лицо становилось всё жёстче, и когда стол полностью остановился, она резко обернулась к Андрею.
— В отделение интенсивной терапии. Быстро. Он сам не дойдёт.
Андрей шагнул к каталке, взялся за изголовье. Вдвоём они покатили профессора по пустынным коридорам, мимо палат с распахнутыми дверями, мимо сестринских постов, где на столах ещё стояли забытые кем-то чашки. Тишина вокруг была такой плотной, что каждый стук колёс каталки о стыки плиток отдавался в голове, как удар.
В большой комнате было прохладно и стерильно. Аня жестом указала на койку у окна, и они переложили Ивана Сергеевича на свежую, пахнущую больницей простыню.
— Теперь всё, — сказала Аня, поправляя подушку. — Дальше я сама.
Она тут же принялась суетиться вокруг тумбочки, выдвигая ящики, перебирая инструменты, шприцы, ампулы. Андрей смотрел на её руки — уверенные, быстрые, но в каждом движении чувствовалась та особая, лихорадочная собранность, когда каждая секунда на счету.
— Может, я могу чем-то помочь? — осторожно спросил он.
— Спасибо, — Аня не обернулась, продолжая выкладывать на стерильную салфетку какие-то зажимы, катетеры, флаконы с надписями, которых Андрей не разбирал. — Я сама пока справлюсь. Если что — позову.
Андрей помолчал. Смотреть на то, как она колдует над профессором, было тяжело. Он чувствовал себя лишним, мешающим, но уйти не решался.
— Я тогда проветрюсь минут на десять, — сказал он наконец.
— Хорошо, — голос Ани прозвучал глухо, она уже склонилась над пациентом, проверяя капельницу. — Если будешь нужен — я вызову по рации.
Андрей кивнул, хотя она всё равно не видела, и вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с тихим, шипящим звуком доводчика, отрезав его от запаха лекарств, от напряжения, которое висело в палате, от этой странной, почти интимной борьбы за жизнь, которая теперь шла без него.
Выйдя из здания, он остановился на крыльце и поднял глаза на свой автомобиль.
«Форестер» стоял там, где его оставили, но выглядел так, будто его вытащили из самого пекла. Колёса были в кусках сгустков — серые, чёрные, сиреневые, они налипли на диски, забились в протектор, свисали с арок застывшими, перекрученными каплями, похожими на полимерную слизь. Это выглядело мерзко, неестественно, будто машина пыталась переварить что-то чужеродное, но не смогла. Решётка радиатора была погнута, капот исполосован глубокими царапинами — следы шлагбаума, который он просто таранил.
Андрей молча смотрел на своего «Форика», на верного спутника, который вывозил его из самых безнадёжных ситуаций, и чувствовал, как внутри поднимается какая-то глухая, бессмысленная тоска. Достал пачку, закурил. Затянулся судорожно, жадно, так, что закружилась голова.
Стоял так несколько секунд, глядя на искореженный капот, на эту сиреневую слизь, которая теперь была частью его машины, и думал о том, как быстро всё рушится. Не только мир вокруг. А ещё привычки, привязанности, вера в то, что есть вещи, которые не трогает хаос.
— Жизнь — боль, искусство — вечно, — сказал он вдруг, на одном выдохе, выпуская дым в серое небо. — А здесь просто больно и некрасиво.
И в этой фразе, сорвавшейся почти случайно, было всё: и горечь от потерянного, и усталость, и странное, запоздалое понимание, что покой теперь остался только в воспоминаниях.
Спустя несколько минут созерцания он подошёл к машине ближе — и тут же отшатнулся. От колёс тянуло странной, приторной смесью. Сладковатый запах ударил в нос, и в памяти вдруг всплыло воспоминание из уже прошлой жизни: Лена смывает лак с ногтей, комната наполняется этим резким, химическим ароматом, и она смеётся, морщась, — «не дыши, это отрава». А сквозь эту сладость пробивалось что-то ещё, едва уловимое, знакомое до оскомины. Андрей напряг память и вдруг понял: так пахнут литиевые батарейки, когда их закорачивает, — кислый, металлический привкус, от которого першит в горле.
Он не стал испытывать судьбу. Отошёл от машины, глубоко вдохнул свежий воздух, прогоняя из лёгких эту неестественную смесь.
Вернулся в здание. В холле, у стены, сиротливо мигал зелёным огоньком вендинговый автомат — последний признак жизни, не имеющей к ним никакого отношения. За мутноватым пластиком угадывались бутылки с водой, шоколадки, яркие пачки снеков. Андрей присмотрелся, прикидывая, как вскрыть эту железную тумбу, и тут же выругался сквозь зубы. Универсальный ключ, монтировка, которой он выбивал стёкла, — где он её оставил? В этой суете с генераторами, с поиском нужных кабинетов, с бесконечными коридорами — всё смешалось в памяти.
Он махнул рукой, решив не тратить время на поиски. Выскочил на улицу, открыл багажник «Форестера», нашёл отвертку с широким жалом и тяжёлый гаечный ключ.
Через пару минут он уже возвращался к Ане, сжимая в руках добычу: пару бутылок воды, плитки шоколада и несколько упаковок с печеньем.
В палате Аня всё ещё суетилась возле Ивана Сергеевича. Андрей не стал её отвлекать — молча положил добычу на соседнюю койку, прислонился плечом к стене и замер. Только теперь, в этой странной, выпавшей из времени тишине, он заметил то, чего раньше как будто не видел.
Она сильно осунулась. С момента их первой встречи прошло не больше недели, — а лицо её изменилось. Скулы заострились, под глазами залегли тени, в чертах проступила та особенная, хрупкая жёсткость, которая появляется у людей, когда сон и еда перестают быть чем-то само собой разумеющимся. Переживания, постоянное напряжение, эта бесконечная гонка за жизнью, за чужой, за своей — всё это сделало своё дело.
Андрей вдруг подумал, что и сам, наверное, выглядит сейчас совсем не так, как в тот последний день нормальной жизни. В день, когда мир был обычным и понятным. Он попытался представить себя прежнего, но память услужливо подсунула только обрывки: утренний кофе, разговор с Леной, Кирилл с конструктором. А лицо не складывалось. Будто там, в прошлом, жил кто-то другой.
Мысли ушли так глубоко, что он не сразу услышал голос.
— Андрей.
Он вздрогнул, поднял голову. Аня смотрела на него, и в её взгляде было что-то непривычно мягкое, почти смущённое.
— Спасибо тебе, — повторила она. — За то, что помог. И… — она запнулась, будто собираясь с духом, — за то, что ты рядом.
Андрей не нашёлся с ответом. Стоял, опершись на стену, и смотрел на неё, чувствуя, как внутри поднимается странное, давно забытое стеснение. Он не знал, куда деть руки, что сказать, куда спрятать взгляд. Всё это было так непохоже на привычную суету перестрелок, тревожных раций, на бесконечные вопросы без ответов.
Аня заметила его смущение. Уголки её губ дрогнули в усталой, едва заметной улыбке, и она отвернулась, снова склоняясь над профессором. Но в этом коротком, молчаливом движении было что-то такое, отчего в груди у Андрея потеплело. И он вдруг понял, что, кажется, давно не чувствовал себя просто человеком. Не солдатом, не защитником, не тем, кто должен принимать решения. А просто человеком, рядом с которым есть кто-то, кому он нужен. Не для дела. А так.
— Как он? — тихо спросил Андрей, кивая в сторону профессора.
Аня поправила капельницу, проверяя, ровно ли идёт раствор, и только после этого ответила. Голос её звучал глухо, без привычной уверенности.
— Пока рано ставить прогнозы. Я сделала всё, что могла. Всё, на что хватило знаний.
Она замолчала. Несколько секунд смотрела на Ивана Сергеевича, на его бледное, почти прозрачное лицо, на редкое, поверхностное дыхание. Потом добавила, и в голосе её проступила та особая, сдерживаемая тревога, которая бывает у врачей, когда они понимают, что их сил может не хватить:
— У него тяжёлый отёк лёгких. И есть симптомы отравления. Но я не знаю, чем именно он отравился. Я даже не могу предположить, что это за вещество.
Андрей перевёл взгляд с профессора на Аню, потом на окно, за которым угадывались серые корпуса университета, и задал вопрос, который повис в воздухе, не требуя ответа:
— Какого хрена он полез в этот туман?
Он спросил это не у неё. Вопрос был — в пустоту, в тишину, которая сгустилась в палате, в этот новый мир, который не давал ответов. Только вопросы. Бесконечные, один страшнее другого.
Андрей всё ещё стоял у стены, обдумывая ситуацию, когда Аня мягко, но твёрдо сказала:
— Ты, наверное, езжай домой. Я тут побуду с ним.
— Вместе поедем, — отрезал он, даже не думая.
— Мы не скоро поедем, — она кивнула на профессора, чьё дыхание с хрипом проходило сквозь кислородную маску. — Как минимум несколько дней я буду здесь. Так что езжай.
Андрей нахмурился, лихорадочно перебирая в голове всё, что нужно ещё успеть сделать в ближайшие дни. Сегодня он обещал связаться с Людмилой. Они ждали её ответа, и если она согласится переезжать, нужно будет встретить её, помочь собраться, устроить в посёлке. Степану Валерьевичу требовались перевязки, наблюдение, а может, и что?то серьёзнее — Аня могла оценить лучше. Соня ждала Аню дома, и если они не вернутся сегодня, она будет переживать. А может, и не только Соня.
Мысли путались, наслаивались одна на другую. Он мог бы связаться с теми, кто остался дома, по рации, но расстояние было слишком большим. Отсюда, с Русского острова, даже до Людмилы сигнал не дойдёт, не то что до Де-Фриза. А это значило, что Валерьевич и остальные не знают, где они. Не знают, что с профессором. И если они не вернутся сегодня, начнут волноваться. А может, даже предпримут попытку их искать.
С другой стороны, оставить Аню здесь, в пустом здании, с тяжелобольным, без связи, без подстраховки — это было немыслимо. В больнице могло случиться что угодно.
Аня заметила, как он застыл: она предположила, что его сейчас раздирает трудный выбор между двумя невозможными решениями.
— Всё будет хорошо, — сказала она мягко. — Ребят нужно предупредить, что мы здесь, и…
Она не договорила. Замерла, повернув голову к двери. Андрей тоже напрягся, вслушиваясь.
— Ты слышал? — прошептала она.
Сначала ничего. Только гул генераторов где-то в недрах здания да редкое шипение кислородного баллона. А потом — едва уловимый, далёкий шорох. Бумага. Шаги. Или не шаги? Что-то скреблось, шуршало, перемещалось там, в глубине коридоров.
Андрей медленно, стараясь не шуметь, вышел в коридор. Всё тело напряглось, кровь закипела от резкого выброса адреналина. Он судорожно вытащил пистолет, дослал патрон в патронник. Звук показался оглушительным в мёртвой тишине коридора.
Он двинулся вперёд, прижимаясь к стене, стараясь ступать бесшумно. Коридор тянулся бесконечно, двери палат по обе стороны смотрели на него тёмными провалами. Шорох становился отчётливее. Бумага. Шелест одежды. Шаркающие шаги. Всё это доносилось из холла.
Андрей замер за углом, прижался спиной к стене, перевёл дыхание. Высунулся.
В холле, у стойки администратора, спиной к нему, стоял человек. Низкий, сутулый, в какой-то серой, бесформенной одежде. Он возился с чем-то, склонившись над стойкой, и тихий, шуршащий звук доносился именно оттуда.
Андрей медленно поднял пистолет, целясь в спину. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен во всём здании.
Глава 27
Незнакомец резко обернулся. В руках у него были какие-то бумаги, но, увидев Андрея и пистолет, нацеленный ему в грудь, он замер. Секунда — и белые листы веером разлетелись по полу, а сам он судорожно вскинул руки вверх, заговорив быстро, с сильным, неразборчивым акцентом, испуганно, будто боялся, что его не успеют дослушать:
