– Постараюсь уговорить Аню. Вы, что же думаете, я не переживаю за неё и ребенка?
Он нежно погладил жену по голове.
Гроб опустили на полотенцах в могилу. Стали подходить люди и бросать землю горстями. Таня не двигалась.
– Иди, кинь земельки, чтобы не снилась бабушка. Иди, иди. – Полная старушка в черном платке подтолкнула её к могиле.
Девушка, как робот, наклонилась, взяла немного холодной влажной земли и кинула в яму. От этого простого действия у неё закололо в сердце.
В пустой комнате, откуда вынесли всю мебель, накрыли столы. Таня сидела рядом с матерью, безразличная ко всему. Она устала и хотела только одного: скорее бы всё закончилось. Сидящие напротив них две маленькие, кругленькие старушки в тёмных платках расспрашивали Анну Ивановну, о семье, о поселке, о работе. Мать, поглощенная горем, неохотно отвечала, отрываясь от дум. Девушка заметила, что и деда без конца тормошили. Люди заговаривали с ним, не давая покоя.
Она удивлялась такой назойливости: «Как жестоко и бестактно мешать матери и деду переживать горе».
Вечером в хате у тети Гали Таня не выдержала:
– Почему весь вечер не оставляли в покое деда и мать? Неужели трудно понять, что им не до разговоров?
– Да ты что, какой покой! Их одних вообще оставлять нельзя. Это всё равно, что бросить тонущего. Сил хватит – выплывет, а нет – пойдет ко дну.
Таня покраснела, как сама не догадалась.
Три дня прошли как в тяжёлом сне. В комнатах чисто, прибрано, тепло, но какой-то неуловимый привкус беды остался в доме. Дед молча, бродил по комнатам. Потом надевал фуфайку и шёл в сад. Там он подолгу сидел на лавочке возле родника, пока не приходила Таня и не уводила его в дом. Матери нездоровилось. её лицо осунулось и похудело. Платья болтались на ней, как на вешалке. Стал заметен округлившийся живот. Они утешали её, уговаривая подумать если не о себе, то хотя бы о малыше. Была только одна хорошая новость: токсикоз у Анны Ивановны прекратился. Правда, приходилось буквально заставлять её поесть.
Оставлять деда одного в таком состоянии было нельзя. Уговорить его переехать жить к ним в посёлок, не удавалось. На доводы дочери он отвечал, что никуда не поедет и их не держит. У родителей Тани отпуска, взятые за свой счёт, заканчивались.
Девушка осознавала: «Придётся остаться мне. Конечно, я могу привести тысячу доводов. Как тяжело учиться на последнем году учёбы в чужом классе. Что боюсь не справится, но это нечестно по отношению к матери. Наоборот, придется очень постараться убедить её: самым лучшим вариантом будет, если за дедом присмотрю именно я».
Через месяц Анне Ивановне предстояло уйти в декретный отпуск. Антон Сергеевич не просил дочь остаться в Степановке. Понимал: такое решение она должна принять сама. Знал одно: жене лучше поскорее уехать. Оставлять её с отцом нельзя – это все равно, что бросить в беде двух беспомощных людей. Предложение дочери – выход для всех. Он был очень благодарен своей девочке за понимание.
Рано утром, проводив родителей на автобус, Таня поставила завтрак на стол. Позвала деда. Он не шевельнулся. Перепуганная девушка стала трясти его за плечо.
Дед Иван повернулся и посмотрел на внучку сумрачным взглядом.
– Ты чего? Я живой пока. Потом поем. Беги в школу, а то опоздаешь.
– Обещай, что поешь, – настаивала она.
– Честное пионерское, – буркнул он и отвернулся к стене.
Таня надела синее платье. Оно хоть как-то походило на школьную форму. Сумка с чистыми тетрадями, купленными в местном магазине, заменила портфель.
Степановка походила на большой, красивый сад. Некоторые дома, окруженные деревьями, не просматривались с дороги. Для конца ноября погода стояла аномально тёплая. По утрам доходило до десяти тепла. Часть деревьев уже сбросила листву, остальные все ещё сохраняли разноцветное убранство.
Накануне она с отцом ходила к директору в ближайшую русскую школу. Теперь короткая дорога через лес была ей знакома. В Степановке находилась украинская школа, но девушка не могла учиться в ней. По асфальтированной дороге окружным путем ездил автобус, собирая учеников с трёх ближайших сел. Рейс, на котором ученики добирались в школу, был в семь часов утра. Таня его благополучно проспала. Стояла замечательная погода. Времени до начала занятий оставалось достаточно, чтобы добраться в школу пешком. Предстояло пройти всего три километра. Она шагала по узкой, лесной дороге, а мыслями была далеко. На душе лежала огромная тяжесть. Ничто не радовало: без Сашки было пусто, одиноко и тоскливо.
«Только на секунду увидеть бы его, и станет легче переносить разлуку», – думала девушка.
Татьяна совершенно не боялась появиться в чужом классе. Обычно она не любила, когда её разглядывают, но сейчас любопытные взгляды не смущали.
– Здравствуйте. Я буду учиться в вашем классе. Скажите, пожалуйста, где я могу сесть? – обратилась она к ученикам.
– Соседка, иди сюда. Сядешь со мной, – позвала Олеся, показывая рукой на свободное место.
– Я не знала, что ты учишься в этом классе, – удивилась Таня, усаживаясь рядом с ней.
– И я не знала, что ты осталась, а не уехала с родителями. Ты без учебников?
– Пока да. Позже родители вышлют учебники и форму, – пояснила она свой необычный наряд.
«Интересно, что со мной случилось? Почему мне всё равно, что обо мне подумают? Откуда это безразличие и спокойствие? Мне ничего не хочется», – нервничала девушка.
Проходил день за днём. Таня всё слышала, замечала, но это не затрагивало ни души, ни сердца. Жизнь проходила мимо неё, словно прокручивались кадры неинтересного или непонятного фильма.
Вскоре из дому пришли посылки с книгами и одеждой. Теперь она не выделялась отсутствием формы от одноклассниц. По звонку заходила в класс, по звонку выходила. Во время перемен бродила по коридору. Если спрашивали о чём-нибудь, коротко отвечала. Все быстро отстали от необщительной новенькой. Даже Олесе надоело её тормошить. Буквально с первого дня Таня заметила к себе интерес рослого, серьёзного парня. Он пользовался всеобщим обожанием женской части класса. Девушку внимание не радовало, она старалась избегать любого общения с одноклассником. В новой школе она училась лучше, чем в прежней старой, но это тоже её не утешало. Пока позволяла погода, на занятия Таня отправлялась пешком. Дорога даже в сырую погоду оставалась проходимой. Прогулки успокаивали. Лес, через который она ходила, отличался необычайной красотой. Её путь сначала пролегал через тёмный, сумрачный, торжественный ельник. Воздух здесь был такой – не надышишься. Потом всё чаще белыми свечками попадались среди елей и сосен березы. Начинался березовый лес. Она никогда раньше не видела такой красоты. Белые-белые березы в светлом радостном лесу. Их кружевные лёгкие ветви, негустые поникшие кроны пропускали золотые солнечные нити. Лучистый, обласканный светом березовый лес – чудо из чудес. Домой девушка приходила умиротворенная, тихая. Готовила обед, заставляла деда Ивана поесть. Уроки делала после небольшого отдыха.
Иван Данилович постепенно оживал. По утрам топил печь, возился во дворе, но его взгляд оставался по-прежнему тусклым, безжизненным, будто жил он по инерции. С внучкой почти не разговаривал. Если Таня приставала с расспросами, отмалчивался. Она каждый день гладила чистую рубаху и вешала на спинку стула, стоящего возле кровати. Иногда дед переодевался, чаще не замечал и ходил в несвежей одежде. Внучке неловко было делать ему замечание. Изредка по вечерам к ним приходили две пухлые, круглые, как шарики, бабульки: Арина и Вера. Девушка про себя именовала их: двое из ларца, одинаковых с лица. Они пили чай, чаще разговаривали между собой, изредка задавая вопросы Тане. Дед молчал, слушая их пересуды. Он сидел на маленькой табуретке и курил папиросу у печной вытяжки. Однажды баба Вера сделала замечание:
– Что ж ты, девонька, деду не стираешь рубахи? Если тебе трудно приноси мне, я выстираю, – произнесла она укоризненно.
– Раскудахтались, курицы. Внучка каждый день чистую рубашку подает. Я забываю надеть. Не знал, что вас волнует, как я выгляжу! – рассердился дед. Бросив недокуренную сигарету в поддувало печи, вышел на улицу.
Таня очень обрадовалась, наконец дедушка заговорил. Сначала она сердилась на деда за молчание, но потом нечаянно увидела его плачущего в дровянике и осознала, как ему трудно и больно. Внучке стало очень жаль этого большого и одинокого человека. Всего за две недели из крепкого, сильного, пятидесятивосьмилетнего мужчины он превратился в старика, заросшего седой бородой. Дед крепился, как мог. Он не плакал, скрывая от всех свои слезы. Только каменел и замыкался в себе.
Таня каждый день ждала письма. Ей казалось: вот придет из школы, а в почтовом ящике конверт от Сашки. Не мог же он так быстро забыть ее? Не могли лгать его глаза, губы. Пусть словами ничего не сказал, девушка чувствовала, что дорога ему. Почему он не пишет? Думает: она скоро вернется? Или другая причина? Она ведь тоже ничего не говорила Лукьянову о своих чувствах. Ждала его слов. Неужели Сашка не чувствует, как ей плохо без него?
Таня садилась писать письмо и рвала одно за другим. Слишком откровенным получалось послание. Сомнения раздирали: вдруг всё придумала? И он не ждет её. Не переживает. Не нужна ему. Но почему тогда так ноет, рвется душа, словно зовет её другая, родная – Сашкина.
Проходил день за днем. Письма все не было. Зря спешила домой из школы – почтовый ящик был пуст.
К середине декабря зарядили дожди. Низкое хмурое небо повисло над головой. Класс, в котором теперь училась Таня, оказался очень дружным. Каждую субботу ученики в полном составе были на школьных вечерах, дискотеках. Вместе отмечали дни рождения, ставили спектакли, оставаясь на репетиции после уроков. Отголоски этих вечеров, праздников она слышала на переменах. Девушка завидовала: там дома, в её классе, не было такой доброй, дружеской атмосферы. Редко собирались вместе. Не интересовались, как кому живется? Не нужно ли помочь?
В этом дружном коллективе она была чужеродным элементом. Сначала её расспрашивали, приглашали на дни рождения. Олеся заходила за ней домой, чтобы взять с собой на вечер. Одноклассники пытались вовлечь девушку в жизнь класса, заинтересовать. Но всё было напрасно. Олеся и Юра, которому приглянулась новенькая, приложили немало усилий, пытаясь сроднить с коллективом, но ничего не выходило.
На вечерах Таня не появлялась. От дней рождения вежливо отказывалась. Сразу после уроков отправлялась домой. И её оставили в покое.
Только Юра Дорохов не терял надежды. Время от времени старался общаться с девушкой, находя для этого различный повод. В его нелёгкой жизни было много трудностей, но он никогда не унывал и давно научился радоваться малому. Новенькая ученица потрясла его воображение именно своей отстранённостью и загадочностью. Девушка была вежливо холодна. А её необычные глаза, чем-то похожие на глаза газели, всё время грустные. Юра помнил первое появление Тани Васильевой в классе. Открылась дверь, на пороге появилась незнакомка. Она оглядела учеников спокойными серьёзными глазами.
– Здравствуйте. Я буду учиться в вашем классе. Скажите, пожалуйста, где я могу сесть?
Дорохов проводил удивлённым взглядом новенькую. Она села за парту рядом с Олесей. Обычно ему нравилось, когда девушки не стриглись коротко, а носили длинные волосы. Но вот новенькой, толстая коса ниже пояса, совсем не шла, она утяжеляла изящную голову девушки и казалась лишним элементом в её облике. Он ничего не мог поделать с собой и время от времени косился в её сторону. До этого дня Юра не подозревал, что обычное человеческое ухо покажется ему произведением искусства, а выбившиеся из косы завитки волос трогательно милыми. Всё в Тане вызывало у него безотчётную нежность. Шли дни, он пытался общаться с девушкой, но она вежливо и коротко отвечала и снова замыкалась в себе. Ученики сочли её странным невеселым человеком. И удивлялись, что бывают такие люди.
А Тане не хотелось радоваться без Сашки, без него не получалось. Её нервы натянулись, как струны, а душа застыла в тоскливом ожидании. Девушка не могла долго выдержать такое состояние. Было больно. Казалось, она умирает от огромного, всепоглощающего чувства. В голове часто крутилась строчка из романса, услышанного когда-то давно.
Однообразные мелькают все с той же болью дни мои.
Как будто розы опадают, и умирают соловьи .
«Кто придумал, что любовь – счастье? Мне так плохо, что хочется избавиться от этой любви! Я не хочу так мучиться, переживать. Хочу снова стать спокойной. Тогда будет легче ждать встречи с Сашкой» – размышляла Таня.
А почтовый ящик по-прежнему был пуст.
Иван Данилович потихоньку возвращался к жизни. Ждал внучку из школы, иногда готовил сам. Если она хвалила его стряпню, улыбался в усы. У него был такой вид, будто, наконец, нашёл решение. Понял, зачем ему жить дальше, и теперь уверенно действовал.
Как-то вернувшись из школы, ещё у дверей Таня услышала звуки гитары. Звучал знакомый хриплый голос Высоцкого. Внучка тихо вошла в комнату.
«Дед любит песни Высоцкого?»
Он заметил внучку. Перевернул пластинку на другую сторону.
– Слушай.
Она знала эту песню. В ней рассказывалось о том, что девушка написала солдату письмо. Объяснила, что больше не ждет его «…и за минуту до смерти в треугольном конверте пулевое ранение он получил…»
Замолкли последние звуки песни. Дед выключил проигрыватель, осторожно упаковал пластинку и поставил на полку к остальной коллекции. Он повернулся к Тане, его голос прозвучал глухо:
– Твоя бабушка из-за этой песни умерла.
– Как это? – удивилась девушка, в голове промелькнуло: «Неловкая шутка?»
Дед Иван сел в кресло, сцепил пальцы в замок. Он чуть прикрыл глаза, вспоминая тот день.
– Ну, не в прямом смысле. Услышала песню и как очумела. Настя тогда простыла и лежала в постели. Я эту пластинку в Киеве купил. Вдруг слышу – плач.
– Ты чего, что случилось? – спрашиваю ее.
Молчит. А потом рассказала, что тоже посылала письмо. Мол, выходит замуж, больше ждать не будет. Мы с твоей бабушкой в 1951 году поженились. Раньше у неё другой был, она его в армию провожала, невестой считалась. Так она знаешь, что мне сказала?
– Может и его убили, потому, что такое письмо прислала. Тоже беречься не стал. Я виновата в его смерти!
– Сдурела что ли, говорю. Он в Латвии служил, там ещё долго, после войны «лесных братьев» вылавливали. Мало ли, что могло случиться. – Вижу, не слышит. В голову взяла глупости, задумалась.
– Помирать тяжело, если на сердце такое.
– С ума сошла – умирать. Мы только жить начали.
Ох, и накричал я тогда на нее. После того разговора прошел месяц. Бабушка выздоровела, вроде успокоилась. Я уж забыл все.
А Настя заявляет:
– В мае поеду в Киев, до Колиного друга. Узнаю, как он погиб.
Отговаривал. Ругал. С ней хотел поехать. Обижался. Куда там. Уперлась – не отговорить. Поехала, а мне так обидно стало. Тридцать семь лет прожили вместе, а она всё своего Колю помнит.
Дед замолчал, задумавшись. Таня смотрела на бабушкин портрет, украшенный веточками калины. Не верилось, что совсем недавно бабушка была живой, переживала, страдала.
– Что было дальше, деда? – отвлекла она его от раздумий.
Он нежно погладил жену по голове.
Гроб опустили на полотенцах в могилу. Стали подходить люди и бросать землю горстями. Таня не двигалась.
– Иди, кинь земельки, чтобы не снилась бабушка. Иди, иди. – Полная старушка в черном платке подтолкнула её к могиле.
Девушка, как робот, наклонилась, взяла немного холодной влажной земли и кинула в яму. От этого простого действия у неё закололо в сердце.
В пустой комнате, откуда вынесли всю мебель, накрыли столы. Таня сидела рядом с матерью, безразличная ко всему. Она устала и хотела только одного: скорее бы всё закончилось. Сидящие напротив них две маленькие, кругленькие старушки в тёмных платках расспрашивали Анну Ивановну, о семье, о поселке, о работе. Мать, поглощенная горем, неохотно отвечала, отрываясь от дум. Девушка заметила, что и деда без конца тормошили. Люди заговаривали с ним, не давая покоя.
Она удивлялась такой назойливости: «Как жестоко и бестактно мешать матери и деду переживать горе».
Вечером в хате у тети Гали Таня не выдержала:
– Почему весь вечер не оставляли в покое деда и мать? Неужели трудно понять, что им не до разговоров?
– Да ты что, какой покой! Их одних вообще оставлять нельзя. Это всё равно, что бросить тонущего. Сил хватит – выплывет, а нет – пойдет ко дну.
Таня покраснела, как сама не догадалась.
***
Три дня прошли как в тяжёлом сне. В комнатах чисто, прибрано, тепло, но какой-то неуловимый привкус беды остался в доме. Дед молча, бродил по комнатам. Потом надевал фуфайку и шёл в сад. Там он подолгу сидел на лавочке возле родника, пока не приходила Таня и не уводила его в дом. Матери нездоровилось. её лицо осунулось и похудело. Платья болтались на ней, как на вешалке. Стал заметен округлившийся живот. Они утешали её, уговаривая подумать если не о себе, то хотя бы о малыше. Была только одна хорошая новость: токсикоз у Анны Ивановны прекратился. Правда, приходилось буквально заставлять её поесть.
Оставлять деда одного в таком состоянии было нельзя. Уговорить его переехать жить к ним в посёлок, не удавалось. На доводы дочери он отвечал, что никуда не поедет и их не держит. У родителей Тани отпуска, взятые за свой счёт, заканчивались.
Девушка осознавала: «Придётся остаться мне. Конечно, я могу привести тысячу доводов. Как тяжело учиться на последнем году учёбы в чужом классе. Что боюсь не справится, но это нечестно по отношению к матери. Наоборот, придется очень постараться убедить её: самым лучшим вариантом будет, если за дедом присмотрю именно я».
Через месяц Анне Ивановне предстояло уйти в декретный отпуск. Антон Сергеевич не просил дочь остаться в Степановке. Понимал: такое решение она должна принять сама. Знал одно: жене лучше поскорее уехать. Оставлять её с отцом нельзя – это все равно, что бросить в беде двух беспомощных людей. Предложение дочери – выход для всех. Он был очень благодарен своей девочке за понимание.
ГЛАВА 10
Рано утром, проводив родителей на автобус, Таня поставила завтрак на стол. Позвала деда. Он не шевельнулся. Перепуганная девушка стала трясти его за плечо.
Дед Иван повернулся и посмотрел на внучку сумрачным взглядом.
– Ты чего? Я живой пока. Потом поем. Беги в школу, а то опоздаешь.
– Обещай, что поешь, – настаивала она.
– Честное пионерское, – буркнул он и отвернулся к стене.
Таня надела синее платье. Оно хоть как-то походило на школьную форму. Сумка с чистыми тетрадями, купленными в местном магазине, заменила портфель.
Степановка походила на большой, красивый сад. Некоторые дома, окруженные деревьями, не просматривались с дороги. Для конца ноября погода стояла аномально тёплая. По утрам доходило до десяти тепла. Часть деревьев уже сбросила листву, остальные все ещё сохраняли разноцветное убранство.
Накануне она с отцом ходила к директору в ближайшую русскую школу. Теперь короткая дорога через лес была ей знакома. В Степановке находилась украинская школа, но девушка не могла учиться в ней. По асфальтированной дороге окружным путем ездил автобус, собирая учеников с трёх ближайших сел. Рейс, на котором ученики добирались в школу, был в семь часов утра. Таня его благополучно проспала. Стояла замечательная погода. Времени до начала занятий оставалось достаточно, чтобы добраться в школу пешком. Предстояло пройти всего три километра. Она шагала по узкой, лесной дороге, а мыслями была далеко. На душе лежала огромная тяжесть. Ничто не радовало: без Сашки было пусто, одиноко и тоскливо.
«Только на секунду увидеть бы его, и станет легче переносить разлуку», – думала девушка.
***
Татьяна совершенно не боялась появиться в чужом классе. Обычно она не любила, когда её разглядывают, но сейчас любопытные взгляды не смущали.
– Здравствуйте. Я буду учиться в вашем классе. Скажите, пожалуйста, где я могу сесть? – обратилась она к ученикам.
– Соседка, иди сюда. Сядешь со мной, – позвала Олеся, показывая рукой на свободное место.
– Я не знала, что ты учишься в этом классе, – удивилась Таня, усаживаясь рядом с ней.
– И я не знала, что ты осталась, а не уехала с родителями. Ты без учебников?
– Пока да. Позже родители вышлют учебники и форму, – пояснила она свой необычный наряд.
«Интересно, что со мной случилось? Почему мне всё равно, что обо мне подумают? Откуда это безразличие и спокойствие? Мне ничего не хочется», – нервничала девушка.
Проходил день за днём. Таня всё слышала, замечала, но это не затрагивало ни души, ни сердца. Жизнь проходила мимо неё, словно прокручивались кадры неинтересного или непонятного фильма.
Вскоре из дому пришли посылки с книгами и одеждой. Теперь она не выделялась отсутствием формы от одноклассниц. По звонку заходила в класс, по звонку выходила. Во время перемен бродила по коридору. Если спрашивали о чём-нибудь, коротко отвечала. Все быстро отстали от необщительной новенькой. Даже Олесе надоело её тормошить. Буквально с первого дня Таня заметила к себе интерес рослого, серьёзного парня. Он пользовался всеобщим обожанием женской части класса. Девушку внимание не радовало, она старалась избегать любого общения с одноклассником. В новой школе она училась лучше, чем в прежней старой, но это тоже её не утешало. Пока позволяла погода, на занятия Таня отправлялась пешком. Дорога даже в сырую погоду оставалась проходимой. Прогулки успокаивали. Лес, через который она ходила, отличался необычайной красотой. Её путь сначала пролегал через тёмный, сумрачный, торжественный ельник. Воздух здесь был такой – не надышишься. Потом всё чаще белыми свечками попадались среди елей и сосен березы. Начинался березовый лес. Она никогда раньше не видела такой красоты. Белые-белые березы в светлом радостном лесу. Их кружевные лёгкие ветви, негустые поникшие кроны пропускали золотые солнечные нити. Лучистый, обласканный светом березовый лес – чудо из чудес. Домой девушка приходила умиротворенная, тихая. Готовила обед, заставляла деда Ивана поесть. Уроки делала после небольшого отдыха.
Иван Данилович постепенно оживал. По утрам топил печь, возился во дворе, но его взгляд оставался по-прежнему тусклым, безжизненным, будто жил он по инерции. С внучкой почти не разговаривал. Если Таня приставала с расспросами, отмалчивался. Она каждый день гладила чистую рубаху и вешала на спинку стула, стоящего возле кровати. Иногда дед переодевался, чаще не замечал и ходил в несвежей одежде. Внучке неловко было делать ему замечание. Изредка по вечерам к ним приходили две пухлые, круглые, как шарики, бабульки: Арина и Вера. Девушка про себя именовала их: двое из ларца, одинаковых с лица. Они пили чай, чаще разговаривали между собой, изредка задавая вопросы Тане. Дед молчал, слушая их пересуды. Он сидел на маленькой табуретке и курил папиросу у печной вытяжки. Однажды баба Вера сделала замечание:
– Что ж ты, девонька, деду не стираешь рубахи? Если тебе трудно приноси мне, я выстираю, – произнесла она укоризненно.
– Раскудахтались, курицы. Внучка каждый день чистую рубашку подает. Я забываю надеть. Не знал, что вас волнует, как я выгляжу! – рассердился дед. Бросив недокуренную сигарету в поддувало печи, вышел на улицу.
Таня очень обрадовалась, наконец дедушка заговорил. Сначала она сердилась на деда за молчание, но потом нечаянно увидела его плачущего в дровянике и осознала, как ему трудно и больно. Внучке стало очень жаль этого большого и одинокого человека. Всего за две недели из крепкого, сильного, пятидесятивосьмилетнего мужчины он превратился в старика, заросшего седой бородой. Дед крепился, как мог. Он не плакал, скрывая от всех свои слезы. Только каменел и замыкался в себе.
***
Таня каждый день ждала письма. Ей казалось: вот придет из школы, а в почтовом ящике конверт от Сашки. Не мог же он так быстро забыть ее? Не могли лгать его глаза, губы. Пусть словами ничего не сказал, девушка чувствовала, что дорога ему. Почему он не пишет? Думает: она скоро вернется? Или другая причина? Она ведь тоже ничего не говорила Лукьянову о своих чувствах. Ждала его слов. Неужели Сашка не чувствует, как ей плохо без него?
Таня садилась писать письмо и рвала одно за другим. Слишком откровенным получалось послание. Сомнения раздирали: вдруг всё придумала? И он не ждет её. Не переживает. Не нужна ему. Но почему тогда так ноет, рвется душа, словно зовет её другая, родная – Сашкина.
Проходил день за днем. Письма все не было. Зря спешила домой из школы – почтовый ящик был пуст.
***
К середине декабря зарядили дожди. Низкое хмурое небо повисло над головой. Класс, в котором теперь училась Таня, оказался очень дружным. Каждую субботу ученики в полном составе были на школьных вечерах, дискотеках. Вместе отмечали дни рождения, ставили спектакли, оставаясь на репетиции после уроков. Отголоски этих вечеров, праздников она слышала на переменах. Девушка завидовала: там дома, в её классе, не было такой доброй, дружеской атмосферы. Редко собирались вместе. Не интересовались, как кому живется? Не нужно ли помочь?
В этом дружном коллективе она была чужеродным элементом. Сначала её расспрашивали, приглашали на дни рождения. Олеся заходила за ней домой, чтобы взять с собой на вечер. Одноклассники пытались вовлечь девушку в жизнь класса, заинтересовать. Но всё было напрасно. Олеся и Юра, которому приглянулась новенькая, приложили немало усилий, пытаясь сроднить с коллективом, но ничего не выходило.
На вечерах Таня не появлялась. От дней рождения вежливо отказывалась. Сразу после уроков отправлялась домой. И её оставили в покое.
Только Юра Дорохов не терял надежды. Время от времени старался общаться с девушкой, находя для этого различный повод. В его нелёгкой жизни было много трудностей, но он никогда не унывал и давно научился радоваться малому. Новенькая ученица потрясла его воображение именно своей отстранённостью и загадочностью. Девушка была вежливо холодна. А её необычные глаза, чем-то похожие на глаза газели, всё время грустные. Юра помнил первое появление Тани Васильевой в классе. Открылась дверь, на пороге появилась незнакомка. Она оглядела учеников спокойными серьёзными глазами.
– Здравствуйте. Я буду учиться в вашем классе. Скажите, пожалуйста, где я могу сесть?
Дорохов проводил удивлённым взглядом новенькую. Она села за парту рядом с Олесей. Обычно ему нравилось, когда девушки не стриглись коротко, а носили длинные волосы. Но вот новенькой, толстая коса ниже пояса, совсем не шла, она утяжеляла изящную голову девушки и казалась лишним элементом в её облике. Он ничего не мог поделать с собой и время от времени косился в её сторону. До этого дня Юра не подозревал, что обычное человеческое ухо покажется ему произведением искусства, а выбившиеся из косы завитки волос трогательно милыми. Всё в Тане вызывало у него безотчётную нежность. Шли дни, он пытался общаться с девушкой, но она вежливо и коротко отвечала и снова замыкалась в себе. Ученики сочли её странным невеселым человеком. И удивлялись, что бывают такие люди.
А Тане не хотелось радоваться без Сашки, без него не получалось. Её нервы натянулись, как струны, а душа застыла в тоскливом ожидании. Девушка не могла долго выдержать такое состояние. Было больно. Казалось, она умирает от огромного, всепоглощающего чувства. В голове часто крутилась строчка из романса, услышанного когда-то давно.
Однообразные мелькают все с той же болью дни мои.
Как будто розы опадают, и умирают соловьи .
«Кто придумал, что любовь – счастье? Мне так плохо, что хочется избавиться от этой любви! Я не хочу так мучиться, переживать. Хочу снова стать спокойной. Тогда будет легче ждать встречи с Сашкой» – размышляла Таня.
А почтовый ящик по-прежнему был пуст.
Иван Данилович потихоньку возвращался к жизни. Ждал внучку из школы, иногда готовил сам. Если она хвалила его стряпню, улыбался в усы. У него был такой вид, будто, наконец, нашёл решение. Понял, зачем ему жить дальше, и теперь уверенно действовал.
Как-то вернувшись из школы, ещё у дверей Таня услышала звуки гитары. Звучал знакомый хриплый голос Высоцкого. Внучка тихо вошла в комнату.
«Дед любит песни Высоцкого?»
Он заметил внучку. Перевернул пластинку на другую сторону.
– Слушай.
Она знала эту песню. В ней рассказывалось о том, что девушка написала солдату письмо. Объяснила, что больше не ждет его «…и за минуту до смерти в треугольном конверте пулевое ранение он получил…»
Замолкли последние звуки песни. Дед выключил проигрыватель, осторожно упаковал пластинку и поставил на полку к остальной коллекции. Он повернулся к Тане, его голос прозвучал глухо:
– Твоя бабушка из-за этой песни умерла.
– Как это? – удивилась девушка, в голове промелькнуло: «Неловкая шутка?»
Дед Иван сел в кресло, сцепил пальцы в замок. Он чуть прикрыл глаза, вспоминая тот день.
– Ну, не в прямом смысле. Услышала песню и как очумела. Настя тогда простыла и лежала в постели. Я эту пластинку в Киеве купил. Вдруг слышу – плач.
– Ты чего, что случилось? – спрашиваю ее.
Молчит. А потом рассказала, что тоже посылала письмо. Мол, выходит замуж, больше ждать не будет. Мы с твоей бабушкой в 1951 году поженились. Раньше у неё другой был, она его в армию провожала, невестой считалась. Так она знаешь, что мне сказала?
– Может и его убили, потому, что такое письмо прислала. Тоже беречься не стал. Я виновата в его смерти!
– Сдурела что ли, говорю. Он в Латвии служил, там ещё долго, после войны «лесных братьев» вылавливали. Мало ли, что могло случиться. – Вижу, не слышит. В голову взяла глупости, задумалась.
– Помирать тяжело, если на сердце такое.
– С ума сошла – умирать. Мы только жить начали.
Ох, и накричал я тогда на нее. После того разговора прошел месяц. Бабушка выздоровела, вроде успокоилась. Я уж забыл все.
А Настя заявляет:
– В мае поеду в Киев, до Колиного друга. Узнаю, как он погиб.
Отговаривал. Ругал. С ней хотел поехать. Обижался. Куда там. Уперлась – не отговорить. Поехала, а мне так обидно стало. Тридцать семь лет прожили вместе, а она всё своего Колю помнит.
Дед замолчал, задумавшись. Таня смотрела на бабушкин портрет, украшенный веточками калины. Не верилось, что совсем недавно бабушка была живой, переживала, страдала.
– Что было дальше, деда? – отвлекла она его от раздумий.
