— Я тебе жизнь спасла, ты мне должен.
— Вон оно как! — Тинар посмотрел на меня устало, — все без толку с тобой беседы вести. Ну коли сама так пожелала, то завтра жду тебя за околицей, пока не рассвело. Собери, что в пути пригодится.
Я молча кивнула и вышла из клети. Подкралась к окошку своему и влезла в комнату. Осмотрелась кругом, такая тоска вдруг за сердце взяла, только решения своего я менять не собиралась.
Впервые в жизни кралась я по дому, будто тать ночной. Неслышно, стараясь не шуметь, брала в дорогу съестное, прятала в мешок, из кожаных полосок плетеный, с лямками широкими. Скрепя сердце взяла несколько монет и подарок от мамы с дядькой — оберег, небесный диск, из серебра отлитый. Его я повесила на грудь, запрятала под теплой рубахой, пускай греет вдали от родных.
Села потом за стол, отдернула занавеску, впуская лунный свет, и нарисовала, как могла, матушке записку. Рисунок совсем корявый вышел, но вроде как понятно, что ушла, потому как за Лика замуж не желаю, а внизу листа одно единственное слово приписала: «Вернусь». Его матушка знала, я порой такие записки ей оставляла, когда в лес надолго уходила, а рядом еще солнечный круг рисовала, чтобы понятнее было, в какое время домой приду.
На последней букве рука дрогнула и пара слезинок капнула вниз, промочила послание. Я вытерла лицо рукавом, оставила лист на столе, а после неслышно покинула комнату. Нескоро рассвет, но не могу в доме оставаться, заночую у воина в клети, утром вместе уйдем.
Далеко отошли мы от деревни, когда первые лучи солнца показались над горизонтом. Лес светлел, птицы весело гомонили в листве, все вокруг радовалось новому дню, одна я понуро брела вслед за молчаливым воином. Тинар говорить со мной не желал, только и сказал, что дурная, а потом молча плащ на плечи накинул, меч в ножны загнал и пошел впереди, а я за ним. Уже несколько часов шагали, живот бурчал надсадно, еду требовал, а я в кои-то веки робела, не решалась просить о привале.
Только когда за полдень перевалило Тинар бросил заплечный мешок под большим деревом и уселся на траву.
— Доставай, что там есть у тебя.
Я быстренько вынула припасы, протянула ему половину хлебного каравая, соль, мяса кусок и овощи, какие собрала впотьмах, заодно и флягу с водой подала.
Тинар жевал молча, поглядывал вдаль и щурился на солнце.
Я как раз доедала свой хлебный ломоть, когда воин поднялся на ноги, колени от крошек отряхнул и мешок снова на плечи набросил.
— Идем, что ли.
«Так всего ничего посидели-то», — вымолвить хотелось, но промолчала и поднялась нехотя с ласковой землицы.
— Что вздыхаешь? Или потому убежала, чтобы тебя здесь дядька с женихом отыскали да упросили вернуться?
— Кто там догонять станет? Дух только переведут от радости.
— Так уж и переведут? Ты, девка, мне зубы не заговаривай. Вдогонку точно отправились, еще и меня хают на все лады, что кровинушку — красотинушку из дома сманил.
— Я матушке записку оставила.
— Оставила, значит? Мать, небось, больше всех радуется? — спросил и как ножом по сердцу полоснул. Теперь и вовсе глаз от земли подымать не хотелось, а Тинар отвернулся и дальше зашагал. Я опять поплелась следом, уж и не радуясь особо, что столь ловко ненавистной свадьбы избежала. Тело, не отдохнувшее, чуть тише совести роптало, а лес все густел, изредка попадались прогалины, и солнышко медленно клонилось к закату. Сколько там до форта идти?
— Дней пять.
Вслух, что ли, спросила? Ну коли ответил, значит, злится меньше. Можно уговорить на привал короткий да заболтать его, мысли на иное перевести, а то с таким провожатым сердитым, и вовсе тяжко средь чащи брести.
— Присядем ненадолго?
— А может тебя обратно свести?
— С чего это?
— А с того, что в путь дальний отправилась, а сама только и знаешь, что пыхтишь позади да вздыхаешь.
— Я молча иду!
— А носом кто шмыгает, не ты ли?
Я насупилась в ответ, но промолчала.
— Ладно, ищи привал. Я в ту сторону пойду, вроде ручей средь кустов поблескивает, воды набрать нужно.
Тинар забрал у меня полупустую флягу и ушел. А я присмотрела местечко поровней и растянулась на зеленой травке под деревом. Глаза закрыла, и все об одном думаю, совсем в печали свои погрузилась. Тело, сердцу, отяжелевшему, вторя, двигаться не желало. Если бы хоть сил перед долгим походом набралась, так ведь всю ночь глаз не сомкнула. Зато наемнику этому хоть бы что. Сколько он так идти может? Если уж раненый до нас дополз, то здоровому ему все нипочем.
Кабы я столь крепко не задумалась, непременно бы свист тихий расслышала, а так вздрогнула лишь когда нож над головой в дерево воткнулся. Встрепенулась, глаза раскрыла и увидала голову змеиную, клинком напополам перерубленную.
— Мамочка, — прошептала хрипло.
— Хорошее ты место выбрала. Соседи вот подобрались, чтобы нам не скучно отдыхать было. Что за змея-то хоть, знаешь?
Я кивнула, все еще не в состоянии слова вымолвить. Это же древес ползучий, ядовитая гадина, разок куснет и мигом в ином миру окажешься.
— Ловко ножи метаешь, — польстила воину, как дар речи обрела.
— Я не только ножи ловко метаю, — заухмылялся Тинар. И чего сказать хотел, спрашивается?
— А ты, Мира, змею когда-нибудь пробовала?
— Змею? Есть, что ли, гадину собрался?
— А чего не съесть? Припасов у нас немного, скоро сами промышлять начнем, а тут улов богатый! Шкуру только содрать. На вкус, как цыпленок, и есть удобно: с хребта знай себе мясо снимай.
— Да то ж змеюка ядовитая!
— Не хочешь, не ешь. Мне больше достанется.
Сказал и ножик из дерева вытащил, а древеса в другую руку схватил и... дальше я отвернулась. Тошно прям стало. Неужто взаправду съест, еще и всырую?
— Ммм... — возглас довольный послышался. Я повернулась, а Тинар стоит, скалится, все губы в кровище змеиной перемазаны. Я даже ладони ко рту прижала, так меня замутило.
— Ха, ха, — расхохотался воин, — нежная какая, а еще лучницей служить собралась!
— А в фортах только змеями кормят? Ну тебя! — даже плюнула с досады на землю, — почто нарочно пугаешь?
— Чем костер разводить будем? Я змей хорошо прожаренными люблю.
— У меня бересты припасено.
— Оставь бересту свою, пригодится. Хвороста кругом да хвои сухой хватает. Сама развести сумеешь?
— А что тут уметь? Или я, по-твоему, леса в глаза не видела?
— Видеть-то видела, а вот в походы долгие точно не ходила. От дома дальше знакомой полянки не удалялась.
— Притомилась я просто, всю ноченьку не спала, вот и не приметила змеюку. В иной раз глаз зорче глядеть станет. Не ропщи, обузой в дороге не буду. — Сказала так и достала ножик складной, принялась по-особому остругивать сухие веточки, чтобы стружка на них осталась. Обложила затем стружку мхом сухим, а как растопка готова была, трутом занялась. Измельчила древесную кору, ножик и кремень достала и тупой стороной ножа о камень ударила посильнее, прямо над трутом, чтобы искры посыпались. Как тлеть начало, раздула пламя и растопку подожгла.
— Готово, — хмыкнула гордо.
— Ишь ты! — удивился Тинар, а потом вдруг змеюку прямо в огонь швырнул, едва не притушил.
— Пущай готовится, — хмыкнул вредный наемник и уселся под моим деревом.
— Мирка, вставай!
— Что? — я подняла тяжелую, будто свинцом налитую голову, посмотрела на воина.
— Твой черед, а я спать лягу.
Я нехотя поднялась с теплой лежанки, а Тинар быстренько улегся на мое место. Пройдя к горящему костру, подкинула хвороста, чтоб ярче разгорелось. Кто знает, какие тут звери ночью промышляют. Будто в ответ на мои мысли вдалеке раздался волчий вой.
Я вгляделась в пламя, приметила кончик змеиного хвоста на земле и брезгливо подбросила его ногой в огонь. Мясо древеса я отведала, не показывать же себя трусихой. Тем более Тинар с усмешкой косился все время, ждал, что плеваться начну. Мне шибко хотелось, но я все сжевала.
В ночной тишине раздался громкий храп, а я запрокинула голову, рассматривая полную луну, зажегшую таинственными голубыми искорками деревья вокруг, листочки и кору. В лесу раздавалось уханье совы, а неподалеку кто-то пискнул. Я потянулась за луком и переложила его на колени. После снова залюбовалась луной, представляя милое лицо лунной девы и как глядит она с высоты на весь мир и улыбается влюбленным.
Память услужливо подбросила воспоминания о наших с Ликом поцелуях, нарисовала в воображении образ красивого парня, а я с досады сжала в руках колючую веточку и ойкнула негромко. Воин пошевелился и я поглядела на спящего наемника. Черты лица его в лунном свете казались менее суровыми, руки расслабленно лежали поверх плаща, служившего заместо одеяла. Лунные блики играли на крепких мышцах, словно ласково скользили по бледной коже.
Пока рассматривала Тинара, заметила, как сжались в кулаки его руки. Он внезапно заворочался во сне, задышал тревожно, пальцы странно скрючились, ногти будто удлинились. Я потерла глаза, ущипнула себя посильнее — неужто уснула, сон привиделся? Но я не спала.
Воин застонал сильнее, рука скользнула на грудь, удлинившиеся когти полоснули по коже, видневшейся в вороте рубахи, и ткань тут же намокла от крови. Я в ужасе вскочила на ноги, ладони будто к луку приросли.
Тинар проснулся, повел вокруг шальным взглядом, а после перевернулся на живот, встал на четвереньки и глухо застонал. Стон этот превратился в рык, а волосы на теле воина стали удлиняться, он весь выгнулся, будто дикое лесное животное, и кровь застыла в жилах от нового протяжного воя. Одежда расходилась по швам, обнажая удлиняющееся тело с клочками темной шерсти, лицо вытянулось, превратившись в зловещую морду — не волка, не медведя, но не виданного доселе зверя — страшный оскал обнажил ряд острых зубов. Пальцы теперь совершенно не напоминали человеческие, сквозь тонкую кожу, где не были шерсти, светились голубоватые вены, глаза сияли зеленым в темноте.
Я отступила, уперлась спиной в дерево, недолго думая, ухватилась за нижнюю ветку. Подтянувшись, успела забросить на нее одну ногу, когда сверкающий злющими глазами волкодлак издал новый протяжный вой, встал на задние лапы, повел носом и повернулся в мою сторону.
Я со страху чуть вниз не свалилась и вцепилась, что было сил, в шершавый ствол, а злющая тварь ринулась к дереву. Острые клыки клацнули рядом с сапогом, и я еле успела подтянуть вторую ногу. Страх придал силы карабкаться выше, а волкодлак подпрыгнул, но меня уж не достал и протяжно завыл внизу:
— Фу! Дурной пес, Тинара верни! — прохрипела я. — Тинарушка, ты меня слышишь?
Страшный волкодлак лишь скрипнул по стволу когтями, а я испугалась, что он сможет вскарабкаться следом. Страшно-то как, мамочка! Я стала подвывать не хуже самого перевертыша, а тварь меж тем крутилась внизу, все принюхиваясь и временами издавая короткий рык. Потом снова впилась когтями в дерево, полыхнула зеленым огнем глаз, а я до хруста сжала ладонью тонкую веточку, и та, не выдержав, отломилась.
— Бери, Тинар, бери! — закинула я подальше любимую песью игрушку.
Оскорбленная нечисть завыла еще громче и снова зацарапала по стволу.
— Да что тебе нужно-то от меня? — шмыгнула я носом. — Невкусная я, жилы одни, мяса нет, — а слезы уж закапали из глаз и кажется попали на морду оголодавшего зверя. Он фыркнул и встряхнулся, а после нагнул голову и потер лапами нос. Отряхнувшись, точно обычная дворовая псина, волкодлак отбежал в сторонку, сверкнул на меня страшными глазищами еще разок и тихонько потрусил в лес.
Я сидела ни жива ни мертва, боялась даже шевелиться. А ну как заманивает? Сделал вид, что убег, а сам притаился неподалеку, и едва я спущусь, кинется и вцепится в горло, порвет нежную кожу и кровушки девичьей напьется. У меня кроме лука и оружия никакого нет. Батюшки! Лук-то выронила, пока наверх карабкалась! Лежит вон внизу, роднехонький, только колчан со стрелами на спине болтается, но толку от стрелы, когда ее с тетивы не спустишь? В глаз, что ли, зверю воткнуть, когда он на меня кинется?
Вот уж посидела так посидела я на дереве, до самого утра высидела и глаз не сомкнула. А как их сомкнешь, коли за кустами хрустит и воет? Поймал зверюга кого-то да сожрал, пока я на ветвях со страху дрожала. А как солнышка луч из-за горизонта прорезался, так сразу стихло все кругом.
Утро наступило в лесу, сперва неподвижное, безмолвное, а потом уж расщебетались птицы, зашуршала листва на ветру. Руки, которыми в кору древесную вцепилась, совсем занемели, но я тому только порадовалась. Могла ведь и с ветки свалиться, когда из кустов выполз на поляну голый, в крови измазанный Тинар. Подполз к дереву, вытянулся и замер. Вот уж когда я седину раннюю едва не познала со страха. Волкодлаки то обратно не обращаются, их души навсегда потеряны, нету в них ничего разумного и живого, а этот человеком пришел.
Сидела на ветке своей будто птица, во все глаза на голого мужика смотрела да думала, покинул меня уже разум аль пригрезилось все. Воин пошевелился, привстал на локтях, повел головой в стороны, встряхнулся точно собака, а после на четвереньки поднялся. Захрипел так, что у меня сердце из пяток в кончики ног перекочевало, а потом за дерево схватился, поднялся с трудом.
— Мирка! — позвал, — Мира, Мираня, где ты?
А я молчу.
— Мира-а-а! — на весь лес заорал, птиц с ветки спугнув, да так кулаком по стволу стукнул, что я ойкнула, древесную дрожь ощутив.
Он голову тотчас вверх задрал.
— Слава небесам, живая! Слезай, Мирка.
— Так я и слезла.
— Мирка, не дури.
— Прочь иди, волкодлак ощипанный.
— Дуреха! Где ты видела, чтобы волкодлаки разговаривали?
— А вот сейчас и вижу. Заманиваешь меня, злыдень, а как в лапы попаду, мигом проглотишь, не подавишься.
Тинар устало на землю опустился, подпер спиной дерево и голову на руки уложил. Сидел долго, а потом вдруг пальцы в волосы запустил, да так черепушку ладонями сжал, что едва не треснула.
— Не дури, Мирка, — повторил. — Человек я, не видишь разве? Пока человек...
— Ты от дерева подальше отойди, тогда и спущусь. А если кусаться вздумаешь, сразу стрелу промеж глаз всажу, понял?
Воин со вздохом кивнул, поднялся да отошел к лежанке. Ногой поддел груду порванной одежды, плащ поднял и замотался в него. После уж я решилась спуститься, а слезши, сразу за лук ухватилась и стрелу на тетиву накинула.
— Говори, перевертыш, кем на самом деле являешься? Врать не вздумай, а то долго не проживешь.
— Кем я прихожусь, давно тебе рассказал, а вот кем стал, самому невдомек. Я же тебе про тварей рассказывал. Меня одна покусала, но я мысли не допускал, что это в одну из них обратит, хотя мог бы заподозрить. Говорил же тебе про деревню уничтоженную, там живых людей я не видел, а значит те, кого не сожрали, все обратились. Стало быть, и мой черед наступит, а долго ли еще человеком ходить, не ведаю.
Так он это сказал, что даже сердце от жалости заныло.
— Ну не кручинься, авось и собакой службу сослужишь.
Тинар голову вскинул, глаза огнем полыхнули.
— Ну, Мирка! А другого ничего сказать не могла?
Я плечами пожала. Не приучена я слова добрые находить, а утешать и подавно не могу.
— Я же человеком был, понимаешь, а теперь кто? Мужик не мужик, воин не воин!
— По виду, мужик. Кажись, ничего не отвалилось. Зато воешь будто волкодлак. Что так сразу голову повесил?
Махнул он на меня рукой, но вроде как собрался немного, отвернулся и в мешок с вещами полез.
— Вон оно как! — Тинар посмотрел на меня устало, — все без толку с тобой беседы вести. Ну коли сама так пожелала, то завтра жду тебя за околицей, пока не рассвело. Собери, что в пути пригодится.
Я молча кивнула и вышла из клети. Подкралась к окошку своему и влезла в комнату. Осмотрелась кругом, такая тоска вдруг за сердце взяла, только решения своего я менять не собиралась.
Впервые в жизни кралась я по дому, будто тать ночной. Неслышно, стараясь не шуметь, брала в дорогу съестное, прятала в мешок, из кожаных полосок плетеный, с лямками широкими. Скрепя сердце взяла несколько монет и подарок от мамы с дядькой — оберег, небесный диск, из серебра отлитый. Его я повесила на грудь, запрятала под теплой рубахой, пускай греет вдали от родных.
Села потом за стол, отдернула занавеску, впуская лунный свет, и нарисовала, как могла, матушке записку. Рисунок совсем корявый вышел, но вроде как понятно, что ушла, потому как за Лика замуж не желаю, а внизу листа одно единственное слово приписала: «Вернусь». Его матушка знала, я порой такие записки ей оставляла, когда в лес надолго уходила, а рядом еще солнечный круг рисовала, чтобы понятнее было, в какое время домой приду.
На последней букве рука дрогнула и пара слезинок капнула вниз, промочила послание. Я вытерла лицо рукавом, оставила лист на столе, а после неслышно покинула комнату. Нескоро рассвет, но не могу в доме оставаться, заночую у воина в клети, утром вместе уйдем.
ГЛАВА 6. Долог тот путь, что прочь от дома ведет
Далеко отошли мы от деревни, когда первые лучи солнца показались над горизонтом. Лес светлел, птицы весело гомонили в листве, все вокруг радовалось новому дню, одна я понуро брела вслед за молчаливым воином. Тинар говорить со мной не желал, только и сказал, что дурная, а потом молча плащ на плечи накинул, меч в ножны загнал и пошел впереди, а я за ним. Уже несколько часов шагали, живот бурчал надсадно, еду требовал, а я в кои-то веки робела, не решалась просить о привале.
Только когда за полдень перевалило Тинар бросил заплечный мешок под большим деревом и уселся на траву.
— Доставай, что там есть у тебя.
Я быстренько вынула припасы, протянула ему половину хлебного каравая, соль, мяса кусок и овощи, какие собрала впотьмах, заодно и флягу с водой подала.
Тинар жевал молча, поглядывал вдаль и щурился на солнце.
Я как раз доедала свой хлебный ломоть, когда воин поднялся на ноги, колени от крошек отряхнул и мешок снова на плечи набросил.
— Идем, что ли.
«Так всего ничего посидели-то», — вымолвить хотелось, но промолчала и поднялась нехотя с ласковой землицы.
— Что вздыхаешь? Или потому убежала, чтобы тебя здесь дядька с женихом отыскали да упросили вернуться?
— Кто там догонять станет? Дух только переведут от радости.
— Так уж и переведут? Ты, девка, мне зубы не заговаривай. Вдогонку точно отправились, еще и меня хают на все лады, что кровинушку — красотинушку из дома сманил.
— Я матушке записку оставила.
— Оставила, значит? Мать, небось, больше всех радуется? — спросил и как ножом по сердцу полоснул. Теперь и вовсе глаз от земли подымать не хотелось, а Тинар отвернулся и дальше зашагал. Я опять поплелась следом, уж и не радуясь особо, что столь ловко ненавистной свадьбы избежала. Тело, не отдохнувшее, чуть тише совести роптало, а лес все густел, изредка попадались прогалины, и солнышко медленно клонилось к закату. Сколько там до форта идти?
— Дней пять.
Вслух, что ли, спросила? Ну коли ответил, значит, злится меньше. Можно уговорить на привал короткий да заболтать его, мысли на иное перевести, а то с таким провожатым сердитым, и вовсе тяжко средь чащи брести.
— Присядем ненадолго?
— А может тебя обратно свести?
— С чего это?
— А с того, что в путь дальний отправилась, а сама только и знаешь, что пыхтишь позади да вздыхаешь.
— Я молча иду!
— А носом кто шмыгает, не ты ли?
Я насупилась в ответ, но промолчала.
— Ладно, ищи привал. Я в ту сторону пойду, вроде ручей средь кустов поблескивает, воды набрать нужно.
Тинар забрал у меня полупустую флягу и ушел. А я присмотрела местечко поровней и растянулась на зеленой травке под деревом. Глаза закрыла, и все об одном думаю, совсем в печали свои погрузилась. Тело, сердцу, отяжелевшему, вторя, двигаться не желало. Если бы хоть сил перед долгим походом набралась, так ведь всю ночь глаз не сомкнула. Зато наемнику этому хоть бы что. Сколько он так идти может? Если уж раненый до нас дополз, то здоровому ему все нипочем.
Кабы я столь крепко не задумалась, непременно бы свист тихий расслышала, а так вздрогнула лишь когда нож над головой в дерево воткнулся. Встрепенулась, глаза раскрыла и увидала голову змеиную, клинком напополам перерубленную.
— Мамочка, — прошептала хрипло.
— Хорошее ты место выбрала. Соседи вот подобрались, чтобы нам не скучно отдыхать было. Что за змея-то хоть, знаешь?
Я кивнула, все еще не в состоянии слова вымолвить. Это же древес ползучий, ядовитая гадина, разок куснет и мигом в ином миру окажешься.
— Ловко ножи метаешь, — польстила воину, как дар речи обрела.
— Я не только ножи ловко метаю, — заухмылялся Тинар. И чего сказать хотел, спрашивается?
— А ты, Мира, змею когда-нибудь пробовала?
— Змею? Есть, что ли, гадину собрался?
— А чего не съесть? Припасов у нас немного, скоро сами промышлять начнем, а тут улов богатый! Шкуру только содрать. На вкус, как цыпленок, и есть удобно: с хребта знай себе мясо снимай.
— Да то ж змеюка ядовитая!
— Не хочешь, не ешь. Мне больше достанется.
Сказал и ножик из дерева вытащил, а древеса в другую руку схватил и... дальше я отвернулась. Тошно прям стало. Неужто взаправду съест, еще и всырую?
— Ммм... — возглас довольный послышался. Я повернулась, а Тинар стоит, скалится, все губы в кровище змеиной перемазаны. Я даже ладони ко рту прижала, так меня замутило.
— Ха, ха, — расхохотался воин, — нежная какая, а еще лучницей служить собралась!
— А в фортах только змеями кормят? Ну тебя! — даже плюнула с досады на землю, — почто нарочно пугаешь?
— Чем костер разводить будем? Я змей хорошо прожаренными люблю.
— У меня бересты припасено.
— Оставь бересту свою, пригодится. Хвороста кругом да хвои сухой хватает. Сама развести сумеешь?
— А что тут уметь? Или я, по-твоему, леса в глаза не видела?
— Видеть-то видела, а вот в походы долгие точно не ходила. От дома дальше знакомой полянки не удалялась.
— Притомилась я просто, всю ноченьку не спала, вот и не приметила змеюку. В иной раз глаз зорче глядеть станет. Не ропщи, обузой в дороге не буду. — Сказала так и достала ножик складной, принялась по-особому остругивать сухие веточки, чтобы стружка на них осталась. Обложила затем стружку мхом сухим, а как растопка готова была, трутом занялась. Измельчила древесную кору, ножик и кремень достала и тупой стороной ножа о камень ударила посильнее, прямо над трутом, чтобы искры посыпались. Как тлеть начало, раздула пламя и растопку подожгла.
— Готово, — хмыкнула гордо.
— Ишь ты! — удивился Тинар, а потом вдруг змеюку прямо в огонь швырнул, едва не притушил.
— Пущай готовится, — хмыкнул вредный наемник и уселся под моим деревом.
— Мирка, вставай!
— Что? — я подняла тяжелую, будто свинцом налитую голову, посмотрела на воина.
— Твой черед, а я спать лягу.
Я нехотя поднялась с теплой лежанки, а Тинар быстренько улегся на мое место. Пройдя к горящему костру, подкинула хвороста, чтоб ярче разгорелось. Кто знает, какие тут звери ночью промышляют. Будто в ответ на мои мысли вдалеке раздался волчий вой.
Я вгляделась в пламя, приметила кончик змеиного хвоста на земле и брезгливо подбросила его ногой в огонь. Мясо древеса я отведала, не показывать же себя трусихой. Тем более Тинар с усмешкой косился все время, ждал, что плеваться начну. Мне шибко хотелось, но я все сжевала.
В ночной тишине раздался громкий храп, а я запрокинула голову, рассматривая полную луну, зажегшую таинственными голубыми искорками деревья вокруг, листочки и кору. В лесу раздавалось уханье совы, а неподалеку кто-то пискнул. Я потянулась за луком и переложила его на колени. После снова залюбовалась луной, представляя милое лицо лунной девы и как глядит она с высоты на весь мир и улыбается влюбленным.
Память услужливо подбросила воспоминания о наших с Ликом поцелуях, нарисовала в воображении образ красивого парня, а я с досады сжала в руках колючую веточку и ойкнула негромко. Воин пошевелился и я поглядела на спящего наемника. Черты лица его в лунном свете казались менее суровыми, руки расслабленно лежали поверх плаща, служившего заместо одеяла. Лунные блики играли на крепких мышцах, словно ласково скользили по бледной коже.
Пока рассматривала Тинара, заметила, как сжались в кулаки его руки. Он внезапно заворочался во сне, задышал тревожно, пальцы странно скрючились, ногти будто удлинились. Я потерла глаза, ущипнула себя посильнее — неужто уснула, сон привиделся? Но я не спала.
Воин застонал сильнее, рука скользнула на грудь, удлинившиеся когти полоснули по коже, видневшейся в вороте рубахи, и ткань тут же намокла от крови. Я в ужасе вскочила на ноги, ладони будто к луку приросли.
Тинар проснулся, повел вокруг шальным взглядом, а после перевернулся на живот, встал на четвереньки и глухо застонал. Стон этот превратился в рык, а волосы на теле воина стали удлиняться, он весь выгнулся, будто дикое лесное животное, и кровь застыла в жилах от нового протяжного воя. Одежда расходилась по швам, обнажая удлиняющееся тело с клочками темной шерсти, лицо вытянулось, превратившись в зловещую морду — не волка, не медведя, но не виданного доселе зверя — страшный оскал обнажил ряд острых зубов. Пальцы теперь совершенно не напоминали человеческие, сквозь тонкую кожу, где не были шерсти, светились голубоватые вены, глаза сияли зеленым в темноте.
Я отступила, уперлась спиной в дерево, недолго думая, ухватилась за нижнюю ветку. Подтянувшись, успела забросить на нее одну ногу, когда сверкающий злющими глазами волкодлак издал новый протяжный вой, встал на задние лапы, повел носом и повернулся в мою сторону.
Я со страху чуть вниз не свалилась и вцепилась, что было сил, в шершавый ствол, а злющая тварь ринулась к дереву. Острые клыки клацнули рядом с сапогом, и я еле успела подтянуть вторую ногу. Страх придал силы карабкаться выше, а волкодлак подпрыгнул, но меня уж не достал и протяжно завыл внизу:
— Фу! Дурной пес, Тинара верни! — прохрипела я. — Тинарушка, ты меня слышишь?
Страшный волкодлак лишь скрипнул по стволу когтями, а я испугалась, что он сможет вскарабкаться следом. Страшно-то как, мамочка! Я стала подвывать не хуже самого перевертыша, а тварь меж тем крутилась внизу, все принюхиваясь и временами издавая короткий рык. Потом снова впилась когтями в дерево, полыхнула зеленым огнем глаз, а я до хруста сжала ладонью тонкую веточку, и та, не выдержав, отломилась.
— Бери, Тинар, бери! — закинула я подальше любимую песью игрушку.
Оскорбленная нечисть завыла еще громче и снова зацарапала по стволу.
— Да что тебе нужно-то от меня? — шмыгнула я носом. — Невкусная я, жилы одни, мяса нет, — а слезы уж закапали из глаз и кажется попали на морду оголодавшего зверя. Он фыркнул и встряхнулся, а после нагнул голову и потер лапами нос. Отряхнувшись, точно обычная дворовая псина, волкодлак отбежал в сторонку, сверкнул на меня страшными глазищами еще разок и тихонько потрусил в лес.
Я сидела ни жива ни мертва, боялась даже шевелиться. А ну как заманивает? Сделал вид, что убег, а сам притаился неподалеку, и едва я спущусь, кинется и вцепится в горло, порвет нежную кожу и кровушки девичьей напьется. У меня кроме лука и оружия никакого нет. Батюшки! Лук-то выронила, пока наверх карабкалась! Лежит вон внизу, роднехонький, только колчан со стрелами на спине болтается, но толку от стрелы, когда ее с тетивы не спустишь? В глаз, что ли, зверю воткнуть, когда он на меня кинется?
Вот уж посидела так посидела я на дереве, до самого утра высидела и глаз не сомкнула. А как их сомкнешь, коли за кустами хрустит и воет? Поймал зверюга кого-то да сожрал, пока я на ветвях со страху дрожала. А как солнышка луч из-за горизонта прорезался, так сразу стихло все кругом.
Утро наступило в лесу, сперва неподвижное, безмолвное, а потом уж расщебетались птицы, зашуршала листва на ветру. Руки, которыми в кору древесную вцепилась, совсем занемели, но я тому только порадовалась. Могла ведь и с ветки свалиться, когда из кустов выполз на поляну голый, в крови измазанный Тинар. Подполз к дереву, вытянулся и замер. Вот уж когда я седину раннюю едва не познала со страха. Волкодлаки то обратно не обращаются, их души навсегда потеряны, нету в них ничего разумного и живого, а этот человеком пришел.
Сидела на ветке своей будто птица, во все глаза на голого мужика смотрела да думала, покинул меня уже разум аль пригрезилось все. Воин пошевелился, привстал на локтях, повел головой в стороны, встряхнулся точно собака, а после на четвереньки поднялся. Захрипел так, что у меня сердце из пяток в кончики ног перекочевало, а потом за дерево схватился, поднялся с трудом.
— Мирка! — позвал, — Мира, Мираня, где ты?
А я молчу.
— Мира-а-а! — на весь лес заорал, птиц с ветки спугнув, да так кулаком по стволу стукнул, что я ойкнула, древесную дрожь ощутив.
Он голову тотчас вверх задрал.
— Слава небесам, живая! Слезай, Мирка.
— Так я и слезла.
— Мирка, не дури.
— Прочь иди, волкодлак ощипанный.
— Дуреха! Где ты видела, чтобы волкодлаки разговаривали?
— А вот сейчас и вижу. Заманиваешь меня, злыдень, а как в лапы попаду, мигом проглотишь, не подавишься.
Тинар устало на землю опустился, подпер спиной дерево и голову на руки уложил. Сидел долго, а потом вдруг пальцы в волосы запустил, да так черепушку ладонями сжал, что едва не треснула.
— Не дури, Мирка, — повторил. — Человек я, не видишь разве? Пока человек...
— Ты от дерева подальше отойди, тогда и спущусь. А если кусаться вздумаешь, сразу стрелу промеж глаз всажу, понял?
Воин со вздохом кивнул, поднялся да отошел к лежанке. Ногой поддел груду порванной одежды, плащ поднял и замотался в него. После уж я решилась спуститься, а слезши, сразу за лук ухватилась и стрелу на тетиву накинула.
— Говори, перевертыш, кем на самом деле являешься? Врать не вздумай, а то долго не проживешь.
— Кем я прихожусь, давно тебе рассказал, а вот кем стал, самому невдомек. Я же тебе про тварей рассказывал. Меня одна покусала, но я мысли не допускал, что это в одну из них обратит, хотя мог бы заподозрить. Говорил же тебе про деревню уничтоженную, там живых людей я не видел, а значит те, кого не сожрали, все обратились. Стало быть, и мой черед наступит, а долго ли еще человеком ходить, не ведаю.
Так он это сказал, что даже сердце от жалости заныло.
— Ну не кручинься, авось и собакой службу сослужишь.
Тинар голову вскинул, глаза огнем полыхнули.
— Ну, Мирка! А другого ничего сказать не могла?
Я плечами пожала. Не приучена я слова добрые находить, а утешать и подавно не могу.
— Я же человеком был, понимаешь, а теперь кто? Мужик не мужик, воин не воин!
— По виду, мужик. Кажись, ничего не отвалилось. Зато воешь будто волкодлак. Что так сразу голову повесил?
Махнул он на меня рукой, но вроде как собрался немного, отвернулся и в мешок с вещами полез.
