И стоило мне об этом подумать, как слева от повозки послышалось лошадиное фырканье и голос Мэйтлэнда произнёс:
– Возьми термос, который нам дала мать-настоятельница, и напои девчонку.
– Я? – перепугался возница.
– Нет, Его Величество Генрих Бревильский… Конечно, ты!
– Но...
– Во имя всех святых! – взорвался Мэйтлэнд. – Уж с такой-то простой задачей ты должен справиться! За что я плачу вам по десять золотых в день?
– Прошу прощения, уважаемый хей, но она ведь русалка. Все знают, на что они способны.
– Девчонка связана. К тому же совсем ошалела от полыни, – с раздражением отмахнулся бревилец. – Чего вы боитесь?
– Дождя? – в голосе мула отчётливо слышался страх и неуверенность, но Мэйтлэнд их проигнорировал.
– Не пори чушь, – сказал он. – Это всё суеверия. Ваши русалки – не кто иной, как водные стихийники. Но даже они в одиночку не способны управлять погодой. Напои девчонку отваром, и чтобы я больше не слышал этого бреда про дождь.
– Слушаюсь, уважаемый хей.
Я вдохнула, выдохнула и снова вдохнула, уговаривая себя успокоиться, а потом под тент повозки заполз светловолосый простак, держа небольшой тубус термоса в руках, и время на сомнения закончилось.
– Я не желаю вам вреда, уна*, – прошептал он, глядя виновато и испуганно. – Я просто выполняю приказ. Вы ведь не станете проклинать меня за это?
Я многозначительно вздёрнула бровь, и кадык на шее мула нервно дёрнулся.
– Пожалуйста. У меня жена, два сына и… – Он оглянулся через плечо, но сразу же вернул мне свой взгляд и, понизив голос до шёпота, который едва был слышен за шелестом дождя, продолжил:
– ...и дочь, которую мы зачали в Ночь Большого Потопа.
Ничего себе новости! Если я хоть что-то понимаю в этой жизни, то мул намекает, что его дочь – русалка. И правительство, кажется, не в курсе этой пикантной подробности.
– Нам очень нужны эти деньги, – подтверждая мои догадки, продолжил шептать мужчина. – Пожалуйста, уна! Дочери недавно исполнилось одиннадцать… – Идеальный возраст для начала службы в монастыре. – Один надёжный человек пообещал переправить Руну в Бревиллию… И мы уже почти накопили нужную сумму, совсем чуть-чуть не хватает. Пожалуйста...
Медленно моргнув, я дала понять, что проклятья бояться не стоит, и мул выдохнул с облегчением, а затем опустился рядом со мной на колени, чтобы распутать верёвку на моих запястьях.
Освободившись от оков, я первым делом содрала со рта липкую ленту и тут же закашлялась от хлынувшего в моё горло свежего воздуха.
– Что у вас там? – выругавшись на бревильском, недовольно спросил Мэйтлэнд.
– Всё в порядке, хей, – отозвался мул. Уна немножко подавилась настоем.
– Осторожнее, болван! Если она повредит голос, я с тебя шкуру живьём спущу!
– Прощенья просим. Больше этого не повториться.
Я с благодарностью посмотрела на мужчину и едва слышно прошептала:
– Надвигается гроза. Живая.
Мул недоверчиво на меня покосился, и я закатила глаза. Живыми у нас называют только те грозы, которые образовываются сами по себе, без помощи русалок или любой другой магии. Лишь в них живут молодые, дикие молнии.
– Не ты ли сам хотел напоить меня полынью, чтобы моя магия не смогла восстановиться? – напомнила я.
– Эта гроза живая. И молний будет много. Потому что, во-первых, мы всё ещё на равнине. Мы ведь на равнине? – Он кивнул, и я непроизвольно повторила его жест. – А во-вторых, я уже сейчас чувствую их нетерпение… Как тебя зовут?
Простак нахмурился и упрямо поджал губы, однако когда я уже успела поверить, что он не ответит, мужчина всё же проворчал:
– Кинай. Это моё истинное имя, уна.
– Я рада познакомиться с тобой, Кинай. – Уважительно склонила голову. – Не каждый рискнёт назвать русалке полученное от матери имя. Клянусь, я не использую его против тебя. Наоборот. В обмен на помощь я дам тебе молнию.
– Две! – выдохнул Кинай.
На самом деле, я была почти уверена, что простак не так уж прост. И неслучайно стал мулом одного из бревильских сутенёров. Иначе зачем ему рассказывать мне о своей дочери и освобождать ещё до того, как я пообещала вознаграждение?
Нет, этот Кинай себе на уме. И пусть в тёмных глазах сквозит отчаяние и страх, вперемешку с пьяной надеждой, я понимала, что верить мулу можно лишь в той же мере, что и всем остальным жителям этого мира. Или, как любил повторять папа:
– Доверяй, но проверяй.
А ещё он говорил, что тому, кто ловит молнии нужна не столько смелость, сколько удача.
И как бы дико это ни звучало, особенно после приправленного полынью чая и скоропалительной свадьбы с бревильским сутенёром, сегодня она мне наконец-то улыбнулась, моя удача. Впервые со дня смерти родителей у меня появился шанс – и далеко не призрачный! – на свободу.
– Две, – согласилась я и тут же спросила:
– У тебя есть восковые шарики?
Кинай опасливо глянул на меня, до боли знакомым жестом потянувшись к нагрудному карману кожаного жилета, а я прижала ладонь к губам, чтобы удержать рвущийся наружу смех.
– Конечно, они у тебя есть, – пояснила с грустной улыбкой. – Отец носил их в кармане домашнего жилета со дня моего рождения и до...
Осеклась.
Мул молча отвёл глаза. Он тоже знал, как по закону поступали с родителями русалок, если те осмеливались скрывать от правительства дочерей.
– Служки в монастыре были глухими от рождения, – после неловкого молчания вновь заговорила я. – А вот монашки слышали прекрасно, но скорее бы забыли в келье молитвенные чётки, чем восковые шарики...
– Мне приходилось слышать об этом, – нетерпеливо перебил Кинай и оглянулся. – Уна, мне лучше уйти, пока никто ни о чём не догадался.
– Конечно. Я понимаю. Тогда не забудь воспользоваться шариками сегодня вечером.
Мужчина кивнул.
– Кин? Скоро ты там? – раздалось снаружи. – Хей возвращается. И если ты всё ещё не напоил девчонку...
– Всё нормально, Ар! – прокричал мой нежданный сообщник. – Сейчас заклею ей рот и выхожу.
Говоря это, мужчина вылил из термоса часть отвара, а потом протянул мне липкую ленту.
– Я сделаю так, чтобы до грозы мы не покинули долину, – прошептал он. – И пусть сегодня в вас ударит много молний, уна.
Яначертила знак благословения на лбу Киная, а потом просунула кисти рук в верёвочную петлю так, чтобы в любой момент можно было освободиться.
Сегодня я поймаю много молний, не будь я единственная дочь Дхайа Уилинне, опального шпиона Великого Хана, и беглой монахини Эйи.
...Из монастыря Порочной девы бревильской мама сбежала на свой девятнадцатый день рождения. И спустя неделю скитания по иссушенным дорогам Живых степей встретила моего отца. Ему было сорок. Он возвращался с отчётом из Сити. Его ожидало место одного из советников в дюжине Великого Хана, усадьба в центре Плодородных земель, пожизненное признание и пенсия… Он отказался от всего этого ради десяти лет жизни в домике на окраине Мёртвых Земель с русалкой, у которой был самый прекрасный голос в мире, а глаза меняли цвет в зависимости от настроения...
Меньше, чем через час пути одно из колёс телеги нехорошо хрустнуло, и движение остановилось. Какое-то время сквозь звуки усиливающегося дождя до меня доносились ругательства. Отчаянный спор.
Наконец второй из мулов начал распрягать лошадей, а Кин забрался в повозку, чтобы взять тюк с дорожным шатром. Коротко глянул на меня и, прежде, чем исчезнуть за пеленой дождя, кивнул.
...Ловить молнии меня учила мама.
Это был душный майский вечер. Мы всей семьёй выбрались на пикник по случаю моей первой охоты. Папа соорудил полог, натянув тент под ветвями древнего платана. Подвесил гамак. Мама достала из большой корзины бутылку запотевшего от холода лимонада, домашнее вино и сыр, свежий хлеб, овощи, цукаты, варёное мясо, вяленую рыбу.
– Самое главное в охоте – забыть про страх, – между делом говорила она. – Молнии не любят трусов.
– И не только молнии, – лениво заметил папа, устраиваясь в гамаке.
Я хихикнула.
Мама строго посмотрела на меня, неумело пряча улыбку в уголках глаз, и попеняла папе:
– Ты нам мешаешь, родной.
Не говоря ни слова, он сделал вид, что закрывает рот на замок, а ключ прячет в карман жилета. Тот самый, где обычно лежали восковые шарики.
Я рассмеялась, и снова посмотрела на маму.
– Я не боюсь, – уверила я. – Молнии красивые, яркие и быстрые.
– Они обязательно тебя полюбят, – улыбнулась мама, а потом достала из корзины синий бархатный мешочек. – Возьми.
Внутри оказались бусы из дикого жемчуга.
– Зачем это? – не веря в собственное счастье и отчаянно краснея при этом, просипела я. Жемчужное ожерелье было моей тайной (видимо, не такой уж и тайной) мечтой. Чтобы точно такие же, как у мамы – короткие, плотно облегающие шею. – Это мне? Насовсем?
– Насовсем, – тихонько рассмеялась мама. – Иди сюда, помогу застегнуть. Теперь, когда ты уже выросла настолько, чтобы слышать песни молний, пора сказать тебе, почему именно с этим украшением я никогда не расстаюсь.
– И почему же? – шёпотом спросила я.
– Потому что настоящие охотники на молний их не убивают, детка. Мы их бережём, как мать бережёт своё дитя.
– Как ты?
– Как я.
Она щёлкнула меня по носу.
– Юные молнии очень наивные, Кики. И такие доверчивые! Их любой может обмануть и даже убить. А молнии ужасно обидчивые. Они страх до чего не любят терять своих сестёр.
– И не только они этого не любят, – важно согласилась я, вспомнив недавнюю папину фразу.
Родители переглянулись. Папа протянул маме бокал вина.
– А я тебе давно говорил, что наша дочь не по годам мудра, – произнёс он. – Покажи ей.
И мама, конечно, показала. И научила приманивать молнии, а потом объяснять им, почему стоит согласиться на жизнь внутри жемчужины, когда у тебя во владениях целое небо. И научила, как определять, когда молния дозрела настолько, что её можно отпускать обратно на волю…
После того, как наш домик на болоте нашли охотники Хана, и я попала в монастырь для сирот, мне стоило большого труда удержать лицо, когда одна из монахинь объясняла, что поймать молнию можно только в серебряную клетку. Именно поэтому нас на километр не подпускали к серебру, а если и выдавали его для охоты, то только под бдительным оком матери Белчеры.
За годы жизни в монастыре я выпустила на волю все свои молнии, а поймать новую в жемчужину так, чтобы этого не заметили монахини, было совершенно невозможно.
До сего дня.
Ливень всё усиливался и усиливался, и вскоре за стеной воды уже нельзя было различить окружающий пейзаж. Рытвина, удачно подвернувшаяся на пути нашего отряда, остановила нас метрах в тридцати от небольшого оазиса, состоявшего из зарослей коровяка и одного тощего кипариса.
– Дурная идея, ваша милость, – бормотал второй из мулов. – Как есть, дурная. В грозу под единственным на всю округу деревом прятаться… это как… это как раков на хер ловить.
Где он раков-то в Живой степи нашёл? Я, например, о них только от батюшки слышала, да на картинке в энциклопедии видела.
Впрочем, соглашусь. Ловить раков на… кхм… хер, пожалуй, и в самом деле неудобно.
– Где ты этих раков видел? – словно подслушав мои мысли, огрызнулся то бревилец, которого я мысленно окрестила Дятлом. – И если не здесь прятаться, то где?
– Телегу починить – раз два, и вся недолга, ваша милость. Это мы с Кином мигом. А там ещё пара часиков и предгорье. Вы только велите, и…
Испугаться того, что к словам второго мула всё-таки прислушаются, я не успела, потому что Мейтлэнд оборвал дискуссию веским:
– Ты – ставь шатёр и не болтай. А ты озаботься разведением костра!
...Вскоре возле кипариса поставили забавный шатёр. Не остроконечный, как обычно, а полукруглый, как половина яблока. С таким низким входом, что внутрь можно было забраться только на четвереньках. Оба бревильца это и сделали, а мулы какое-то время ползали вокруг дерева, собирая жиденький лапник и отсыревший хворост. Я заметила, как Кин, бросив на меня короткий, но весьма красноречивый взгляд, затолкал в уши воск, а второй мул – я не запомнила, как его зовут, – повернувшись ко мне спиной, занялся огнём.
Я освободила руки и вынула кляп изо рта.
Гром ворчал уже непрерывно, а зарницы – сводные сёстры молний – начали плясать на небе свой безумный танец.
Что бы о нас ни говорили, но чарами голоса русалки пользуются крайне редко. Во-первых, это забирает очень много сил. А зачем, как говорится, платить дважды? А во-вторых, к сожалению, под чары попадают совершенно все, кто не глух, как пробка. Часто это бывает очень… неудобно.
В монастыре со мной какое-то время жила одна девчонка по имени Эхо. Она пряталась до девятнадцати лет. До девятнадцати! А погорела на ерунде. Попыталась зачаровать понравившегося парня, а в итоге в неё влюбилась половина деревни. Ну, и конечно, приехали следователи с нюхачами…
Не повезло девчонке. Она с нами лишь полгода прожила, а после её продали даже не за границу, а кому-то из местных.
Скорее всего, её уже нет среди живых.
Нахмурившись, я запела самую печальную из известных мне колыбельных, и товарищ Кина первым клюнул носом, едва не упав прямо в только что разведённый огонь. Хорошо, мой сообщник успел его подхватить, а то бедняга сильно удивился бы, проснувшись утром с обожжённым лицом.
Затем из шатра донёсся дружный храп, и я оборвала песню на середине слова.
Выдохнула от облегчения.
И окончательно избавившись от пут, неуклюже поднялась на ноги.
– Гроза приближается, уна, – кашлянув в кулак, напомнил Кин. – Я как бы ни на что не намекаю, но…
Гром заглушил окончание его слов, и в танце зарниц появилась первая молния.
– Жди меня здесь, – велела я. – Не уходи никуда.
– Но молнии…
– Молнии не тронут тебя и остальных. У них сегодня будет с кем поиграть.
Сказала и выбежала из-под худого укрытия кипариса под хлёсткие плети непогоды. Музыка дождя крепким хмелем ударила мне в голову. Босые ноги приятно холодила влажная земля. Дрожащими пальцами я погладила жемчужины на своей шее и прикрыла глаза.
Пахло мокрой землёй, хвоей и почему-то жасмином. Я закружилась на месте, раскинув руки в стороны, и засмеялась, не в силах удержать внутри рвущееся наружу счастье. И пусть я пока не до конца верила в то, что всё у меня получится, мне было хорошо уже хотя бы потому, что я просто стояла под дождём. Никто меня не окрикнет, не приструнит, не пригрозит карцером за то, что слишком жадно хватаю разлитую в воздухе магию.
И танцевать с молниями тоже никто не помешает.
Я хохотала и кружилась. Кружилась и хохотала. Совершенно пьяная от чувства свободы, от ливня и от близости центра грозы. Гнездо «небесных странниц» (так папа называл молнии) было совсем рядом, мне раньше никогда так близко подобраться не удавалось. Я чувствовала их нетерпеливую дрожь, и безудержное любопытство игривых зарниц, и ворчливую ревность грома – так ярко, словно сама одновременно была и собою, и ими, и каплями дождя, и влажной степью, и горами, и небом над ними, и целым огромным миром.
… Наверное, именно поэтому я не сразу поняла, что происходит, а когда поняла, оказалось, что в каждую жемчужину моего ожерелья заселилась одна из «небесных странниц». И это было так удивительно. Ну, что не нужно приманивать, обманывать – пусть и из благих побуждений, бояться разоблачения и грома, который только ворчит смешно, а на самом деле может так ударить, что потом костей не соберёшь.
A между тем моё ожерелье потяжелело, перламутр стал более насыщенного цвета, а тело налилось той сонливой и приятной усталостью, которая бывает после тяжёлой, но нужной работы.
– Возьми термос, который нам дала мать-настоятельница, и напои девчонку.
– Я? – перепугался возница.
– Нет, Его Величество Генрих Бревильский… Конечно, ты!
– Но...
– Во имя всех святых! – взорвался Мэйтлэнд. – Уж с такой-то простой задачей ты должен справиться! За что я плачу вам по десять золотых в день?
– Прошу прощения, уважаемый хей, но она ведь русалка. Все знают, на что они способны.
– Девчонка связана. К тому же совсем ошалела от полыни, – с раздражением отмахнулся бревилец. – Чего вы боитесь?
– Дождя? – в голосе мула отчётливо слышался страх и неуверенность, но Мэйтлэнд их проигнорировал.
– Не пори чушь, – сказал он. – Это всё суеверия. Ваши русалки – не кто иной, как водные стихийники. Но даже они в одиночку не способны управлять погодой. Напои девчонку отваром, и чтобы я больше не слышал этого бреда про дождь.
– Слушаюсь, уважаемый хей.
Я вдохнула, выдохнула и снова вдохнула, уговаривая себя успокоиться, а потом под тент повозки заполз светловолосый простак, держа небольшой тубус термоса в руках, и время на сомнения закончилось.
– Я не желаю вам вреда, уна*, – прошептал он, глядя виновато и испуганно. – Я просто выполняю приказ. Вы ведь не станете проклинать меня за это?
Я многозначительно вздёрнула бровь, и кадык на шее мула нервно дёрнулся.
– Пожалуйста. У меня жена, два сына и… – Он оглянулся через плечо, но сразу же вернул мне свой взгляд и, понизив голос до шёпота, который едва был слышен за шелестом дождя, продолжил:
– ...и дочь, которую мы зачали в Ночь Большого Потопа.
Ничего себе новости! Если я хоть что-то понимаю в этой жизни, то мул намекает, что его дочь – русалка. И правительство, кажется, не в курсе этой пикантной подробности.
– Нам очень нужны эти деньги, – подтверждая мои догадки, продолжил шептать мужчина. – Пожалуйста, уна! Дочери недавно исполнилось одиннадцать… – Идеальный возраст для начала службы в монастыре. – Один надёжный человек пообещал переправить Руну в Бревиллию… И мы уже почти накопили нужную сумму, совсем чуть-чуть не хватает. Пожалуйста...
Медленно моргнув, я дала понять, что проклятья бояться не стоит, и мул выдохнул с облегчением, а затем опустился рядом со мной на колени, чтобы распутать верёвку на моих запястьях.
Освободившись от оков, я первым делом содрала со рта липкую ленту и тут же закашлялась от хлынувшего в моё горло свежего воздуха.
– Что у вас там? – выругавшись на бревильском, недовольно спросил Мэйтлэнд.
– Всё в порядке, хей, – отозвался мул. Уна немножко подавилась настоем.
– Осторожнее, болван! Если она повредит голос, я с тебя шкуру живьём спущу!
– Прощенья просим. Больше этого не повториться.
Я с благодарностью посмотрела на мужчину и едва слышно прошептала:
– Надвигается гроза. Живая.
Мул недоверчиво на меня покосился, и я закатила глаза. Живыми у нас называют только те грозы, которые образовываются сами по себе, без помощи русалок или любой другой магии. Лишь в них живут молодые, дикие молнии.
– Не ты ли сам хотел напоить меня полынью, чтобы моя магия не смогла восстановиться? – напомнила я.
– Эта гроза живая. И молний будет много. Потому что, во-первых, мы всё ещё на равнине. Мы ведь на равнине? – Он кивнул, и я непроизвольно повторила его жест. – А во-вторых, я уже сейчас чувствую их нетерпение… Как тебя зовут?
Простак нахмурился и упрямо поджал губы, однако когда я уже успела поверить, что он не ответит, мужчина всё же проворчал:
– Кинай. Это моё истинное имя, уна.
– Я рада познакомиться с тобой, Кинай. – Уважительно склонила голову. – Не каждый рискнёт назвать русалке полученное от матери имя. Клянусь, я не использую его против тебя. Наоборот. В обмен на помощь я дам тебе молнию.
– Две! – выдохнул Кинай.
На самом деле, я была почти уверена, что простак не так уж прост. И неслучайно стал мулом одного из бревильских сутенёров. Иначе зачем ему рассказывать мне о своей дочери и освобождать ещё до того, как я пообещала вознаграждение?
Нет, этот Кинай себе на уме. И пусть в тёмных глазах сквозит отчаяние и страх, вперемешку с пьяной надеждой, я понимала, что верить мулу можно лишь в той же мере, что и всем остальным жителям этого мира. Или, как любил повторять папа:
– Доверяй, но проверяй.
А ещё он говорил, что тому, кто ловит молнии нужна не столько смелость, сколько удача.
И как бы дико это ни звучало, особенно после приправленного полынью чая и скоропалительной свадьбы с бревильским сутенёром, сегодня она мне наконец-то улыбнулась, моя удача. Впервые со дня смерти родителей у меня появился шанс – и далеко не призрачный! – на свободу.
– Две, – согласилась я и тут же спросила:
– У тебя есть восковые шарики?
Кинай опасливо глянул на меня, до боли знакомым жестом потянувшись к нагрудному карману кожаного жилета, а я прижала ладонь к губам, чтобы удержать рвущийся наружу смех.
– Конечно, они у тебя есть, – пояснила с грустной улыбкой. – Отец носил их в кармане домашнего жилета со дня моего рождения и до...
Осеклась.
Мул молча отвёл глаза. Он тоже знал, как по закону поступали с родителями русалок, если те осмеливались скрывать от правительства дочерей.
– Служки в монастыре были глухими от рождения, – после неловкого молчания вновь заговорила я. – А вот монашки слышали прекрасно, но скорее бы забыли в келье молитвенные чётки, чем восковые шарики...
– Мне приходилось слышать об этом, – нетерпеливо перебил Кинай и оглянулся. – Уна, мне лучше уйти, пока никто ни о чём не догадался.
– Конечно. Я понимаю. Тогда не забудь воспользоваться шариками сегодня вечером.
Мужчина кивнул.
– Кин? Скоро ты там? – раздалось снаружи. – Хей возвращается. И если ты всё ещё не напоил девчонку...
– Всё нормально, Ар! – прокричал мой нежданный сообщник. – Сейчас заклею ей рот и выхожу.
Говоря это, мужчина вылил из термоса часть отвара, а потом протянул мне липкую ленту.
– Я сделаю так, чтобы до грозы мы не покинули долину, – прошептал он. – И пусть сегодня в вас ударит много молний, уна.
Яначертила знак благословения на лбу Киная, а потом просунула кисти рук в верёвочную петлю так, чтобы в любой момент можно было освободиться.
Сегодня я поймаю много молний, не будь я единственная дочь Дхайа Уилинне, опального шпиона Великого Хана, и беглой монахини Эйи.
...Из монастыря Порочной девы бревильской мама сбежала на свой девятнадцатый день рождения. И спустя неделю скитания по иссушенным дорогам Живых степей встретила моего отца. Ему было сорок. Он возвращался с отчётом из Сити. Его ожидало место одного из советников в дюжине Великого Хана, усадьба в центре Плодородных земель, пожизненное признание и пенсия… Он отказался от всего этого ради десяти лет жизни в домике на окраине Мёртвых Земель с русалкой, у которой был самый прекрасный голос в мире, а глаза меняли цвет в зависимости от настроения...
Меньше, чем через час пути одно из колёс телеги нехорошо хрустнуло, и движение остановилось. Какое-то время сквозь звуки усиливающегося дождя до меня доносились ругательства. Отчаянный спор.
Наконец второй из мулов начал распрягать лошадей, а Кин забрался в повозку, чтобы взять тюк с дорожным шатром. Коротко глянул на меня и, прежде, чем исчезнуть за пеленой дождя, кивнул.
...Ловить молнии меня учила мама.
Это был душный майский вечер. Мы всей семьёй выбрались на пикник по случаю моей первой охоты. Папа соорудил полог, натянув тент под ветвями древнего платана. Подвесил гамак. Мама достала из большой корзины бутылку запотевшего от холода лимонада, домашнее вино и сыр, свежий хлеб, овощи, цукаты, варёное мясо, вяленую рыбу.
– Самое главное в охоте – забыть про страх, – между делом говорила она. – Молнии не любят трусов.
– И не только молнии, – лениво заметил папа, устраиваясь в гамаке.
Я хихикнула.
Мама строго посмотрела на меня, неумело пряча улыбку в уголках глаз, и попеняла папе:
– Ты нам мешаешь, родной.
Не говоря ни слова, он сделал вид, что закрывает рот на замок, а ключ прячет в карман жилета. Тот самый, где обычно лежали восковые шарики.
Я рассмеялась, и снова посмотрела на маму.
– Я не боюсь, – уверила я. – Молнии красивые, яркие и быстрые.
– Они обязательно тебя полюбят, – улыбнулась мама, а потом достала из корзины синий бархатный мешочек. – Возьми.
Внутри оказались бусы из дикого жемчуга.
– Зачем это? – не веря в собственное счастье и отчаянно краснея при этом, просипела я. Жемчужное ожерелье было моей тайной (видимо, не такой уж и тайной) мечтой. Чтобы точно такие же, как у мамы – короткие, плотно облегающие шею. – Это мне? Насовсем?
– Насовсем, – тихонько рассмеялась мама. – Иди сюда, помогу застегнуть. Теперь, когда ты уже выросла настолько, чтобы слышать песни молний, пора сказать тебе, почему именно с этим украшением я никогда не расстаюсь.
– И почему же? – шёпотом спросила я.
– Потому что настоящие охотники на молний их не убивают, детка. Мы их бережём, как мать бережёт своё дитя.
– Как ты?
– Как я.
Она щёлкнула меня по носу.
– Юные молнии очень наивные, Кики. И такие доверчивые! Их любой может обмануть и даже убить. А молнии ужасно обидчивые. Они страх до чего не любят терять своих сестёр.
– И не только они этого не любят, – важно согласилась я, вспомнив недавнюю папину фразу.
Родители переглянулись. Папа протянул маме бокал вина.
– А я тебе давно говорил, что наша дочь не по годам мудра, – произнёс он. – Покажи ей.
И мама, конечно, показала. И научила приманивать молнии, а потом объяснять им, почему стоит согласиться на жизнь внутри жемчужины, когда у тебя во владениях целое небо. И научила, как определять, когда молния дозрела настолько, что её можно отпускать обратно на волю…
После того, как наш домик на болоте нашли охотники Хана, и я попала в монастырь для сирот, мне стоило большого труда удержать лицо, когда одна из монахинь объясняла, что поймать молнию можно только в серебряную клетку. Именно поэтому нас на километр не подпускали к серебру, а если и выдавали его для охоты, то только под бдительным оком матери Белчеры.
За годы жизни в монастыре я выпустила на волю все свои молнии, а поймать новую в жемчужину так, чтобы этого не заметили монахини, было совершенно невозможно.
До сего дня.
Ливень всё усиливался и усиливался, и вскоре за стеной воды уже нельзя было различить окружающий пейзаж. Рытвина, удачно подвернувшаяся на пути нашего отряда, остановила нас метрах в тридцати от небольшого оазиса, состоявшего из зарослей коровяка и одного тощего кипариса.
– Дурная идея, ваша милость, – бормотал второй из мулов. – Как есть, дурная. В грозу под единственным на всю округу деревом прятаться… это как… это как раков на хер ловить.
Где он раков-то в Живой степи нашёл? Я, например, о них только от батюшки слышала, да на картинке в энциклопедии видела.
Впрочем, соглашусь. Ловить раков на… кхм… хер, пожалуй, и в самом деле неудобно.
– Где ты этих раков видел? – словно подслушав мои мысли, огрызнулся то бревилец, которого я мысленно окрестила Дятлом. – И если не здесь прятаться, то где?
– Телегу починить – раз два, и вся недолга, ваша милость. Это мы с Кином мигом. А там ещё пара часиков и предгорье. Вы только велите, и…
Испугаться того, что к словам второго мула всё-таки прислушаются, я не успела, потому что Мейтлэнд оборвал дискуссию веским:
– Ты – ставь шатёр и не болтай. А ты озаботься разведением костра!
...Вскоре возле кипариса поставили забавный шатёр. Не остроконечный, как обычно, а полукруглый, как половина яблока. С таким низким входом, что внутрь можно было забраться только на четвереньках. Оба бревильца это и сделали, а мулы какое-то время ползали вокруг дерева, собирая жиденький лапник и отсыревший хворост. Я заметила, как Кин, бросив на меня короткий, но весьма красноречивый взгляд, затолкал в уши воск, а второй мул – я не запомнила, как его зовут, – повернувшись ко мне спиной, занялся огнём.
Я освободила руки и вынула кляп изо рта.
Гром ворчал уже непрерывно, а зарницы – сводные сёстры молний – начали плясать на небе свой безумный танец.
Что бы о нас ни говорили, но чарами голоса русалки пользуются крайне редко. Во-первых, это забирает очень много сил. А зачем, как говорится, платить дважды? А во-вторых, к сожалению, под чары попадают совершенно все, кто не глух, как пробка. Часто это бывает очень… неудобно.
В монастыре со мной какое-то время жила одна девчонка по имени Эхо. Она пряталась до девятнадцати лет. До девятнадцати! А погорела на ерунде. Попыталась зачаровать понравившегося парня, а в итоге в неё влюбилась половина деревни. Ну, и конечно, приехали следователи с нюхачами…
Не повезло девчонке. Она с нами лишь полгода прожила, а после её продали даже не за границу, а кому-то из местных.
Скорее всего, её уже нет среди живых.
Нахмурившись, я запела самую печальную из известных мне колыбельных, и товарищ Кина первым клюнул носом, едва не упав прямо в только что разведённый огонь. Хорошо, мой сообщник успел его подхватить, а то бедняга сильно удивился бы, проснувшись утром с обожжённым лицом.
Затем из шатра донёсся дружный храп, и я оборвала песню на середине слова.
Выдохнула от облегчения.
И окончательно избавившись от пут, неуклюже поднялась на ноги.
– Гроза приближается, уна, – кашлянув в кулак, напомнил Кин. – Я как бы ни на что не намекаю, но…
Гром заглушил окончание его слов, и в танце зарниц появилась первая молния.
– Жди меня здесь, – велела я. – Не уходи никуда.
– Но молнии…
– Молнии не тронут тебя и остальных. У них сегодня будет с кем поиграть.
Сказала и выбежала из-под худого укрытия кипариса под хлёсткие плети непогоды. Музыка дождя крепким хмелем ударила мне в голову. Босые ноги приятно холодила влажная земля. Дрожащими пальцами я погладила жемчужины на своей шее и прикрыла глаза.
Пахло мокрой землёй, хвоей и почему-то жасмином. Я закружилась на месте, раскинув руки в стороны, и засмеялась, не в силах удержать внутри рвущееся наружу счастье. И пусть я пока не до конца верила в то, что всё у меня получится, мне было хорошо уже хотя бы потому, что я просто стояла под дождём. Никто меня не окрикнет, не приструнит, не пригрозит карцером за то, что слишком жадно хватаю разлитую в воздухе магию.
И танцевать с молниями тоже никто не помешает.
Я хохотала и кружилась. Кружилась и хохотала. Совершенно пьяная от чувства свободы, от ливня и от близости центра грозы. Гнездо «небесных странниц» (так папа называл молнии) было совсем рядом, мне раньше никогда так близко подобраться не удавалось. Я чувствовала их нетерпеливую дрожь, и безудержное любопытство игривых зарниц, и ворчливую ревность грома – так ярко, словно сама одновременно была и собою, и ими, и каплями дождя, и влажной степью, и горами, и небом над ними, и целым огромным миром.
… Наверное, именно поэтому я не сразу поняла, что происходит, а когда поняла, оказалось, что в каждую жемчужину моего ожерелья заселилась одна из «небесных странниц». И это было так удивительно. Ну, что не нужно приманивать, обманывать – пусть и из благих побуждений, бояться разоблачения и грома, который только ворчит смешно, а на самом деле может так ударить, что потом костей не соберёшь.
A между тем моё ожерелье потяжелело, перламутр стал более насыщенного цвета, а тело налилось той сонливой и приятной усталостью, которая бывает после тяжёлой, но нужной работы.
