Та ответила:
– Спроси что-нибудь проще. У него было несколько тяжелых ранений, не все осколки вытащили. Самый опасный кусочек металла остался возле сердца. Ребра неудачно срослись. Он и раньше болел, но сейчас сильно сдал. Ты не помнишь, какой он был раньше?
– Когда я последний раз приезжала сюда, то больше играла в куклы с подружками. Или купалась в реке, не обращая внимания на дедушку с бабушкой.
– Этой весной на майские праздники они танцевали в клубе вальс. Всё село любовалось – красивая пара. Иван Данилович в военной форме. На груди ордена и медали, высокий, статный. Анастасия Павловна в светлом костюме, маленькая, изящная – любо дорого поглядеть. Сейчас деда Ивана не узнать, как переродился. По инерции живет. Он думал, умрёт первым. Бабушка твоя почти не болела, а вот как всё повернулось.
Девушка слушала и удивлялась. Не могла представить деда весёлым, танцующим вальс. После ухода соседки открыла дверцу шкафа и вытащила военный китель. Задумчиво погладила ладонью, позвякивающие медали, строгие ордена. Дед оказывается, герой. Вон, сколько у него наград! За вечерним чаем рискнула расспросить его.
– Я видела твою военную форму, но не поняла, какое у тебя звание? – обратилась она, подавая стеклянную вазочку с вареньем.
– Тебе интересно?
Он взял вазочку, положил в чай пару ложек варенья.
– Вышел в отставку в звании майора.
– Только сейчас я поняла, что тебе нет и шестидесяти, совсем нестарый. Это борода придает возраст патриарха. Может, сбреешь? – предложила Таня.
– Нет. Я хочу выглядеть как дед, к тому же удобно.
Он не стал говорить, что это траур по его Насте. Зачем лишний раз расстраивать внучку.
Таня отхлебнула горячий чай, обожгла язык и смешно зашипела.
Дед Иван хмыкнул:
– Куда торопишься? Кипяток ведь.
Внучка подула в чашку и перевела взгляд на пожелтевшие фото в красивых резных рамках, висящие на стене. На одном снимке высокий молодой лейтенант обнимал совсем юную девушку, очень похожую на Танину мать.
–Дед, как ты попал на войну? Почему наша страна там воюет? – ей не хотелось признаваться, что она мало знает об Афганистане. Разговоры о выводе наших войск оттуда стали звучать по телевизору.
Иван Данилович поставил опустевшую чашку на стол, вздохнул и нехотя произнёс:
– Война – всегда политика. Решили ввести войска в семьдесят девятом и ввели. А я военный, приказы не обсуждаются. Вот и пошёл воевать в чужую страну, – дед горько усмехнулся. – Пусть выводят армию поскорее. Пора эту авантюру прекращать. Все афганцы воины. Им привычнее убивать, чем растить хлеб. Ни британцы не смогли их сломить, ни мы, только людей положили зря.
– Тетя Галя говорит, что тебя несколько раз ранили?
Голос девушки дрогнул.
Дед Иван покачал головой.
– Ох уж, эта тетя Галя. Болтушка.
Таня попросила:
– Расскажи, пожалуйста.
– Прежде всего, ты должна знать правду. Наша страна влезла в чужой конфликт по приглашению действующего президента Амина . Дальше всё сложно и ненужно тебе знать. Спецподразделение «Вымпел» уничтожило президента Амина и всех, кто находился во дворце. Новым лидером Афганистана был назначен Бабрак Кармаль ставленник нашей страны. Первое ранение я получил в Машхадском ущелье, у кишлака Шаеста. Там попал в засаду мой 783-й отдельный разведывательный батальон. Сорок восемь цинковых гробов увезли на родину «чёрные тюльпаны». Сорок девять тяжелораненых попали в госпитали, и я в том числе. Тебе хочется ещё что-то узнать? – спокойно спросил он внучку, но желваки на скулах выдали его волнение.
– Извини, дедушка. Тебе тяжело вспоминать и нельзя расстраиваться, – огорчилась Татьяна.
Иван Данилович усмехнулся:
– Да твои вопросы ни при чём. Война в меня вросла. Прошло девять лет, а мне кажется вечность. Второй раз я получил ранение в провинции Фарах. В том бою погиб мой хороший знакомый генерал-майор Хахалов , – дед замолчал, задумавшись. Потом продолжил: – После ранения приехал домой, а моя Настенька как тростинка стала. Все пули, что я получил, попали ей в самое сердце. Вот оно и не выдержало. Через полгода меня комиссовали. Я вернулся в Степановку навсегда. Шесть лет спокойной жизни было у твоей бабушки без переездов. До этого исколесили всю страну. Она со мной по всем гарнизонам ездила. А её всегда тянуло на родину, сюда, к березам, в родительский дом.
– Получается, когда вы переехали в село, мне уже было одиннадцать лет, – подсчитала девушка.
– Ну да. Вы приезжали в Степановку, когда здесь ещё жили родители Насти, а я был в отпуске, мы приехали повидаться и с ними, и с вами. Ты уже тогда была обстоятельная, маленькая старушка. Настя сказала, что внешне ты наша, а характер Васильевых – такой же спокойный, как у Антона. – Дед посмотрел на часы. – Ты меня совсем заболтала. Уже поздно, а тебе завтра в школу. Всё, давай спать.
Таня нахмурилась:
– Странная штука память. Я сейчас с трудом вспомнила седую старушку в белом платочке и дедушку в валенках и фуфайке. Получается, это были бабушкины родители?
Иван Данилович кивнул.
Внучка растерянно пробормотала:
– Я их плохо помню. А вот рыжего кота, которого таскала на руках, помню хорошо. И петуха не забыла. Огромный цветной петух вечно гонялся за мной по двору, я боялась его до ужаса. Он мне потом долго в кошмарах снился. А ещё помню большущие пыльные листья лопухов, я заблудилась в их зарослях и от ужаса заорала так, что все прибежали меня спасать.
Дед поднялся из-за стола.
– Ты права воспоминания детства что-то, как в выпуклом стекле, увеличили, что-то уменьшили. Ну надеюсь, сегодня ты будешь спать без кошмаров.
Таня собрала посуду со стола.
– Дедушка, ты иди ложись. А я быстренько сполосну чашки и тоже отправлюсь в кровать.
Проснулась она до звонка будильника от странного звука. За окном что-то хрустело и с тяжелым звуком падало вниз. Она быстро оделась. Открыла дверь и ахнула. Ночью, видимо, ударил мороз, а дождь моросил не переставая. Ледяной панцирь рос на деревьях, проводах, крышах домов, траве, сохранившейся во дворе. Ветви деревьев не выдерживали огромной тяжести и ломались. Хруст и треск слышался отовсюду. Тополя стояли с уродливо обломанными макушками. Стволы яблонь, будто гигантским топором, рассекло пополам, их середина белела, как оголившаяся кость. Девушка вышла в сад. Под ногами хрустели и рассыпались льдинки. Деревья, колыхая ветвями, позванивали словно стеклянные. Израненный сад выглядел необычайно красиво. Сказочно прекрасные деревья, покрытые сверкающим льдом, казались хрустальными. Особенно великолепен был абрикос. Его ветви ровным слоем заковал лёд. Издали он походил на бесценный сверкающий камень, прожилками в котором чернели ветви. Таня подняла яблоко, видимо, оно висело на самой макушке дерева, вот и не заметили его, снимая урожай поздних сортов. Из-за необычно теплой погоды, установившейся в этом году, ещё цвели розы, хризантемы, дубки и календула. У яблока сквозь корку льда краснели гладкие, яркие, сочные бока. Оно напоминало изделие из прозрачного стекла. Возле дома девушка увидела не сломанные, сохранившиеся кусты роз. Подошла ближе, ничего подобного в своей жизни она не видела. Такое чудо, такая необъяснимая, несравнимая ни с чем красота. Полураспустившиеся розы и бутоны находились внутри ледяных шаров, сияющих на солнце алыми, желтыми и розовыми оттенками. Эти прозрачные шары, постукивая, покачивались на ледяных стеблях. Как только солнечный луч попадал на лёд, он начинал искриться, делаясь невидимым. Солнце поднялось чуть выше, осветило сад, и он так засиял, будто деревья усыпали россыпью драгоценных камней. Возле самой калитки росли игольчатые темно-бордовые хризантемы, сейчас представляющие собой высочайшее произведение ювелирного искусства – кристаллы вишневого граната.
На занятия Таня добиралась через сказочный замерзший лес. Всю дорогу любовалась им, не замечая израненных ветвей и стволов. В классе только и говорили о странном капризе природы. К обеду солнце прогрело воздух. Лёд начал таять. С деревьев сползла ледяная кора. Они предстали перед глазами людей без прежнего великолепия.
Вернувшись из школы, девушка осмотрела сад. Теперь он был печален и тих. Оголённые деревья сбросили тяжкую ношу. Руки-ветви на изгибах белели свежими ранами. Головы-верхушки лежали у корней в лужах талой воды. Нерастаявшие льдинки усыпали землю толстым слоем. Ей казалось: деревья плачут от боли, качая обезображенными ветвями. Почерневший сад страдал как человек, он замер в немом крике, протягивая к солнцу обезглавленные кроны.
«Какая жестокая плата за былую красоту!» – подумала потрясённая Таня.
В доме никого не было. В печи, потрескивая, догорали поленья. На столе стоял обед, накрытый белым полотенцем. Мерно отстукивали ходики. Всё говорило о том, что дед только что вышел.
В последнее время он редко выходил из дому. Всё больше лежал, слушая любимые песни, или читал, приподнявшись на локте. Девушка недоумевала: куда он делся? Вышла во двор. Осмотрела пристройки. Зашла в мастерскую, на верстаке что-то поблёскивало. Подошла ближе и похолодела от ужаса. Рядышком прислоненные к стене стояли две металлические таблички, на них красивой вязью выгравированы имена и фамилия деда и бабушки. Только на табличке деда нет даты смерти. Таня попятилась к выходу, ног под собой не ощущала. Сердце гулко стучало в груди. Перепугавшись до смерти, побежала к соседке.
– Тетя Галя! Тетя Галя! – закричала она с порога.
– Господи. Что случилось? Ты чего так орёшь? – встревоженная женщина выскочила на крыльцо в одном халате, не накинув тёплой одежды.
– Где дедушка? Что с ним? – Девушку трясло так, словно она заболела лихорадкой.
– Ничего. Я его только что видела, направился к фотографу. Спросила, как себя чувствует? Сказал, что значительно лучше. Идет на поправку. Ты можешь толком объяснить, чего всполошилась?
– Я пришла из школы, а его нет дома. Вот и перепугалась. – Про таблички говорить не стала, что-то её удержало.
Вечером поинтересовалась у деда:
– Сегодня я искала тебя и зашла в мастерскую. Нечаянно увидела там... – Она в упор посмотрела на него, ожидая объяснений.
Иван Данилович стряхнул пепел в поддувало, открытое настежь, повернулся к внучке.
– Видела? Ну и как? Красиво? Я сам всё сделал, смотри, – он показал на стену.
На ней висели разные чеканки по металлу: большие и маленькие, грустные и веселые, цветные и однотонные.
– Понимаешь, внучка, мне самому захотелось на памятник таблички сделать. Наши мастера всем одинаково клепают. К тому же безобразно. А я хочу, чтобы у нас с бабушкой одинаковые и красивые были.
– Дедушка, ты что умирать собрался?
Голос Тани задрожал. Слезы явственно звучали в нём.
Дед Иван улыбнулся:
– Нет, солнышко, не пугайся. Пока поживу. Раньше умные люди и домовину сами делали. Я заказал фото Насти. Когда будет готово, закреплю на табличку, а моё потом сами... Танечка, ты сейчас не поймешь меня. Просто поверь, смерти нет – есть окончание боли. Я столько повидал всего в жизни, и странного в том числе. Знаю точно, ничего не исчезает бесследно. А душа и вовсе бессмертна… – Он обеспокоенно вгляделся в расстроенное лицо внучки. И очень пожалел, что она увидела эти таблички. Для неё боль и смерть – огромная травма.
Таня молча водила пальцем по рисунку на клеёнке, накрывавшей обеденный стол. Потом решилась:
– Дедушка, поехали к нам в поселок. Вместе веселее будет, поехали.
Ветер прогудел в печи, словно соглашался с девушкой.
Иван Данилович поднялся с табуретки и приблизился к внучке.
– Я не могу. Мне не прижиться на новом месте. А ты поезжай, теперь сам справлюсь. Тебе нужно возвращаться домой. – Он ласково обнял её за плечи и чмокнул в макушку.
– Ну почему ты не хочешь ехать? – расстроилась Таня.
– Почему? Ты вот табличек испугалась, а я боюсь умереть, когда-нибудь, – быстро исправился дед, увидев снова заблестевшие глаза внучки, – у вас на Кубани. Не хочу лежать среди чужих людей. Здесь рядом с бабушкой похороните. Тебе, и правда, пора возвращаться домой, что тут со стариком делать.
Дед присел за стол и задумался.
Притихла и Таня. Каждый думал о своём.
Иван Данилович о том, что дни его текут, как вода сквозь песок. Смерть он уже чувствовал, знал недолго осталось. Она и так оставила его зачем-то, видно не всё сделал в жизни – не выполнил предназначенное. Смерти он не боялся – это молодые боятся. Старики и солдаты, глядевшие костлявой в лицо, устав от ран и болезней, спокойно ждут своего часа. Для чего отсрочено его время, не дано понять. Может ради этой тихой и грустной девочки, которую он не знал раньше. Для последних не сделанных дел?
Таня же размышляла о том, что ей очень хочется домой. Снова увидеть Сашку. Только как оставить деда одного? Вдруг он снова заболеет? Никого не окажется рядом в трудный час. Никто не подаст воду и лекарство. Вот окрепнет дед, перестанет думать о смерти и поедет к ним жить. Или отец с матерью, что-нибудь придумают.
В комнатах сумрачно, задымлено. Дым этот лезет во все щели. Таня протёрла глаза. Встала с кровати, прошла на кухню и приоткрыла дверь на улицу. Ворвался узкий луч света. Стали видны мелкие пылинки. Они взлетали и кружились в этом луче. Девушка помахала руками, разгоняя пылинки, заплясавшие вокруг её пальцев. За полосой света они незаметны. Открыла дверь шире, луч раздвинулся. Тело окутали пылинки, освещённые солнцем. Надо же, сколько в воздухе пыли или дыма? А откуда дым? Осмотрела печь. Нет, всё в порядке. На припечке заметила большую тарелку с пригоревшими блинами. Значит, дед с утра пёк блины. А она в своей спальне ничего не слышала. Зябко поёжилась, переступая босыми ногами по полу. В раскрытую дверь заполз холод. Дым выветрился.
Девушка с аппетитом ела блины, поглядывая в окно. День обещал быть солнечным. Вышла во двор. В сарайчике постукивал молоток. Дед работает, снова взялся за чеканки. Было тихо и тепло, будто не двадцатое декабря, а начало марта. Небо пусть и неяркой синьки, но чистое, высокое, ни облачка. Полетела кружевная паутинка. Она с удивлением проводила её взглядом. Откуда это чудо после гололеда, дождя, хруста покрытых льдом деревьев. Таня подошла к израненному саду ближе. На ветвях, зацепившись, висела еле заметная сеточка паутины. Одна длинная сеть, освещённая солнцем, с каплями росы летела вверх. Девушка подпрыгнула и поймала её. Она тянулась и тянулась липкая, нежная, скатываясь в более толстую нить. Таня отпустила её, с трудом отлепив от пальцев. К большому удивлению она всё равно полетела. Пряди паутины были везде: на деревьях, заборах, кустах, крыше. Аномалия какая-то, но на душе отчего-то посветлело. Иван Данилович из мастерской наблюдал за внучкой
«Малышка даже не подозревает, как она хороша: ладная, стройная, летящая, и такая похожая на его Настеньку. – У него потеплело на душе. Живая частичка Насти сейчас с восторгом ловила паутинки. – Нет, не зря мы жили на этой земле. Вот хотя бы эта девочка осталась после нас, а там, если повезёт, и внучок появится». Дед Иван не обратил внимания, что подумал о себе в прошедшем времени. Он гордился внучкой.
Таня совсем немного проучилась в новом классе, но ей понравились одноклассники. Из Степановки в русской школе, кроме неё, учились ещё трое учеников: двое парней и соседка Олеся.
– Спроси что-нибудь проще. У него было несколько тяжелых ранений, не все осколки вытащили. Самый опасный кусочек металла остался возле сердца. Ребра неудачно срослись. Он и раньше болел, но сейчас сильно сдал. Ты не помнишь, какой он был раньше?
– Когда я последний раз приезжала сюда, то больше играла в куклы с подружками. Или купалась в реке, не обращая внимания на дедушку с бабушкой.
– Этой весной на майские праздники они танцевали в клубе вальс. Всё село любовалось – красивая пара. Иван Данилович в военной форме. На груди ордена и медали, высокий, статный. Анастасия Павловна в светлом костюме, маленькая, изящная – любо дорого поглядеть. Сейчас деда Ивана не узнать, как переродился. По инерции живет. Он думал, умрёт первым. Бабушка твоя почти не болела, а вот как всё повернулось.
Девушка слушала и удивлялась. Не могла представить деда весёлым, танцующим вальс. После ухода соседки открыла дверцу шкафа и вытащила военный китель. Задумчиво погладила ладонью, позвякивающие медали, строгие ордена. Дед оказывается, герой. Вон, сколько у него наград! За вечерним чаем рискнула расспросить его.
– Я видела твою военную форму, но не поняла, какое у тебя звание? – обратилась она, подавая стеклянную вазочку с вареньем.
– Тебе интересно?
Он взял вазочку, положил в чай пару ложек варенья.
– Вышел в отставку в звании майора.
– Только сейчас я поняла, что тебе нет и шестидесяти, совсем нестарый. Это борода придает возраст патриарха. Может, сбреешь? – предложила Таня.
– Нет. Я хочу выглядеть как дед, к тому же удобно.
Он не стал говорить, что это траур по его Насте. Зачем лишний раз расстраивать внучку.
Таня отхлебнула горячий чай, обожгла язык и смешно зашипела.
Дед Иван хмыкнул:
– Куда торопишься? Кипяток ведь.
Внучка подула в чашку и перевела взгляд на пожелтевшие фото в красивых резных рамках, висящие на стене. На одном снимке высокий молодой лейтенант обнимал совсем юную девушку, очень похожую на Танину мать.
–Дед, как ты попал на войну? Почему наша страна там воюет? – ей не хотелось признаваться, что она мало знает об Афганистане. Разговоры о выводе наших войск оттуда стали звучать по телевизору.
Иван Данилович поставил опустевшую чашку на стол, вздохнул и нехотя произнёс:
– Война – всегда политика. Решили ввести войска в семьдесят девятом и ввели. А я военный, приказы не обсуждаются. Вот и пошёл воевать в чужую страну, – дед горько усмехнулся. – Пусть выводят армию поскорее. Пора эту авантюру прекращать. Все афганцы воины. Им привычнее убивать, чем растить хлеб. Ни британцы не смогли их сломить, ни мы, только людей положили зря.
– Тетя Галя говорит, что тебя несколько раз ранили?
Голос девушки дрогнул.
Дед Иван покачал головой.
– Ох уж, эта тетя Галя. Болтушка.
Таня попросила:
– Расскажи, пожалуйста.
– Прежде всего, ты должна знать правду. Наша страна влезла в чужой конфликт по приглашению действующего президента Амина . Дальше всё сложно и ненужно тебе знать. Спецподразделение «Вымпел» уничтожило президента Амина и всех, кто находился во дворце. Новым лидером Афганистана был назначен Бабрак Кармаль ставленник нашей страны. Первое ранение я получил в Машхадском ущелье, у кишлака Шаеста. Там попал в засаду мой 783-й отдельный разведывательный батальон. Сорок восемь цинковых гробов увезли на родину «чёрные тюльпаны». Сорок девять тяжелораненых попали в госпитали, и я в том числе. Тебе хочется ещё что-то узнать? – спокойно спросил он внучку, но желваки на скулах выдали его волнение.
– Извини, дедушка. Тебе тяжело вспоминать и нельзя расстраиваться, – огорчилась Татьяна.
Иван Данилович усмехнулся:
– Да твои вопросы ни при чём. Война в меня вросла. Прошло девять лет, а мне кажется вечность. Второй раз я получил ранение в провинции Фарах. В том бою погиб мой хороший знакомый генерал-майор Хахалов , – дед замолчал, задумавшись. Потом продолжил: – После ранения приехал домой, а моя Настенька как тростинка стала. Все пули, что я получил, попали ей в самое сердце. Вот оно и не выдержало. Через полгода меня комиссовали. Я вернулся в Степановку навсегда. Шесть лет спокойной жизни было у твоей бабушки без переездов. До этого исколесили всю страну. Она со мной по всем гарнизонам ездила. А её всегда тянуло на родину, сюда, к березам, в родительский дом.
– Получается, когда вы переехали в село, мне уже было одиннадцать лет, – подсчитала девушка.
– Ну да. Вы приезжали в Степановку, когда здесь ещё жили родители Насти, а я был в отпуске, мы приехали повидаться и с ними, и с вами. Ты уже тогда была обстоятельная, маленькая старушка. Настя сказала, что внешне ты наша, а характер Васильевых – такой же спокойный, как у Антона. – Дед посмотрел на часы. – Ты меня совсем заболтала. Уже поздно, а тебе завтра в школу. Всё, давай спать.
Таня нахмурилась:
– Странная штука память. Я сейчас с трудом вспомнила седую старушку в белом платочке и дедушку в валенках и фуфайке. Получается, это были бабушкины родители?
Иван Данилович кивнул.
Внучка растерянно пробормотала:
– Я их плохо помню. А вот рыжего кота, которого таскала на руках, помню хорошо. И петуха не забыла. Огромный цветной петух вечно гонялся за мной по двору, я боялась его до ужаса. Он мне потом долго в кошмарах снился. А ещё помню большущие пыльные листья лопухов, я заблудилась в их зарослях и от ужаса заорала так, что все прибежали меня спасать.
Дед поднялся из-за стола.
– Ты права воспоминания детства что-то, как в выпуклом стекле, увеличили, что-то уменьшили. Ну надеюсь, сегодня ты будешь спать без кошмаров.
Таня собрала посуду со стола.
– Дедушка, ты иди ложись. А я быстренько сполосну чашки и тоже отправлюсь в кровать.
Проснулась она до звонка будильника от странного звука. За окном что-то хрустело и с тяжелым звуком падало вниз. Она быстро оделась. Открыла дверь и ахнула. Ночью, видимо, ударил мороз, а дождь моросил не переставая. Ледяной панцирь рос на деревьях, проводах, крышах домов, траве, сохранившейся во дворе. Ветви деревьев не выдерживали огромной тяжести и ломались. Хруст и треск слышался отовсюду. Тополя стояли с уродливо обломанными макушками. Стволы яблонь, будто гигантским топором, рассекло пополам, их середина белела, как оголившаяся кость. Девушка вышла в сад. Под ногами хрустели и рассыпались льдинки. Деревья, колыхая ветвями, позванивали словно стеклянные. Израненный сад выглядел необычайно красиво. Сказочно прекрасные деревья, покрытые сверкающим льдом, казались хрустальными. Особенно великолепен был абрикос. Его ветви ровным слоем заковал лёд. Издали он походил на бесценный сверкающий камень, прожилками в котором чернели ветви. Таня подняла яблоко, видимо, оно висело на самой макушке дерева, вот и не заметили его, снимая урожай поздних сортов. Из-за необычно теплой погоды, установившейся в этом году, ещё цвели розы, хризантемы, дубки и календула. У яблока сквозь корку льда краснели гладкие, яркие, сочные бока. Оно напоминало изделие из прозрачного стекла. Возле дома девушка увидела не сломанные, сохранившиеся кусты роз. Подошла ближе, ничего подобного в своей жизни она не видела. Такое чудо, такая необъяснимая, несравнимая ни с чем красота. Полураспустившиеся розы и бутоны находились внутри ледяных шаров, сияющих на солнце алыми, желтыми и розовыми оттенками. Эти прозрачные шары, постукивая, покачивались на ледяных стеблях. Как только солнечный луч попадал на лёд, он начинал искриться, делаясь невидимым. Солнце поднялось чуть выше, осветило сад, и он так засиял, будто деревья усыпали россыпью драгоценных камней. Возле самой калитки росли игольчатые темно-бордовые хризантемы, сейчас представляющие собой высочайшее произведение ювелирного искусства – кристаллы вишневого граната.
На занятия Таня добиралась через сказочный замерзший лес. Всю дорогу любовалась им, не замечая израненных ветвей и стволов. В классе только и говорили о странном капризе природы. К обеду солнце прогрело воздух. Лёд начал таять. С деревьев сползла ледяная кора. Они предстали перед глазами людей без прежнего великолепия.
Вернувшись из школы, девушка осмотрела сад. Теперь он был печален и тих. Оголённые деревья сбросили тяжкую ношу. Руки-ветви на изгибах белели свежими ранами. Головы-верхушки лежали у корней в лужах талой воды. Нерастаявшие льдинки усыпали землю толстым слоем. Ей казалось: деревья плачут от боли, качая обезображенными ветвями. Почерневший сад страдал как человек, он замер в немом крике, протягивая к солнцу обезглавленные кроны.
«Какая жестокая плата за былую красоту!» – подумала потрясённая Таня.
В доме никого не было. В печи, потрескивая, догорали поленья. На столе стоял обед, накрытый белым полотенцем. Мерно отстукивали ходики. Всё говорило о том, что дед только что вышел.
В последнее время он редко выходил из дому. Всё больше лежал, слушая любимые песни, или читал, приподнявшись на локте. Девушка недоумевала: куда он делся? Вышла во двор. Осмотрела пристройки. Зашла в мастерскую, на верстаке что-то поблёскивало. Подошла ближе и похолодела от ужаса. Рядышком прислоненные к стене стояли две металлические таблички, на них красивой вязью выгравированы имена и фамилия деда и бабушки. Только на табличке деда нет даты смерти. Таня попятилась к выходу, ног под собой не ощущала. Сердце гулко стучало в груди. Перепугавшись до смерти, побежала к соседке.
– Тетя Галя! Тетя Галя! – закричала она с порога.
– Господи. Что случилось? Ты чего так орёшь? – встревоженная женщина выскочила на крыльцо в одном халате, не накинув тёплой одежды.
– Где дедушка? Что с ним? – Девушку трясло так, словно она заболела лихорадкой.
– Ничего. Я его только что видела, направился к фотографу. Спросила, как себя чувствует? Сказал, что значительно лучше. Идет на поправку. Ты можешь толком объяснить, чего всполошилась?
– Я пришла из школы, а его нет дома. Вот и перепугалась. – Про таблички говорить не стала, что-то её удержало.
Вечером поинтересовалась у деда:
– Сегодня я искала тебя и зашла в мастерскую. Нечаянно увидела там... – Она в упор посмотрела на него, ожидая объяснений.
Иван Данилович стряхнул пепел в поддувало, открытое настежь, повернулся к внучке.
– Видела? Ну и как? Красиво? Я сам всё сделал, смотри, – он показал на стену.
На ней висели разные чеканки по металлу: большие и маленькие, грустные и веселые, цветные и однотонные.
– Понимаешь, внучка, мне самому захотелось на памятник таблички сделать. Наши мастера всем одинаково клепают. К тому же безобразно. А я хочу, чтобы у нас с бабушкой одинаковые и красивые были.
– Дедушка, ты что умирать собрался?
Голос Тани задрожал. Слезы явственно звучали в нём.
Дед Иван улыбнулся:
– Нет, солнышко, не пугайся. Пока поживу. Раньше умные люди и домовину сами делали. Я заказал фото Насти. Когда будет готово, закреплю на табличку, а моё потом сами... Танечка, ты сейчас не поймешь меня. Просто поверь, смерти нет – есть окончание боли. Я столько повидал всего в жизни, и странного в том числе. Знаю точно, ничего не исчезает бесследно. А душа и вовсе бессмертна… – Он обеспокоенно вгляделся в расстроенное лицо внучки. И очень пожалел, что она увидела эти таблички. Для неё боль и смерть – огромная травма.
Таня молча водила пальцем по рисунку на клеёнке, накрывавшей обеденный стол. Потом решилась:
– Дедушка, поехали к нам в поселок. Вместе веселее будет, поехали.
Ветер прогудел в печи, словно соглашался с девушкой.
Иван Данилович поднялся с табуретки и приблизился к внучке.
– Я не могу. Мне не прижиться на новом месте. А ты поезжай, теперь сам справлюсь. Тебе нужно возвращаться домой. – Он ласково обнял её за плечи и чмокнул в макушку.
– Ну почему ты не хочешь ехать? – расстроилась Таня.
– Почему? Ты вот табличек испугалась, а я боюсь умереть, когда-нибудь, – быстро исправился дед, увидев снова заблестевшие глаза внучки, – у вас на Кубани. Не хочу лежать среди чужих людей. Здесь рядом с бабушкой похороните. Тебе, и правда, пора возвращаться домой, что тут со стариком делать.
Дед присел за стол и задумался.
Притихла и Таня. Каждый думал о своём.
Иван Данилович о том, что дни его текут, как вода сквозь песок. Смерть он уже чувствовал, знал недолго осталось. Она и так оставила его зачем-то, видно не всё сделал в жизни – не выполнил предназначенное. Смерти он не боялся – это молодые боятся. Старики и солдаты, глядевшие костлявой в лицо, устав от ран и болезней, спокойно ждут своего часа. Для чего отсрочено его время, не дано понять. Может ради этой тихой и грустной девочки, которую он не знал раньше. Для последних не сделанных дел?
Таня же размышляла о том, что ей очень хочется домой. Снова увидеть Сашку. Только как оставить деда одного? Вдруг он снова заболеет? Никого не окажется рядом в трудный час. Никто не подаст воду и лекарство. Вот окрепнет дед, перестанет думать о смерти и поедет к ним жить. Или отец с матерью, что-нибудь придумают.
***
В комнатах сумрачно, задымлено. Дым этот лезет во все щели. Таня протёрла глаза. Встала с кровати, прошла на кухню и приоткрыла дверь на улицу. Ворвался узкий луч света. Стали видны мелкие пылинки. Они взлетали и кружились в этом луче. Девушка помахала руками, разгоняя пылинки, заплясавшие вокруг её пальцев. За полосой света они незаметны. Открыла дверь шире, луч раздвинулся. Тело окутали пылинки, освещённые солнцем. Надо же, сколько в воздухе пыли или дыма? А откуда дым? Осмотрела печь. Нет, всё в порядке. На припечке заметила большую тарелку с пригоревшими блинами. Значит, дед с утра пёк блины. А она в своей спальне ничего не слышала. Зябко поёжилась, переступая босыми ногами по полу. В раскрытую дверь заполз холод. Дым выветрился.
Девушка с аппетитом ела блины, поглядывая в окно. День обещал быть солнечным. Вышла во двор. В сарайчике постукивал молоток. Дед работает, снова взялся за чеканки. Было тихо и тепло, будто не двадцатое декабря, а начало марта. Небо пусть и неяркой синьки, но чистое, высокое, ни облачка. Полетела кружевная паутинка. Она с удивлением проводила её взглядом. Откуда это чудо после гололеда, дождя, хруста покрытых льдом деревьев. Таня подошла к израненному саду ближе. На ветвях, зацепившись, висела еле заметная сеточка паутины. Одна длинная сеть, освещённая солнцем, с каплями росы летела вверх. Девушка подпрыгнула и поймала её. Она тянулась и тянулась липкая, нежная, скатываясь в более толстую нить. Таня отпустила её, с трудом отлепив от пальцев. К большому удивлению она всё равно полетела. Пряди паутины были везде: на деревьях, заборах, кустах, крыше. Аномалия какая-то, но на душе отчего-то посветлело. Иван Данилович из мастерской наблюдал за внучкой
«Малышка даже не подозревает, как она хороша: ладная, стройная, летящая, и такая похожая на его Настеньку. – У него потеплело на душе. Живая частичка Насти сейчас с восторгом ловила паутинки. – Нет, не зря мы жили на этой земле. Вот хотя бы эта девочка осталась после нас, а там, если повезёт, и внучок появится». Дед Иван не обратил внимания, что подумал о себе в прошедшем времени. Он гордился внучкой.
ГЛАВА 14
Таня совсем немного проучилась в новом классе, но ей понравились одноклассники. Из Степановки в русской школе, кроме неё, учились ещё трое учеников: двое парней и соседка Олеся.
