– Дальше? Через два дня вернулась. Встретилась с Колиным другом. Спросила как он погиб? Получал ли письмо от нее? Оказалось, нет, не получал. Письмо пришло после его гибели. Коля подорвался на мине, во время операции по зачистке леса от банды Питерса . Всё говорил о своей невесте. О том, как вернется из армии и они поженятся.
Выслушал ей и говорю:
– Теперь успокоилась? Ничего он не узнал, не успел. Сняла грех с души?
– Да, – отвечает, – успокоилась. Теперь и умирать не страшно.
– Не о смерти, о жизни думать надо! – рассердился я.
Внучка тронула за рукав рубашки снова умолкшего деда.
– Что было потом?
– Лето пришло. Настя переживала, боялась не увидеть вас. Говорила, хоть бы приехали в гости. – Он опустил голову, сдерживая подступившие слезы. – В августе получили письмо. Аня ждет второго ребенка. Как она радовалась! Жаль только, говорит, не увижу внука.
– Что? Откуда бабушка знает, кто родится у мамы? Ведь никто не знает. Хотя мне больше сестричку хочется. Я об этом в детстве мечтала.
Дед встал и открыл высокую тумбочку. На полках лежали аккуратно сложенные чепчики, распашонки, пеленки, ползунки. У девушки кольнуло в груди, и она всхлипнула:
– Почему ты не написал, что бабушка больна? Мы бы приехали.
Иван Данилович закрыл дверцу, провёл ладонью по лицу, словно стёр с него паутину. Подошёл к окну, потрогал землю в цветочном горшке. Таня посмотрела на его поникшие плечи, чуть сгорбленную спину и почувствовала ком в горле. Она сглотнула слюну и закашлялась. Дед не оборачиваясь тихо сказал:
– Настя хорошо себя чувствовала, вроде и не болела. Картошку в августе выкопали. Огород убрали в сентябре. Собирались сами вас проведать. – Он обхватил голову руками. Воспоминания теснились перед глазами.
– Как всё произошло? – голос Тани дрогнул. На её ресницах повисли солёные капли, обстановка комнаты стала расплываться и дрожать. Девушка промокнула слёзы рукавом рубашки.
Дед Иван вздохнул, мысленно он был в том предпоследнем дне жизни его любимой жены.
– Она слегла сразу. Не поднялась утром и всё, больше не встала. Врача вызвал. Он сказал, что в больницу на обследование надо везти.
Но бабушка отказалась:
– Помру завтра. Хочу в своей кровати, в своём доме.
Я нашумел на нее:
– Не смей говорить эту чушь!
– Хорошо, – согласилась со мной Настя, – не буду. Только не заставляй меня ехать в больницу.
Ночь прошла спокойно. Рано утром позвала. Я подошел к кровати, а она говорит:
– Телеграмму Ане не давай. Потом, когда родит, поправится малыш, напишешь. Ей нельзя волноваться – это очень вредно ребенку. Приданое внуку отошлёшь в посылке. Не забудь. Теперь иди – корми хозяйство. Я с тобой хорошо жила. Спасибо тебе, Ваня.
Хотел снова отругать её, но слова застряли в горле. Думаю, схожу на улицу, проветрюсь.
– Настя, что-нибудь вкусное на завтрак приготовить?
– Потом, как вернешься. Скажу.
Спокойно так говорит. Я ещё подумал: полегчало ей. Лицо светлое, без муки и боли.
Вышел. Минут тридцать возился во дворе. Сорвал гроздь калины. Решил в вазу поставить. Настя её любила. Захожу в комнату.
– Смотри, что я тебе принёс.
Дед закрыл глаза, голос зазвучал совсем глухо.
–А её уж нет. Она меня специально отослала на улицу. Всё знала, только я не верил. От этого мне сейчас больнее стократ. Телеграмму Ане дал, не послушал свою голубку. Теперь очень об этом жалею. Хоть бы дочь родила хорошо, а не то буду виноват перед женой.
Стемнело. Вечер шагнул в комнату. Не найдя огня, занавесил сумраком углы, портреты на стенах, мебель. Призрачная тень от цветов на окнах легла на пол. Лунные блики заиграли на зеркале. Дед и внучка тихо беседовали. Теперь это были не два чужих человека, а родные души, пережившие горе.
Таня заметила: в классе к ней стали относиться более чутко, как к тяжело больному человеку. Догадалась: кто-то сказал одноклассникам, что она осталась с дедушкой. Все решили, что ей не до веселья. Девушке было неловко за невольный обман. Не о бабушке она так горевала, тосковала о далекой любви. Но её тронула и удивила доброта этих ребят. В прежней школе, вряд ли бы вошли в её положение. Только наблюдали бы с любопытством.
«А разве я не вела себя также? Тоже не бросалась на помощь, если случалась беда, – разбирала теперь она свое поведение. – Сочувствовала, но считала лучше не вмешиваться».
Таня вспомнила о сестрах Сарычевых. Двойняшки Оля и Юля три дня не ходили в школу. Когда, наконец, появились, то были молчаливы, не веселы, почти ни с кем не разговаривали. Женька спросила, что у них произошло? Получив ответ, что умер отец. Сообщила об этом всем одноклассникам. Сейчас со стыдом осознала, как они им «посочувствовали». Перестали общаться и всё. А Лариса бросила им в след:
– Сидят, как статуи. Я понимаю несчастье, но зачем своим видом окружающим настроение портить.
Тогда она тоже подумала: «Нельзя на людях своё горе показывать».
А теперь воспоминания жгли душу.
«Глухая я, что ли была, бессердечная? Или пока сама не переживёшь – не поймёшь другого человека. Но эти ребята смогли понять меня. Значит, что-то не так и в нашем классе, и во мне самой», – переживала Таня.
В десятом «А» дурным тоном считалось говорить о любых неприятностях или бедах. Весёлый, неунывающий человек, которому всё нипочем – вот та маска, которую старались вносить ученики. Не рассказывать о своих проблемах и не замечать чужих. Всё должно быть легко и просто. А кто не такой – в порошок. Кто мешает – в сторону. Не путайся под ногами. Когда это началось и не вспомнить.
Лёша Саченко тоже был на её и одноклассников совести. Рассудительный, спокойный юноша хорошо учился, но как-то заболел. Почти два месяца пролежал в больнице. Два раза его проведали всем классом. Шумно врывались в палату, шутили, желали скорейшего выздоровления. А когда Саченко пришел в школу и никак не мог осилить программу, никто не предложил ему свою помощь. Сам Лёша не попросил, и никто не захотел взваливать на себя дополнительную обузу. Он болезненно переживал. Ему долго не удавалось догнать одноклассников. Двойки поселились в дневнике. Потом Таня увидела Лёшу с девочкой из параллельного класса, которая занималась с ним изо дня в день, почти месяц, оставаясь после уроков. Саченко усвоил программу – снова стал хорошо учиться. Она тоже могла бы помочь, но поленилась.
Каждый из их класса думал: «У меня мало времени, пусть кто-нибудь другой помогает».
Почему-то теперь многое виделось в новом свете. Нет, она и раньше понимала, что дурно, а что нет. Просто предпочитала бездействовать, так спокойнее.
И в травле Лены Калитиной участвовала своим молчанием, не вмешательством. То, как одноклассники поступили с Леной, было бесчеловечно.
В поселке Луговом, где жила Таня, находилась большая школа. Её посещали ученики с шести окрестных сел. Лена Калитина приезжала на занятия из маленького хутора Будённый. Черноглазая хохотушка, похожая на галчонка, добрая, сентиментальная. Могла заплакать, читая грустный текст на уроке литературе. Учеба девушке давалась нелегко. Тройка в дневнике обычная для неё оценка, особых талантов тоже не наблюдалось. И вот в эту Калитину влюбился самый красивый парень их школы – Валера Чернов. Это произошло в девятом классе. Валера – умница, отличник, сероглазая мечта многих девчонок. Играл в школьном ансамбле, что добавляло ему популярности. Родители одевали его по последней моде. Калитина и Чернов – тот самый случай, когда все говорят: «И, что он в ней нашел?»
При этом не задумываются, а вдруг нашел и что-то очень главное. На их дружбу глядели насмешливо. В глаза Чернову объясняли, что эта замухрышка его просто позорит. «Высшее общество» во главе с Ларисой изощрённо унижали Лену. В её присутствии вели о ней беседы, делая вид, что не замечают одноклассницу.
– Девочки, – говорила Ледовская, – вы не в курсе, мама нашей золушки сама ткань на платья прядет?
Ненатуральный смех подружек тут же сопроводил её слова.
– А я не понимала раньше, почему все её наряды на мешки похожи? – подхватывала лучшая подружка Ларисы.
– Ты несправедлива, Лера, – рассуждала Ледовская с глубокомысленным видом. – В этих платьях и в пир, и в мир. Короче говоря, можно и к коровам, и в школу пойти – очень удобно.
– А также пугалом в огород, – поддакивали подружки.
Слыша это, Валера злился. Заплаканная Лена выходила из класса. Таня понимала: у Чернова с Калитиной что-то настоящее. Трогать их чувства, обливать грязью – преступление. Разделять людей на красивых и некрасивых, умных и глупых – слишком поверхностно. Таня пыталась вступаться за Лену, тогда Лариса переключалась на нее. И она струсила, побоялась насмешек, а сказала бы:
– Валера, не обращай внимания. Лена замечательная, ты же сам это знаешь. Человека добрее Калитиной сложно найти.
Может её поддержка, помогла бы Чернову. И не случилось бы беды. Он предал Лену, сделал вид, что всё было в шутку. Гулял с хуторской девочкой только для разнообразия. В один из дней, когда «высшее общество» особенно досаждало Калитиной, Валера стал смеяться вместе с ними. Лена собрала со стола свои книги и подошла к веселой компании:
– Надеюсь, когда повзрослеете, вам будет стыдно.
Больше она в школу не пришла. Не доучившись, уехала в город, поступила учеником на хлебозавод. Ничего не проходит бесследно, теперь Таня это понимала. Каждый раз в их душах оставался осадок. Особый опыт накапливался в классе. Многие уяснили: нельзя откровенничать – используют против тебя, нельзя доверять – предадут, нельзя быть искренним – будешь уязвим. Из года в год этот опыт накапливался, разъединяя класс.
А начиналось всё безобидно. В четвертом классе группой девочек начала верховодить Лариса. Она выделялась красотой, умением ладить с взрослыми. Ей удавалось всё: хорошо учиться, заниматься спортом, посещать кружки. Девочка была высокомерна, самолюбива, но почему-то это принимали за твердый характер. Вокруг Ледовской собралась преданная ей группа одноклассниц. Все симпатичные, с некрасивыми девочками Лара не дружила. Умные, но не слишком, чтобы не затмевали своего кумира. Желательно, чтобы родители девочек имели хоть какую-то должность. «Высшее общество» состояло из местных: хуторских Лариса не признавала. В посёлке Луговом имелись, два дома культуры, музыкальная и художественная школы, магазины, аптеки, больница, несколько предприятий. Из-за этого Лара считала себя почти горожанкой. Всех одноклассников с хуторов называла «деревней». С каждым годом влияние нового лидера и её подружек росло, искажая нормальную, здоровую обстановку. Класс разделился на враждующие группки, ни о какой совместной дружбе не могло быть и речи. Таня не примкнула ни к одной из групп. Ей претило высокомерие «высшего общества» и раздражало унижение «хуторских» перед Ларисой, когда та снисходила до приглашения их на свои вечеринки. Вражда эта не была открытой – течение её было глубинно, потаённо. Только иногда выливалась в стычки, подколки, насмешки. Учителя считали класс благополучным и даже дружным. Школьники являлись на субботники, участвовали в соревнованиях и олимпиадах, а главное, не сильно дерзили на уроках. На самом деле класс был болен душевно: ни доброты настоящей, ни дружбы в нём не было. Она вспоминала теперь, как девочки разговаривали о любви. Шиком считалось передружить с несколькими парнями и небрежно сказать:
– Я и этого бросила, надоел до смерти.
Ребята также говорили, только ещё грязней. Словно боялись, что их заподозрят в настоящем чувстве.
Девушка с ужасом поняла: осознала это только сейчас. В новой школе увидела по-настоящему дружный класс, встретила подлинное добро и теплоту.
«А я со своим уставом сунулась к ним, – застыдилась Таня. – Была настороженная и угрюмая. А ведь боялась, точно боялась подколов и насмешек. Мне трудно было поверить, что можно искренне сочувствовать».
Она словно очнулась. Нормально стала общаться, не отмахивалась больше от расспросов. И хотя по-прежнему после уроков спешила домой к деду, её перестали считать странной.
После отъезда Тани Сашку словно контузило. Шёл в школу без всякой радости. Вечерами скучал. Он даже не представлял себе, что успел так привязаться к ней. Ему не хватало её. Лукьянов страдал от избытка переполнявших его чувств и мыслей, которых некому было высказать.
«Она скоро вернется», – думал он и с радостью ждал встречи.
Потом от Жени узнал: Таня осталась с больным дедом. Неизвестно, сколько времени продлится разлука. Радость исчезла – пришла тоска. Так хотелось всё бросить и поехать к ней. Объясниться, сказать не сказанное. Если повезёт, услышать о её чувствах к нему. Он стыдился своих порывов. Представлял, как будут смеяться друзья – Ромео нашёлся. Злился на себя за невозможность жить без неё, за то, что не выходит из головы.
«Неужели влюбился?»
Не хотел верить, что к нему пришла настоящая, большая любовь.
«Не хочу быть похожим на слюнтяя, сходящего с ума по девушке. Я сильнее этого и справлюсь с собой. Лишь бы не болело сердце. И быть как все», – рассуждал Лукьянов.
Его друзья признавали только лёгкость в отношениях: никаких обязательств, никаких поблажек девчонкам. Сашка в школе считался «престижным» мальчиком: играл в ансамбле, занимался спортом, неплохо одевался. Лукьянов мог менять подружек хоть каждую неделю, словно имел на это особое право. Он нравился многим девушкам и был избалован их вниманием. Мог дружить и с одной долгое время, но избранница должна быть «классной» по мнению друзей. Ему хотелось добиться Ларисы, только потому, что она была самой красивой девушкой в школе. Мечтал услышать от друзей восторженные возгласы:
– Силен, такую девушку закадрил.
Раньше Лариса уделяла ему вечер, другой, а потом уходила с новым поклонником. Она была непостоянна, как ветер, и никому не делала исключений. Лукьянов злился: Ледовская должна стать его девушкой и только его. Ему казалось, он без ума от неё. Юноше даже не приходило в голову, что взыграло честолюбие. Он видел, какими взглядами провожали Ларису на улице парни и мужчины. Другие девушки рядом с ней тускнели. Желание покорить Ледовскую, всё возрастало. Тогда-то Сашка и предложил Тане липовую дружбу. А закончилась эта игра, тем, что он теперь грустил и тосковал без Васильевой. Прислушиваясь к тому, что творилось в душе, юноша осознал: его отношение к этой девушке совсем другое, чувства тоже иные.
Почти неделю Лукьянов потерянно сидел в классе, пока насмешливый голос Чернова не привел его в чувство:
– Эй, Онегин, неужели страдаешь по своей Татьяне? Что сидишь не весел, голову повесил?
Одноклассники дружно захохотали.
Александр поднял глаза и встретил презрительный взгляд Ларисы. Юноша покраснел, будто поймали за недостойным делом.
После этого случая он не показывал виду, как ему плохо. Старался выглядеть прежним, неунывающим. Его друзья, старое окружение навязывали прежний стереотип поведения. Вырваться из которого не у всякого хватит мужества. Уж очень живучи в школе маски, личины. Если кого-то в классе посчитали клоуном, то заставить относиться к себе серьёзно сложно. А если раньше слыл крутым, не имеешь права дать слабину. Маски носили почти все. Это была защитная скорлупа, но она часто прирастала, ломая характер и судьбу. Сашка, не привыкший, что над ним могут смеяться, быстро нацепил прежнюю личину – рубахи-парня.
Выслушал ей и говорю:
– Теперь успокоилась? Ничего он не узнал, не успел. Сняла грех с души?
– Да, – отвечает, – успокоилась. Теперь и умирать не страшно.
– Не о смерти, о жизни думать надо! – рассердился я.
Внучка тронула за рукав рубашки снова умолкшего деда.
– Что было потом?
– Лето пришло. Настя переживала, боялась не увидеть вас. Говорила, хоть бы приехали в гости. – Он опустил голову, сдерживая подступившие слезы. – В августе получили письмо. Аня ждет второго ребенка. Как она радовалась! Жаль только, говорит, не увижу внука.
– Что? Откуда бабушка знает, кто родится у мамы? Ведь никто не знает. Хотя мне больше сестричку хочется. Я об этом в детстве мечтала.
Дед встал и открыл высокую тумбочку. На полках лежали аккуратно сложенные чепчики, распашонки, пеленки, ползунки. У девушки кольнуло в груди, и она всхлипнула:
– Почему ты не написал, что бабушка больна? Мы бы приехали.
Иван Данилович закрыл дверцу, провёл ладонью по лицу, словно стёр с него паутину. Подошёл к окну, потрогал землю в цветочном горшке. Таня посмотрела на его поникшие плечи, чуть сгорбленную спину и почувствовала ком в горле. Она сглотнула слюну и закашлялась. Дед не оборачиваясь тихо сказал:
– Настя хорошо себя чувствовала, вроде и не болела. Картошку в августе выкопали. Огород убрали в сентябре. Собирались сами вас проведать. – Он обхватил голову руками. Воспоминания теснились перед глазами.
– Как всё произошло? – голос Тани дрогнул. На её ресницах повисли солёные капли, обстановка комнаты стала расплываться и дрожать. Девушка промокнула слёзы рукавом рубашки.
Дед Иван вздохнул, мысленно он был в том предпоследнем дне жизни его любимой жены.
– Она слегла сразу. Не поднялась утром и всё, больше не встала. Врача вызвал. Он сказал, что в больницу на обследование надо везти.
Но бабушка отказалась:
– Помру завтра. Хочу в своей кровати, в своём доме.
Я нашумел на нее:
– Не смей говорить эту чушь!
– Хорошо, – согласилась со мной Настя, – не буду. Только не заставляй меня ехать в больницу.
Ночь прошла спокойно. Рано утром позвала. Я подошел к кровати, а она говорит:
– Телеграмму Ане не давай. Потом, когда родит, поправится малыш, напишешь. Ей нельзя волноваться – это очень вредно ребенку. Приданое внуку отошлёшь в посылке. Не забудь. Теперь иди – корми хозяйство. Я с тобой хорошо жила. Спасибо тебе, Ваня.
Хотел снова отругать её, но слова застряли в горле. Думаю, схожу на улицу, проветрюсь.
– Настя, что-нибудь вкусное на завтрак приготовить?
– Потом, как вернешься. Скажу.
Спокойно так говорит. Я ещё подумал: полегчало ей. Лицо светлое, без муки и боли.
Вышел. Минут тридцать возился во дворе. Сорвал гроздь калины. Решил в вазу поставить. Настя её любила. Захожу в комнату.
– Смотри, что я тебе принёс.
Дед закрыл глаза, голос зазвучал совсем глухо.
–А её уж нет. Она меня специально отослала на улицу. Всё знала, только я не верил. От этого мне сейчас больнее стократ. Телеграмму Ане дал, не послушал свою голубку. Теперь очень об этом жалею. Хоть бы дочь родила хорошо, а не то буду виноват перед женой.
Стемнело. Вечер шагнул в комнату. Не найдя огня, занавесил сумраком углы, портреты на стенах, мебель. Призрачная тень от цветов на окнах легла на пол. Лунные блики заиграли на зеркале. Дед и внучка тихо беседовали. Теперь это были не два чужих человека, а родные души, пережившие горе.
ГЛАВА 11
Таня заметила: в классе к ней стали относиться более чутко, как к тяжело больному человеку. Догадалась: кто-то сказал одноклассникам, что она осталась с дедушкой. Все решили, что ей не до веселья. Девушке было неловко за невольный обман. Не о бабушке она так горевала, тосковала о далекой любви. Но её тронула и удивила доброта этих ребят. В прежней школе, вряд ли бы вошли в её положение. Только наблюдали бы с любопытством.
«А разве я не вела себя также? Тоже не бросалась на помощь, если случалась беда, – разбирала теперь она свое поведение. – Сочувствовала, но считала лучше не вмешиваться».
Таня вспомнила о сестрах Сарычевых. Двойняшки Оля и Юля три дня не ходили в школу. Когда, наконец, появились, то были молчаливы, не веселы, почти ни с кем не разговаривали. Женька спросила, что у них произошло? Получив ответ, что умер отец. Сообщила об этом всем одноклассникам. Сейчас со стыдом осознала, как они им «посочувствовали». Перестали общаться и всё. А Лариса бросила им в след:
– Сидят, как статуи. Я понимаю несчастье, но зачем своим видом окружающим настроение портить.
Тогда она тоже подумала: «Нельзя на людях своё горе показывать».
А теперь воспоминания жгли душу.
«Глухая я, что ли была, бессердечная? Или пока сама не переживёшь – не поймёшь другого человека. Но эти ребята смогли понять меня. Значит, что-то не так и в нашем классе, и во мне самой», – переживала Таня.
В десятом «А» дурным тоном считалось говорить о любых неприятностях или бедах. Весёлый, неунывающий человек, которому всё нипочем – вот та маска, которую старались вносить ученики. Не рассказывать о своих проблемах и не замечать чужих. Всё должно быть легко и просто. А кто не такой – в порошок. Кто мешает – в сторону. Не путайся под ногами. Когда это началось и не вспомнить.
Лёша Саченко тоже был на её и одноклассников совести. Рассудительный, спокойный юноша хорошо учился, но как-то заболел. Почти два месяца пролежал в больнице. Два раза его проведали всем классом. Шумно врывались в палату, шутили, желали скорейшего выздоровления. А когда Саченко пришел в школу и никак не мог осилить программу, никто не предложил ему свою помощь. Сам Лёша не попросил, и никто не захотел взваливать на себя дополнительную обузу. Он болезненно переживал. Ему долго не удавалось догнать одноклассников. Двойки поселились в дневнике. Потом Таня увидела Лёшу с девочкой из параллельного класса, которая занималась с ним изо дня в день, почти месяц, оставаясь после уроков. Саченко усвоил программу – снова стал хорошо учиться. Она тоже могла бы помочь, но поленилась.
Каждый из их класса думал: «У меня мало времени, пусть кто-нибудь другой помогает».
Почему-то теперь многое виделось в новом свете. Нет, она и раньше понимала, что дурно, а что нет. Просто предпочитала бездействовать, так спокойнее.
И в травле Лены Калитиной участвовала своим молчанием, не вмешательством. То, как одноклассники поступили с Леной, было бесчеловечно.
В поселке Луговом, где жила Таня, находилась большая школа. Её посещали ученики с шести окрестных сел. Лена Калитина приезжала на занятия из маленького хутора Будённый. Черноглазая хохотушка, похожая на галчонка, добрая, сентиментальная. Могла заплакать, читая грустный текст на уроке литературе. Учеба девушке давалась нелегко. Тройка в дневнике обычная для неё оценка, особых талантов тоже не наблюдалось. И вот в эту Калитину влюбился самый красивый парень их школы – Валера Чернов. Это произошло в девятом классе. Валера – умница, отличник, сероглазая мечта многих девчонок. Играл в школьном ансамбле, что добавляло ему популярности. Родители одевали его по последней моде. Калитина и Чернов – тот самый случай, когда все говорят: «И, что он в ней нашел?»
При этом не задумываются, а вдруг нашел и что-то очень главное. На их дружбу глядели насмешливо. В глаза Чернову объясняли, что эта замухрышка его просто позорит. «Высшее общество» во главе с Ларисой изощрённо унижали Лену. В её присутствии вели о ней беседы, делая вид, что не замечают одноклассницу.
– Девочки, – говорила Ледовская, – вы не в курсе, мама нашей золушки сама ткань на платья прядет?
Ненатуральный смех подружек тут же сопроводил её слова.
– А я не понимала раньше, почему все её наряды на мешки похожи? – подхватывала лучшая подружка Ларисы.
– Ты несправедлива, Лера, – рассуждала Ледовская с глубокомысленным видом. – В этих платьях и в пир, и в мир. Короче говоря, можно и к коровам, и в школу пойти – очень удобно.
– А также пугалом в огород, – поддакивали подружки.
Слыша это, Валера злился. Заплаканная Лена выходила из класса. Таня понимала: у Чернова с Калитиной что-то настоящее. Трогать их чувства, обливать грязью – преступление. Разделять людей на красивых и некрасивых, умных и глупых – слишком поверхностно. Таня пыталась вступаться за Лену, тогда Лариса переключалась на нее. И она струсила, побоялась насмешек, а сказала бы:
– Валера, не обращай внимания. Лена замечательная, ты же сам это знаешь. Человека добрее Калитиной сложно найти.
Может её поддержка, помогла бы Чернову. И не случилось бы беды. Он предал Лену, сделал вид, что всё было в шутку. Гулял с хуторской девочкой только для разнообразия. В один из дней, когда «высшее общество» особенно досаждало Калитиной, Валера стал смеяться вместе с ними. Лена собрала со стола свои книги и подошла к веселой компании:
– Надеюсь, когда повзрослеете, вам будет стыдно.
Больше она в школу не пришла. Не доучившись, уехала в город, поступила учеником на хлебозавод. Ничего не проходит бесследно, теперь Таня это понимала. Каждый раз в их душах оставался осадок. Особый опыт накапливался в классе. Многие уяснили: нельзя откровенничать – используют против тебя, нельзя доверять – предадут, нельзя быть искренним – будешь уязвим. Из года в год этот опыт накапливался, разъединяя класс.
А начиналось всё безобидно. В четвертом классе группой девочек начала верховодить Лариса. Она выделялась красотой, умением ладить с взрослыми. Ей удавалось всё: хорошо учиться, заниматься спортом, посещать кружки. Девочка была высокомерна, самолюбива, но почему-то это принимали за твердый характер. Вокруг Ледовской собралась преданная ей группа одноклассниц. Все симпатичные, с некрасивыми девочками Лара не дружила. Умные, но не слишком, чтобы не затмевали своего кумира. Желательно, чтобы родители девочек имели хоть какую-то должность. «Высшее общество» состояло из местных: хуторских Лариса не признавала. В посёлке Луговом имелись, два дома культуры, музыкальная и художественная школы, магазины, аптеки, больница, несколько предприятий. Из-за этого Лара считала себя почти горожанкой. Всех одноклассников с хуторов называла «деревней». С каждым годом влияние нового лидера и её подружек росло, искажая нормальную, здоровую обстановку. Класс разделился на враждующие группки, ни о какой совместной дружбе не могло быть и речи. Таня не примкнула ни к одной из групп. Ей претило высокомерие «высшего общества» и раздражало унижение «хуторских» перед Ларисой, когда та снисходила до приглашения их на свои вечеринки. Вражда эта не была открытой – течение её было глубинно, потаённо. Только иногда выливалась в стычки, подколки, насмешки. Учителя считали класс благополучным и даже дружным. Школьники являлись на субботники, участвовали в соревнованиях и олимпиадах, а главное, не сильно дерзили на уроках. На самом деле класс был болен душевно: ни доброты настоящей, ни дружбы в нём не было. Она вспоминала теперь, как девочки разговаривали о любви. Шиком считалось передружить с несколькими парнями и небрежно сказать:
– Я и этого бросила, надоел до смерти.
Ребята также говорили, только ещё грязней. Словно боялись, что их заподозрят в настоящем чувстве.
Девушка с ужасом поняла: осознала это только сейчас. В новой школе увидела по-настоящему дружный класс, встретила подлинное добро и теплоту.
«А я со своим уставом сунулась к ним, – застыдилась Таня. – Была настороженная и угрюмая. А ведь боялась, точно боялась подколов и насмешек. Мне трудно было поверить, что можно искренне сочувствовать».
Она словно очнулась. Нормально стала общаться, не отмахивалась больше от расспросов. И хотя по-прежнему после уроков спешила домой к деду, её перестали считать странной.
ГЛАВА 12
После отъезда Тани Сашку словно контузило. Шёл в школу без всякой радости. Вечерами скучал. Он даже не представлял себе, что успел так привязаться к ней. Ему не хватало её. Лукьянов страдал от избытка переполнявших его чувств и мыслей, которых некому было высказать.
«Она скоро вернется», – думал он и с радостью ждал встречи.
Потом от Жени узнал: Таня осталась с больным дедом. Неизвестно, сколько времени продлится разлука. Радость исчезла – пришла тоска. Так хотелось всё бросить и поехать к ней. Объясниться, сказать не сказанное. Если повезёт, услышать о её чувствах к нему. Он стыдился своих порывов. Представлял, как будут смеяться друзья – Ромео нашёлся. Злился на себя за невозможность жить без неё, за то, что не выходит из головы.
«Неужели влюбился?»
Не хотел верить, что к нему пришла настоящая, большая любовь.
«Не хочу быть похожим на слюнтяя, сходящего с ума по девушке. Я сильнее этого и справлюсь с собой. Лишь бы не болело сердце. И быть как все», – рассуждал Лукьянов.
Его друзья признавали только лёгкость в отношениях: никаких обязательств, никаких поблажек девчонкам. Сашка в школе считался «престижным» мальчиком: играл в ансамбле, занимался спортом, неплохо одевался. Лукьянов мог менять подружек хоть каждую неделю, словно имел на это особое право. Он нравился многим девушкам и был избалован их вниманием. Мог дружить и с одной долгое время, но избранница должна быть «классной» по мнению друзей. Ему хотелось добиться Ларисы, только потому, что она была самой красивой девушкой в школе. Мечтал услышать от друзей восторженные возгласы:
– Силен, такую девушку закадрил.
Раньше Лариса уделяла ему вечер, другой, а потом уходила с новым поклонником. Она была непостоянна, как ветер, и никому не делала исключений. Лукьянов злился: Ледовская должна стать его девушкой и только его. Ему казалось, он без ума от неё. Юноше даже не приходило в голову, что взыграло честолюбие. Он видел, какими взглядами провожали Ларису на улице парни и мужчины. Другие девушки рядом с ней тускнели. Желание покорить Ледовскую, всё возрастало. Тогда-то Сашка и предложил Тане липовую дружбу. А закончилась эта игра, тем, что он теперь грустил и тосковал без Васильевой. Прислушиваясь к тому, что творилось в душе, юноша осознал: его отношение к этой девушке совсем другое, чувства тоже иные.
Почти неделю Лукьянов потерянно сидел в классе, пока насмешливый голос Чернова не привел его в чувство:
– Эй, Онегин, неужели страдаешь по своей Татьяне? Что сидишь не весел, голову повесил?
Одноклассники дружно захохотали.
Александр поднял глаза и встретил презрительный взгляд Ларисы. Юноша покраснел, будто поймали за недостойным делом.
После этого случая он не показывал виду, как ему плохо. Старался выглядеть прежним, неунывающим. Его друзья, старое окружение навязывали прежний стереотип поведения. Вырваться из которого не у всякого хватит мужества. Уж очень живучи в школе маски, личины. Если кого-то в классе посчитали клоуном, то заставить относиться к себе серьёзно сложно. А если раньше слыл крутым, не имеешь права дать слабину. Маски носили почти все. Это была защитная скорлупа, но она часто прирастала, ломая характер и судьбу. Сашка, не привыкший, что над ним могут смеяться, быстро нацепил прежнюю личину – рубахи-парня.
