— Я пойду соберу вещи, — Андрей кивнул в сторону подъезда. — Минут 10–15 подождите.
— Давай ключи от машины, мы пока с Аней заправим твой «форик», чтобы не тратить время.
Андрей достал ключи из кармана и бросил их Антону. Тот поймал их на лету, коротко кивнул и принялся вытаскивать канистры из своего внедорожника.
Андрей поднимался по лестнице на свой этаж. Его шаги отдавались эхом в каменном мешке лестничной клетки, и каждый звук казался предательски громким.
Тем временем Антон и Аня приступили к заправке. Ритмичное журчание бензина, наполняющего бак, нарушало мёртвую тишину двора, звуча почти кощунственно громко. Аня помогала как могла: её тонкие, но уверенные пальцы крепко держали воронку, а взгляд непрестанно скользил по тёмным подъездам и окнам.
Внезапно её внимание привлекло движение в кустах у самого подъезда. Что-то тёмное мелькнуло среди листвы. Она замерла, сердце ёкнуло.
— Антон, — тихо позвала она, не сводя глаз с кустов.
Тот мгновенно насторожился, повернув голову туда, куда смотрела Аня. Из густой зелени сирени появилась сначала осторожная усатая морда, а затем и всё тело — крупный рыжий кот с белыми «носочками» на лапах. Он вышел на асфальт, неспешно потянулся, выгнув спину дугой, и уселся, свернув хвост бубликом. Его жёлтые, чуть раскосые глаза с абсолютным безразличием наблюдали за странным ритуалом двуногих.
Уголки губ Ани дрогнули, на её лице на миг мелькнуло выражение, в котором смешались удивление и нежность.
— Кот, — прошептала она, и в её голосе прозвучало облегчение. В этом новом, пугающе пустом мире, где исчезли люди, животные казались последней нитью, связывающей с прежней, понятной реальностью.
— А, это ты, хвостатый, — фыркнул Антон, возвращаясь к работе, но его взгляд на кота был почти дружеским. — Дождался, значит. Сиди смотри, только не вздумай мешать.
Кот, будто поняв, мотнул головой и принялся вылизывать лапу, демонстративно игнорируя их. И в этой сцене была такая важная крупица нормальности.
Андрей поднялся на свой этаж и замер напротив двери, словно перед ним была невидимая стена. Рука с ключом дрожала. Воздух в подъезде казался густым и спёртым.
Ключ с лязгом вошёл в замочную скважину. Поворот — слишком громкий щелчок. Он потянул дверь и переступил порог.
И тут его накрыло. Густой, удушающий ливень воспоминаний, запахов и тишины, которая кричала о том, что их больше нет. Запах её духов, смешанный с ароматом вчерашнего ужина. Слёзы хлынули мгновенно, горячие и беззвучные. Он не рыдал, просто стоял, прислонившись к стене, и позволил им течь, смывая тонкий слой шока, под которым клокотала невыносимая, первобытная боль. Он закрыл глаза, но под веками видел их — Лену, смеющуюся на кухне, Кирилла, бегущего по коридору с криком «Пап!».
«Нет. Нет, нельзя сейчас. Нельзя», — повторял он про себя, пытаясь взять себя в руки. Он с силой протёр глаза кулаками, оставив на коже влажные, солёные полосы.
— Десять минут, — хрипло сказал он вслух пустой квартире. — Только десять минут.
Он двигался по квартире словно тень, подавляя новую волну боли, которая поднималась с каждым знакомым предметом. Из шкафа в коридоре бросил в рюкзак футболки, пару прочных штанов. Рука сама потянулась к шкафу Лены, но он резко одёрнул её. «Нет. Только своё. Иначе не выйду отсюда».
В комнате сына на ковре валялась маленькая, ярко-красная деталька от конструктора — какой-то прямоугольник. Он поднял её. Пластик был прохладным и гладким. Он сжал деталь в кулаке так, что её грани впились в ладонь, и сунул в карман. Не реликвия, нет. Амулет. Напоминание, ради чего нужно держаться.
На комоде в гостиной стояла фоторамка. Пляж, прошлое лето. Все трое, загорелые, смеющиеся, с мокрыми от моря волосами. Лена прижималась к нему щекой, Кирилл корчил рожу в объектив. Он вынул фотографию из рамки, аккуратно спрятал в одном из карманов рюкзака.
Последней остановкой снова была их спальня. Откинул край одеяла, и в складках белой простыни что-то холодно блеснуло. Её обручальное кольцо. Она никогда его не снимала. Никогда.
Он поднял кольцо. Металл не был холодным. Он хранил смутное, обманчивое тепло — то ли остаточное от её руки, то ли от его собственного бешеного пульса. Он не стал рассматривать его. Просто сомкнул ладонь, вжав гладкое золото так крепко, что его очертание отпечаталось на коже. Это не был сувенир. Это была печать. Клеймо утраты, отмеченное на его руке, которая теперь будет сжимать рукоять инструмента, руль, оружие.
Затем, медленно и осторожно, словно совершая тайный обряд, опустил кольцо в самый глубокий карман своих походных штанов.
Он встряхнул кистью, как бы стряхивая остатки слабости, и потянул за лямку рюкзака.
Взгляд его упал на разбитое окно в гостиной. Вчера, в приступе ярости и отчаяния, он швырнул в него вазу. Теперь зияющий проём смотрел на город острыми, кривыми зубами стекла. Сквозь него в комнату врывался уже не только свет, но и тишина — густая, звенящая, давящая.
Он не мог оставить его таким. Это была брешь. Не только для холода, но и для того чувства беспомощности, которое могло ворваться следом.
Он нашёл в тумбочке коридора рулон широкого скотча. Звук, с которым отрывалась полоса — резкий, рвущий, оглушительно громкий в абсолютной тишине квартиры, — казался кощунственным. Каждое «трррах!» било по нервам, словно он насиловал тишину этого места. Но он методично, полосу за полосой, крест-накрест, заклеивал разбитое им же самим окно. Он не пытался сделать аккуратно. Грубые, неровные полосы серебристой ленты натягивались на рану стекла, запечатывая пустоту внутри и снаружи. Это был не ремонт. Это был ритуал консервации. Консервации боли, воспоминаний, всей его прошлой жизни. Заклеить, чтобы не дуло. Чтобы больше не смотреть туда, где осталось всё, что имело значение. Последний резкий отрыв скотча прозвучал как точка.
Он отступил на шаг. Вместо вида на город теперь было матовое пятно. В нём смутно угадывалось его собственное искажённое отражение — одинокое, с рюкзаком за плечами. Он кивнул этому призраку в стекле. Всё. Пора уходить.
Рюкзак был собран. Время вышло. Он больше не смотрел по сторонам. Развернулся и вышел, закрыв дверь. Вышел из квартиры, на этот раз навсегда. Щелчок замка прозвучал как приговор. Но в кармане у него лежала деталька конструктора, кольцо и фотография. Теперь он мог идти дальше.
Когда Андрей вышел из подъезда, его встретила картина, столь невероятная в новом мире, что на мгновение он замер, забыв дышать.
На асфальте, посреди мёртвого двора, сидела на корточках Аня. Она нежно, почти медитативно гладила рыжего кота с белыми лапами. Кот, мурлыча так громко, что звук был слышен за несколько шагов, с достоинством жевал протянутый ему кусок колбасы.
Рядом, прислонившись к капоту своего внедорожника, стоял Антон. Сигарета дымилась у него в пальцах, а на лице — не ухмылка и не гримаса усталости, а самая настоящая, спокойная улыбка. Он смотрел на кота и Аню, и в этом взгляде не было ничего, кроме простого умиротворения.
Этот кусочек жизни — почти домашний, почти нормальный — врезался в Андрея с такой силой, что у него перехватило горло. Это была не сцена из прошлого. Это была сцена из возможного будущего. Хрупкого, но живого. Он сделал шаг вперёд, и гравий хрустнул под ногой.
Аня подняла на него глаза, и её лицо тоже озарила лёгкая, неуверенная улыбка.
— Он вернулся, — просто сказала она, почесав кота за ухом.
— И колбасу выпросил, хитрец, — добавил Антон, делая последнюю затяжку и бросая окурок. — Ну что, капитан, груз приняли? Можем выдвигаться?
Андрей кивнул, с трудом находя слова. Он сжал в кармане руку, чувствуя под пальцами след от кольца, но боль уже была другой. Не разрывающей, а... напоминающей.
— Да, — сказал он наконец, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Всё принял. Выдвигаемся.
— Ребята, можно я возьму с собой кота? — Аня умоляюще посмотрела на Андрея и Антона, не прекращая гладить рыжего мурлыку. Тот, будто поняв суть вопроса, прекратил жевать и уставился на мужчин своими жёлтыми, неумолимо-спокойными глазами.
Андрей и Антон переглянулись. В этом новом мире эта маленькая просьба о милосердии была, пожалуй, самым человеческим поступком, на который они ещё были способны. Они почти синхронно кивнули.
— Ладно, команда пополняется, — с усмешкой сказал Антон. — Только смотри, чтобы этот хвостатый не стал тут главным по пайкам.
— Спасибо! — лицо Ани озарила настоящая, детская радость. Она бережно подняла кота, который, к всеобщему удивлению, не оказал сопротивления, а лишь устроился поудобнее на её руках.
— Езжай впереди, показывай дорогу, — сказал Антон Андрею, с грохотом закрывая багажник своего внедорожника. — Мы за тобой. Только не гони, а то наш новый пассажир, — он кивнул на кота, — к укачиванию может быть не готов.
Андрей сел в свой уже заправленный Subaru, посмотрел в зеркало заднего вида на машину Антона, в окне которой мелькнуло рыжее пятно, и впервые за долгое время почувствовал не тяжесть, а странную, почти неуместную лёгкость. Они выезжали из города не просто как беглецы. Они везли с собой крошечный осколок жизни.
На выезде из района «Заря» в сторону пригорода Андрей неожиданно свернул на пустую парковку торгового центра. Антон с Аней, следовавшие за ним, припарковались рядом и уже потянулись к дверям, но замерли, заметив, что Андрей не спешит выходить.
Он сидел за рулём, задумчиво уставившись в сторону главного входа. Массивные стеклянные двери были разбиты — не просто треснуты, а выбиты, будто их взломали тараном. Рядом, на асфальте, валялись мятые картонные коробки, пустые упаковки от бытовой техники и какая-то тёмная тряпка, напоминающая куртку.
Андрей медленно вышел из машины и жестом показал Антону присоединиться к нему.
— Смотри, — тихо сказал Андрей, указывая подбородком на разбитые двери.
— Проверим? — спросил Антон, и в его голосе не было ни страха, ни бравады — лишь простая, деловая готовность.
Андрей кивнул, уже доставая из-под сиденья тяжёлый монтировочный ключ. Он коротким жестом показал Ане остаться в машине с котом и пригнуться.
Аня, прислушиваясь, прижала к себе кота.
— Вы думаете, там кто-то есть?
— Или был, — мрачно добавил Антон, его взгляд тоже стал осторожным, сканирующим тёмные проёмы магазинов за стеклом.
— Только разведка, — тихо бросил Андрей. — Заходим, смотрим, слушаем. Никаких геройств. Если что-то не так — сразу отходим к машинам. Понятно?
— Понятно, — так же тихо ответил Антон, хватая из своего багажника увесистую кувалду, которая до катастрофы использовалась для выправления рычагов подвески.
Они двинулись к разбитым дверям, ступая почти бесшумно, держась на расстоянии друг от друга, чтобы не стать лёгкой мишенью. Воздух вокруг казался густым и враждебным. Разбитое стекло хрустело под ногами. Запах пыли, сырости и чего-то кислого, возможно, испорченной еды, ударил в нос.
Андрей замер у самого входа, прислушиваясь. Из темноты торгового центра не доносилось ни звука. Только их собственное дыхание и отдалённый шум ветра за спиной.
Он кивнул Антону, и они, плечом к плечу, переступили через порог, исчезнув в чёрном зеве торгового центра.
Первый этаж встретил их картиной бессмысленного разрушения. Витрины, где ещё пару дней назад красовались цветы, смартфоны, хрустальные вазы и прочие мелочи для подарков, были не просто разбиты. Их уничтожили с особым, почти ритуальным усердием. Осколки стекла покрывали пол густым, хрустящим ковром. Горшки с орхидеями опрокинуты, земля размазана по полу. Пластиковые коробки от телефонов раздавлены тяжёлыми ботинками, экраны превращены в мелкую крошку. Здесь не рылись в поисках ценностей — здесь просто крушили, ломали, топтали, вымещая слепую, неконтролируемую ярость на беззащитных предметах.
Андрей и Антон переглянулись. В глазах Антона читалось то же самое, что и у него: это была работа не мародёра, а человека на грани срыва. Или нескольких таких людей.
Они двинулись дальше, стараясь не наступать на осколки, но это было невозможно. Каждый хруст под подошвой отдавался в звенящей тишине зала громче выстрела. Они шли сквозь последствия чьего-то личного апокалипсиса, случившегося уже после всеобщего.
Андрей указал на неподвижный эскалатор, уводящий вниз, в полумрак минус первого этажа. Именно там находился продуктовый гипермаркет.
Они подошли к верху эскалатора. Ступени застыли навеки, превратившись в металлическую лестницу. Оттуда тянуло холодом и спиртовым запахом.
— Тише воды, ниже травы, — пробормотал Антон, делая первый шаг на застывшие металлические ступени.
Они начали спускаться, каждый звук их шагов гулко отражался от стен. Этот спуск внезапно ощущался как метафора чего-то большего — спуска в чрево нового, тёмного и голодного мира.
Свет в торговом зале супермаркета был приглушённым, будто кто-то оставил работать лишь аварийные лампы или часть люминесцентных линий. В полумраке гигантский зал казался ещё более огромным и пугающим.
Запах стал отчётливее и сложнее. К сырости и тлению продуктов примешивался резкий, едкий дух спирта — не медицинского, а дешёвого алкоголя, будто кто-то разбил несколько бутылок.
Картина на полках подтверждала худшие предположения. Здесь царил не просто беспорядок, а настоящий хаос. Консервные банки валялись на полу, пачки с крупами и макаронами разорваны, их содержимое рассыпано и растоптано. В проходах, среди всего этого хлама, валялись пустые бутылки из-под водки и лимонадов, обрывки упаковок.
Но самое странное зрелище ждало их в одном из боковых проходов, между стеллажами с товарами для дома. Там, среди разгрома, стояла одинокая походная раскладушка. Она была аккуратно разложена, на ней даже лежало сложенное одеяло.
Рядом, на импровизированном «прикроватном столике» из опрокинутого ящика, стояли несколько бутылок дорогого коньяка и виски — не разбитых, а почти полных. И несколько тетрапаков с соком, аккуратно расставленных в ряд. Это был островок почти буржуазного порядка в океане хаоса.
Андрей и Антон в полном недоумении застыли, разглядывая эту сюрреалистичную картину. Кто-то не просто ворвался сюда, круша всё подряд в припадке ярости. Кто-то обустроил тут себе временное жилище, причём с налётом специфичного «шика» — громить магазин, но пить только марочный алкоголь и закусывать соком. В этом была какая-то чудовищная, извращённая логика безумия.
Их размышления прервал звук — негромкий, но явственный в тишине. Со стороны служебной двери, ведущей в подсобки, кто-то напевал бессвязную, тягучую мелодию. Шаги были тяжёлыми, шаркающими.
Андрей и Антон молча замерли в тени стеллажа, превратившись в статуи. Прижавшись к полкам с бытовой химией, они ждали появления хозяина этого странного лагеря.
Из-за угла прохода показался человек. На вид ему было лет пятьдесят. Он был одет в мятую футболку с грязными пятнами разного происхождения и цвета и в тренировочные штаны, растянутые на коленях. Его волосы всклокочены, лицо осунувшееся, небритое. Он замер, увидев их, и медленно, с трудом, попытался сфокусировать свой мутный, заплывший взгляд на двух незнакомцах, посмевших вторгнуться в его личное царство хаоса.
На его лице не было страха или агрессии. Скорее, глубокая, пьяная недоумённость и усталое раздражение.
— Давай ключи от машины, мы пока с Аней заправим твой «форик», чтобы не тратить время.
Андрей достал ключи из кармана и бросил их Антону. Тот поймал их на лету, коротко кивнул и принялся вытаскивать канистры из своего внедорожника.
Андрей поднимался по лестнице на свой этаж. Его шаги отдавались эхом в каменном мешке лестничной клетки, и каждый звук казался предательски громким.
Тем временем Антон и Аня приступили к заправке. Ритмичное журчание бензина, наполняющего бак, нарушало мёртвую тишину двора, звуча почти кощунственно громко. Аня помогала как могла: её тонкие, но уверенные пальцы крепко держали воронку, а взгляд непрестанно скользил по тёмным подъездам и окнам.
Внезапно её внимание привлекло движение в кустах у самого подъезда. Что-то тёмное мелькнуло среди листвы. Она замерла, сердце ёкнуло.
— Антон, — тихо позвала она, не сводя глаз с кустов.
Тот мгновенно насторожился, повернув голову туда, куда смотрела Аня. Из густой зелени сирени появилась сначала осторожная усатая морда, а затем и всё тело — крупный рыжий кот с белыми «носочками» на лапах. Он вышел на асфальт, неспешно потянулся, выгнув спину дугой, и уселся, свернув хвост бубликом. Его жёлтые, чуть раскосые глаза с абсолютным безразличием наблюдали за странным ритуалом двуногих.
Уголки губ Ани дрогнули, на её лице на миг мелькнуло выражение, в котором смешались удивление и нежность.
— Кот, — прошептала она, и в её голосе прозвучало облегчение. В этом новом, пугающе пустом мире, где исчезли люди, животные казались последней нитью, связывающей с прежней, понятной реальностью.
— А, это ты, хвостатый, — фыркнул Антон, возвращаясь к работе, но его взгляд на кота был почти дружеским. — Дождался, значит. Сиди смотри, только не вздумай мешать.
Кот, будто поняв, мотнул головой и принялся вылизывать лапу, демонстративно игнорируя их. И в этой сцене была такая важная крупица нормальности.
Андрей поднялся на свой этаж и замер напротив двери, словно перед ним была невидимая стена. Рука с ключом дрожала. Воздух в подъезде казался густым и спёртым.
Ключ с лязгом вошёл в замочную скважину. Поворот — слишком громкий щелчок. Он потянул дверь и переступил порог.
И тут его накрыло. Густой, удушающий ливень воспоминаний, запахов и тишины, которая кричала о том, что их больше нет. Запах её духов, смешанный с ароматом вчерашнего ужина. Слёзы хлынули мгновенно, горячие и беззвучные. Он не рыдал, просто стоял, прислонившись к стене, и позволил им течь, смывая тонкий слой шока, под которым клокотала невыносимая, первобытная боль. Он закрыл глаза, но под веками видел их — Лену, смеющуюся на кухне, Кирилла, бегущего по коридору с криком «Пап!».
«Нет. Нет, нельзя сейчас. Нельзя», — повторял он про себя, пытаясь взять себя в руки. Он с силой протёр глаза кулаками, оставив на коже влажные, солёные полосы.
— Десять минут, — хрипло сказал он вслух пустой квартире. — Только десять минут.
Он двигался по квартире словно тень, подавляя новую волну боли, которая поднималась с каждым знакомым предметом. Из шкафа в коридоре бросил в рюкзак футболки, пару прочных штанов. Рука сама потянулась к шкафу Лены, но он резко одёрнул её. «Нет. Только своё. Иначе не выйду отсюда».
В комнате сына на ковре валялась маленькая, ярко-красная деталька от конструктора — какой-то прямоугольник. Он поднял её. Пластик был прохладным и гладким. Он сжал деталь в кулаке так, что её грани впились в ладонь, и сунул в карман. Не реликвия, нет. Амулет. Напоминание, ради чего нужно держаться.
На комоде в гостиной стояла фоторамка. Пляж, прошлое лето. Все трое, загорелые, смеющиеся, с мокрыми от моря волосами. Лена прижималась к нему щекой, Кирилл корчил рожу в объектив. Он вынул фотографию из рамки, аккуратно спрятал в одном из карманов рюкзака.
Последней остановкой снова была их спальня. Откинул край одеяла, и в складках белой простыни что-то холодно блеснуло. Её обручальное кольцо. Она никогда его не снимала. Никогда.
Он поднял кольцо. Металл не был холодным. Он хранил смутное, обманчивое тепло — то ли остаточное от её руки, то ли от его собственного бешеного пульса. Он не стал рассматривать его. Просто сомкнул ладонь, вжав гладкое золото так крепко, что его очертание отпечаталось на коже. Это не был сувенир. Это была печать. Клеймо утраты, отмеченное на его руке, которая теперь будет сжимать рукоять инструмента, руль, оружие.
Затем, медленно и осторожно, словно совершая тайный обряд, опустил кольцо в самый глубокий карман своих походных штанов.
Он встряхнул кистью, как бы стряхивая остатки слабости, и потянул за лямку рюкзака.
Взгляд его упал на разбитое окно в гостиной. Вчера, в приступе ярости и отчаяния, он швырнул в него вазу. Теперь зияющий проём смотрел на город острыми, кривыми зубами стекла. Сквозь него в комнату врывался уже не только свет, но и тишина — густая, звенящая, давящая.
Он не мог оставить его таким. Это была брешь. Не только для холода, но и для того чувства беспомощности, которое могло ворваться следом.
Он нашёл в тумбочке коридора рулон широкого скотча. Звук, с которым отрывалась полоса — резкий, рвущий, оглушительно громкий в абсолютной тишине квартиры, — казался кощунственным. Каждое «трррах!» било по нервам, словно он насиловал тишину этого места. Но он методично, полосу за полосой, крест-накрест, заклеивал разбитое им же самим окно. Он не пытался сделать аккуратно. Грубые, неровные полосы серебристой ленты натягивались на рану стекла, запечатывая пустоту внутри и снаружи. Это был не ремонт. Это был ритуал консервации. Консервации боли, воспоминаний, всей его прошлой жизни. Заклеить, чтобы не дуло. Чтобы больше не смотреть туда, где осталось всё, что имело значение. Последний резкий отрыв скотча прозвучал как точка.
Он отступил на шаг. Вместо вида на город теперь было матовое пятно. В нём смутно угадывалось его собственное искажённое отражение — одинокое, с рюкзаком за плечами. Он кивнул этому призраку в стекле. Всё. Пора уходить.
Рюкзак был собран. Время вышло. Он больше не смотрел по сторонам. Развернулся и вышел, закрыв дверь. Вышел из квартиры, на этот раз навсегда. Щелчок замка прозвучал как приговор. Но в кармане у него лежала деталька конструктора, кольцо и фотография. Теперь он мог идти дальше.
Глава 6
Когда Андрей вышел из подъезда, его встретила картина, столь невероятная в новом мире, что на мгновение он замер, забыв дышать.
На асфальте, посреди мёртвого двора, сидела на корточках Аня. Она нежно, почти медитативно гладила рыжего кота с белыми лапами. Кот, мурлыча так громко, что звук был слышен за несколько шагов, с достоинством жевал протянутый ему кусок колбасы.
Рядом, прислонившись к капоту своего внедорожника, стоял Антон. Сигарета дымилась у него в пальцах, а на лице — не ухмылка и не гримаса усталости, а самая настоящая, спокойная улыбка. Он смотрел на кота и Аню, и в этом взгляде не было ничего, кроме простого умиротворения.
Этот кусочек жизни — почти домашний, почти нормальный — врезался в Андрея с такой силой, что у него перехватило горло. Это была не сцена из прошлого. Это была сцена из возможного будущего. Хрупкого, но живого. Он сделал шаг вперёд, и гравий хрустнул под ногой.
Аня подняла на него глаза, и её лицо тоже озарила лёгкая, неуверенная улыбка.
— Он вернулся, — просто сказала она, почесав кота за ухом.
— И колбасу выпросил, хитрец, — добавил Антон, делая последнюю затяжку и бросая окурок. — Ну что, капитан, груз приняли? Можем выдвигаться?
Андрей кивнул, с трудом находя слова. Он сжал в кармане руку, чувствуя под пальцами след от кольца, но боль уже была другой. Не разрывающей, а... напоминающей.
— Да, — сказал он наконец, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Всё принял. Выдвигаемся.
— Ребята, можно я возьму с собой кота? — Аня умоляюще посмотрела на Андрея и Антона, не прекращая гладить рыжего мурлыку. Тот, будто поняв суть вопроса, прекратил жевать и уставился на мужчин своими жёлтыми, неумолимо-спокойными глазами.
Андрей и Антон переглянулись. В этом новом мире эта маленькая просьба о милосердии была, пожалуй, самым человеческим поступком, на который они ещё были способны. Они почти синхронно кивнули.
— Ладно, команда пополняется, — с усмешкой сказал Антон. — Только смотри, чтобы этот хвостатый не стал тут главным по пайкам.
— Спасибо! — лицо Ани озарила настоящая, детская радость. Она бережно подняла кота, который, к всеобщему удивлению, не оказал сопротивления, а лишь устроился поудобнее на её руках.
— Езжай впереди, показывай дорогу, — сказал Антон Андрею, с грохотом закрывая багажник своего внедорожника. — Мы за тобой. Только не гони, а то наш новый пассажир, — он кивнул на кота, — к укачиванию может быть не готов.
Андрей сел в свой уже заправленный Subaru, посмотрел в зеркало заднего вида на машину Антона, в окне которой мелькнуло рыжее пятно, и впервые за долгое время почувствовал не тяжесть, а странную, почти неуместную лёгкость. Они выезжали из города не просто как беглецы. Они везли с собой крошечный осколок жизни.
На выезде из района «Заря» в сторону пригорода Андрей неожиданно свернул на пустую парковку торгового центра. Антон с Аней, следовавшие за ним, припарковались рядом и уже потянулись к дверям, но замерли, заметив, что Андрей не спешит выходить.
Он сидел за рулём, задумчиво уставившись в сторону главного входа. Массивные стеклянные двери были разбиты — не просто треснуты, а выбиты, будто их взломали тараном. Рядом, на асфальте, валялись мятые картонные коробки, пустые упаковки от бытовой техники и какая-то тёмная тряпка, напоминающая куртку.
Андрей медленно вышел из машины и жестом показал Антону присоединиться к нему.
— Смотри, — тихо сказал Андрей, указывая подбородком на разбитые двери.
— Проверим? — спросил Антон, и в его голосе не было ни страха, ни бравады — лишь простая, деловая готовность.
Андрей кивнул, уже доставая из-под сиденья тяжёлый монтировочный ключ. Он коротким жестом показал Ане остаться в машине с котом и пригнуться.
Аня, прислушиваясь, прижала к себе кота.
— Вы думаете, там кто-то есть?
— Или был, — мрачно добавил Антон, его взгляд тоже стал осторожным, сканирующим тёмные проёмы магазинов за стеклом.
— Только разведка, — тихо бросил Андрей. — Заходим, смотрим, слушаем. Никаких геройств. Если что-то не так — сразу отходим к машинам. Понятно?
— Понятно, — так же тихо ответил Антон, хватая из своего багажника увесистую кувалду, которая до катастрофы использовалась для выправления рычагов подвески.
Они двинулись к разбитым дверям, ступая почти бесшумно, держась на расстоянии друг от друга, чтобы не стать лёгкой мишенью. Воздух вокруг казался густым и враждебным. Разбитое стекло хрустело под ногами. Запах пыли, сырости и чего-то кислого, возможно, испорченной еды, ударил в нос.
Андрей замер у самого входа, прислушиваясь. Из темноты торгового центра не доносилось ни звука. Только их собственное дыхание и отдалённый шум ветра за спиной.
Он кивнул Антону, и они, плечом к плечу, переступили через порог, исчезнув в чёрном зеве торгового центра.
Первый этаж встретил их картиной бессмысленного разрушения. Витрины, где ещё пару дней назад красовались цветы, смартфоны, хрустальные вазы и прочие мелочи для подарков, были не просто разбиты. Их уничтожили с особым, почти ритуальным усердием. Осколки стекла покрывали пол густым, хрустящим ковром. Горшки с орхидеями опрокинуты, земля размазана по полу. Пластиковые коробки от телефонов раздавлены тяжёлыми ботинками, экраны превращены в мелкую крошку. Здесь не рылись в поисках ценностей — здесь просто крушили, ломали, топтали, вымещая слепую, неконтролируемую ярость на беззащитных предметах.
Андрей и Антон переглянулись. В глазах Антона читалось то же самое, что и у него: это была работа не мародёра, а человека на грани срыва. Или нескольких таких людей.
Они двинулись дальше, стараясь не наступать на осколки, но это было невозможно. Каждый хруст под подошвой отдавался в звенящей тишине зала громче выстрела. Они шли сквозь последствия чьего-то личного апокалипсиса, случившегося уже после всеобщего.
Андрей указал на неподвижный эскалатор, уводящий вниз, в полумрак минус первого этажа. Именно там находился продуктовый гипермаркет.
Они подошли к верху эскалатора. Ступени застыли навеки, превратившись в металлическую лестницу. Оттуда тянуло холодом и спиртовым запахом.
— Тише воды, ниже травы, — пробормотал Антон, делая первый шаг на застывшие металлические ступени.
Они начали спускаться, каждый звук их шагов гулко отражался от стен. Этот спуск внезапно ощущался как метафора чего-то большего — спуска в чрево нового, тёмного и голодного мира.
Свет в торговом зале супермаркета был приглушённым, будто кто-то оставил работать лишь аварийные лампы или часть люминесцентных линий. В полумраке гигантский зал казался ещё более огромным и пугающим.
Запах стал отчётливее и сложнее. К сырости и тлению продуктов примешивался резкий, едкий дух спирта — не медицинского, а дешёвого алкоголя, будто кто-то разбил несколько бутылок.
Картина на полках подтверждала худшие предположения. Здесь царил не просто беспорядок, а настоящий хаос. Консервные банки валялись на полу, пачки с крупами и макаронами разорваны, их содержимое рассыпано и растоптано. В проходах, среди всего этого хлама, валялись пустые бутылки из-под водки и лимонадов, обрывки упаковок.
Но самое странное зрелище ждало их в одном из боковых проходов, между стеллажами с товарами для дома. Там, среди разгрома, стояла одинокая походная раскладушка. Она была аккуратно разложена, на ней даже лежало сложенное одеяло.
Рядом, на импровизированном «прикроватном столике» из опрокинутого ящика, стояли несколько бутылок дорогого коньяка и виски — не разбитых, а почти полных. И несколько тетрапаков с соком, аккуратно расставленных в ряд. Это был островок почти буржуазного порядка в океане хаоса.
Андрей и Антон в полном недоумении застыли, разглядывая эту сюрреалистичную картину. Кто-то не просто ворвался сюда, круша всё подряд в припадке ярости. Кто-то обустроил тут себе временное жилище, причём с налётом специфичного «шика» — громить магазин, но пить только марочный алкоголь и закусывать соком. В этом была какая-то чудовищная, извращённая логика безумия.
Их размышления прервал звук — негромкий, но явственный в тишине. Со стороны служебной двери, ведущей в подсобки, кто-то напевал бессвязную, тягучую мелодию. Шаги были тяжёлыми, шаркающими.
Андрей и Антон молча замерли в тени стеллажа, превратившись в статуи. Прижавшись к полкам с бытовой химией, они ждали появления хозяина этого странного лагеря.
Из-за угла прохода показался человек. На вид ему было лет пятьдесят. Он был одет в мятую футболку с грязными пятнами разного происхождения и цвета и в тренировочные штаны, растянутые на коленях. Его волосы всклокочены, лицо осунувшееся, небритое. Он замер, увидев их, и медленно, с трудом, попытался сфокусировать свой мутный, заплывший взгляд на двух незнакомцах, посмевших вторгнуться в его личное царство хаоса.
На его лице не было страха или агрессии. Скорее, глубокая, пьяная недоумённость и усталое раздражение.
