Зазвенел звонок на урок.
– Лукьянов, Васильева! Вам что особое приглашение требуется? Звонка не слышали? – Учительница математики с возмущением смотрела на них.
– Мария Федоровна, приехал мой отец. Что-то случилось, – обратилась к ней Таня.
Женщина со странным выражением на лице покосилась на них.
– Ладно, решите свои проблемы, зайдёте в класс.
– Ей показалось – это с нами что-то произошло, – усмехнулся Сашка и протянул руку отцу девушки. – Здравствуйте, Антон Сергеевич.
Мужчина пожал ее.
– Здравствуй Саша.
Повернувшись к дочери, добавил:
– Иди в класс, собери портфель. Нужно успеть на поезд. Бабушка умерла.
Таня отправилась в класс.
– Вы надолго уезжаете? – поинтересовался Лукьянов, оставшись наедине с отцом девушки. Он плохо знал родителей Тани. Столкнулся с ними только несколько раз, приходя домой к Васильевым. Анна Ивановна показалась юноше несколько нервной и истеричной, но мало ли как беременность влияет на женщин. А вот к Антону Сергеевичу Сашка испытывал уважение. Ему нравился уютный дом, который возвёл отец Тани для своей семьи, нравилась добротность и красота ухоженного подворья. Было заметно, с какой любовью мужчина обустроил быт жены и дочери. У них в семье этого не наблюдалось. Побывав в гостях у Васильевых, он по-другому взглянул на свою квартиру. Материн стиль ведения дома иначе, как безалаберным не назовёшь. На окнах дорогие шторы и занавеси, а диван застелен протёртым до дыр пледом. На кухне красивая посуда с золотыми ободками соседствует с эмалированными кружками с отбитыми краями и давно не чищеными кастрюлями. В спальне рядом с современной деревянной кроватью стоит древнее трюмо с зеркалом, помутневшим от времени. И так во всём. Сашка попытался навести порядок, но ровно через два дня квартира приобрела прежний вид. На стульях снова висели платья и кофточки матери, везде валялась косметика, раскрытые книги, журналы и обрывки салфеток заполонили стол и тумбочки. На кухне возвышались горы немытой посуды, но при этом пол блестел, роскошные комнатные цветы хвастались чистыми глянцевыми листочками.
Антон Сергеевич рассеянно выслушал вопрос Сашки и помедлил с ответом.
– Не знаю, как получится… У меня работа, взял несколько дней за свой счет. Я подожду в машине. Пусть Таня не задерживается. – И торопливой походкой направился на улицу.
– А папа где? – удивилась девушка, выходя из класса.
– Он у тебя чуткий, дал нам возможность попрощаться. – Сашка обнял и нежно поцеловал Таню. – Я буду скучать. Сильно. Возвращайся быстрее!
Она поднялась на цыпочки и впервые сама поцеловала его.
– Я тоже буду скучать.
Лукьянов смотрел в окно на девушку, идущую к машине. Сердце защемило, а на душу легла тяжесть.
– Как мама? – волновалась девушка.
– А что говорить?
Сосед, сидящий за рулем, покосился на молчаливого Антона Сергеевича.
– Скорая помощь утром приезжала. Врач укол сделала, успокоительное дала. Плачет как малое дитя…
– Причем тут дитя. Невроз у нее. Сама в положении, а тут такое… – Отец махнул рукой. Отвернулся к окну, скрывая слезы, блеснувшие на глазах.
– Вот и подумать должна, – не унимался сосед. – Ребенка жалеть надо, матери уже не поможешь.
– Ладно, Алексеевич, к чему эти разговоры, – оборвал его Антон Сергеевич.
– К тому, что ты мужчина. Должен помочь ей взять себя в руки. Ради малыша, – возмутился сосед.
Таня искоса глянула на отца. Всегда собранный и сильный, сейчас он выглядел растерянным. Девушка провела пальцем по пыльному стеклу, вдохнула запах бензина, которым пропахли старенькие жигули, сердце сжалось от предчувствия беды.
Проносились за окном станции и полустанки. Поезд мчал их на встречу с горем. Таня глядела в окно, ещё переживая торопливые сборы в дорогу. Они так и не уговорили мать остаться дома. Как ни горячились, как ни доказывали, что ей тяжело будет перенести дорогу. Она не слушала и твердила одно:
– Я должна увидеть маму. Должна проводить ее. Ей было всего пятьдесят восемь лет. Почему так рано умерла? Почему?
Таню пугали её воспалённые, чужие глаза. Мать почти не замечала родных, вся ушла в свое горе. О чём-то напряженно думала, чуть покачиваясь, как от зубной боли. Слезы катились по щекам. Смахивала их платочком, не замечая, что плачет. Иногда тихо говорила:
– Боже мой, я шесть лет не видела родителей. И вот теперь увижу. Антон, ну почему мы так редко ездили к ним? Теперь, всё, всё, что хочешь, сделала бы, да некому. Куда мне теперь от вины своей деться? И ничего не исправишь, хоть умри, не исправишь!
– Анечка, хватит. Тебе вредно. Подумай о малыше, не надо так.
Антон Сергеевич гладил её по плечам, голове, пытаясь успокоить. Он понимал, должно пройти время, оно залечит рану. Пока боль свежа и горяча, это сложно.
Его родители были живы и крепки здоровьем. Ему было жалко умершую тещу, но он понимал: его жалость ни в какое сравнение не идет с болью и горем жены. Они редко ездили в гости к родителям Анны, потому что те жили далеко, на Украине. Летом трудно было с билетами. Зимой к селу, находящемуся глубоко в лесу, трудно добраться. Подарки, посылки не забывали отправлять, но родителям не это надо. Все-таки виноваты перед ними. В суматохе дней и будней откладывали поездку к родителям. И вот теперь едут.
– Ты помнишь бабушку, дочка? – Отец дотронулся до руки Тани, привлекая внимание.
Она задумалась, воскрешая в памяти образы прошлого.
– Плохо. Я видела её всего два раза и то давно. Сад помню, родник под деревьями. Бабушкин грибной борщ.
– Да. Готовила она очень вкусно… – Антон Сергеевич замолчал, погрузившись в думы.
Таня снова отвернулась к окну. За стеклом мелькали чахлые деревья, растущие в болотистой местности. Безрадостная картина словно подчёркивала её гнетущее состояние.
«Я чёрствый и бессердечный человек. Разлуку с Сашкой переживаю острее, чем смерть бабушки. Жалею мать и почти ничего не чувствую к едва знакомой женщине», – мучила её совесть.
Когда отец привез Таню из школы, стали торопливо собираться в дорогу. Поезд отправлялся через три часа. В этой карусели некогда было подумать, что она уезжает от Лукьянова. Теперь, сидя у вагонного окна, вдруг поняла, что не скоро его увидит. Уезжает на вечность, бесконечную вечность. Предчувствие долгой разлуки охватило девушку.
«Что за чушь! Мы скоро вернёмся», – злилась на себя Таня. Было стыдно и досадно за свои чувства перед материнским горем.
Поезд остановился на крохотной станции. Отец помог им спуститься. Принял у дочери сумки и венки. На утренний шестичасовой рейс опоздали, а следующий автобус отправится в Степановку только через три часа.
– Что будем делать? – Антон Сергеевич посмотрел на жену.
Она казалась спокойной, сосредоточенной, только очень бледной. Опухшие глаза выдавали бессонную ночь.
– По кольцевой дороге – двадцать километров, а через лес всего три. Пойдём пешком.
Он растерянно оглядел вещи: «Смогу ли пронести их целых три километра?» Повернулся к жене.
– А дорогу ты помнишь? Я совсем не знаю куда идти.
– Помню.
Анна Ивановна застегнула пальто и, переступая через рельсы, направилась в сторону леса.
В поезде выспаться не удалось – Таня шла за отцом сонная, не разбирая дороги. Несколько раз споткнулась о коряги на узкой лесной тропе, чуть не уронила венки.
«Нам сильно повезло, что осень такая. Двадцатое ноября, а снега нет – это редкость», – порадовалась девушка теплу и немного приободрилась.
Она рассматривала деревья, стоящие в золотом убранстве. Листва рябины полыхала огнём, дуб застенчиво шелестел коричневой листвой. Только ясень молодец стоит голый, приготовился к зиме. Прямо возле тропинки Таня заметила семейку опят, чуть поодаль красовался белый гриб, рядом с ним замер ежик. Он смотрел на девушку, поблескивая бусинками глаз. Таня улыбнулась ежу и перехватила венки удобнее, они оказались не такими уж лёгкими, уже через полчаса пути руки затекли и онемели.
«Бедный папа, у него вообще тяжёлый чемодан», – подумала девушка.
Она видела: отцу нелегко.
Степановка открылась неожиданно. Перешли по мосту через реку и у самой воды среди берез увидели первую хату. Чуть поодаль сквозь деревья, виднелась ещё одна. Дальше села видно не было.
– Это село? – Тане не верилось, что бывают такие поселения посреди леса. – Оказывается, я ничего не помню.
Мать, заметно волнуясь, ускорила шаг.
– Мы сейчас выйдем на улицу, не все дома стоят вразброд.
Улицы как таковой не было. Среди деревянных домов петляла песчаная дорога, по которой они шли. Девушка замечала, что, глядя на них, перешептываются сидящие на лавочках старушки. Мать здоровалась с каждой. Они отвечали ей, слегка кланяясь. Дом бабушки, большой, деревянный, стоял на горке. Стены постройки, сложенные из бревен, почернели от времени. В отличие от стен крыша выглядела новой. Светлый шифер украшал старый дом. На сверкающем алюминиевом коньке весело крутился флюгер. Плетень начинался метрах в трёх от дороги, огораживая участок, поднимался всё выше и выше. Длинный, узкий двор зарос маленькой кучерявой травой – спорышом. Справа от дома раскинулся сад, спускавшийся с горки к дороге. Они зашли в открытую настежь калитку и по тропинке направились к дому. Таня поставила венки возле бревенчатой стены. Сердце замирало от волнения. Вслед за матерью она вошла в комнату. От окна со стула поднялся высокий, крепкий, седой мужчина, которого сложно было назвать дедом. Он обнял мать.
– Вот и свиделись, дочка…
Анна Ивановна, не отвечая, подошла к гробу. И вдруг закричала резким, сильным голосом так, что Таню прошил озноб. Старухи, сидящие возле гроба, заголосили, поднося к глазам кончики белых платков. Анна Ивановна опустилась на колени, положила голову на край гроба и, вздрагивая всем телом, зашлась в горьком крике-плаче. Антон Сергеевич растерянный, побледневший, стоял на пороге и не знал, что ему делать. Крик жены разрывал душу. Он вытащил сигареты и, сгорбившись, вышел из дому. Таня проводила отца отчаянным взглядом. Ей было жутко, страшно и невыносимо жалко мать. Все плакали, и у неё слезы градом покатились из глаз. Девушка не могла удержать их и только смахивала рукой, растирая по всему лицу. Таня не узнавала бабушку. Какая-то пожилая женщина лежала в гробу, усыпанном искусственными цветами. Вся обстановка комнаты вызывала у неё страх и желание поскорее покинуть это место. Ей было восемь лет, когда она приезжала с родителями в Степановку последний раз. Все последующие годы отдыхала или в летнем лагере, или у родителей отца, которые жили недалеко от их поселка. Девушка плохо помнила эту бабушку, поэтому чувствовала вину перед ней. Мать уже не кричала, только странно стонала. От этих звуков Таня очнулась. Кинулась к ней, подняла от гроба. Взглянула в мокрое лицо, в глаза с остановившимся тусклым взглядом. Плача, затормошила ее.
– Ей плохо. Нужен врач. Папа! Папа! Скорее! Помогите же! Мамочка, мама.
Анну Ивановну уложили в соседней комнате. Прибежавшая медсестра сделала укол, заставила выпить успокоительное.
Таня наблюдала в окно, как врач разговаривала с отцом. Женщина кричала на него, размахивая руками.
До обеда Таня просидела возле матери, боясь оставить её одну. От недосыпания и голода к горлу подступила тошнота. Отец, уставший и озабоченный, несколько раз проходил мимо, неся какие-то ящики, коробки. Какие-то старушки и мужчины о чём-то говорили с ним.
В два часа дня к ним в комнату вошла медсестра.
– Буди маму, дивчинка, пойдете ко мне домой, покушаете.
Ее голос звучал напевно и ласково.
Тане не хотелось никуда идти.
– Что вы, мы всё с собой привезли.
– Нужно поесть горячего, особенно твоей маме. Буди, буди, – настаивала она. – Меня зовут тетя Галя. Я соседка ваша.
Девушка с большим трудом разбудила мать. Услышав о еде, она пыталась отказаться. Тетя Галя твёрдо и настойчиво увела её и буквально силой заставила поесть. После сытного обеда Анна Ивановна снова уснула, а Таня вышла в сад.
– Ты внучка деда Ивана?
За оградой показалась девушка примерно её возраста. Она была крепкая, как гриб боровик. Чёрные глаза сверкали любопытством на румяном круглом лице.
– Да. А вы наша соседка? – из вежливости поинтересовалась Таня. У неё не было никакого желания общаться.
– Слушай, давай проще. Не на «вы», а то мне кажется, что нас много. Я Олеся, дочка Галины. – Она легко перелезла через забор. – Ночевать вы будете у нас: ваша хата выстужена.
– Спасибо. Мы причиняем вам неудобства.
«С чего это я заговорила казенным языком?» – вздохнула Таня и горько усмехнулась.
– Извини, что-то я не в себе.
Соседка неловко потопталась на месте и пробормотала:
– Понимаю. Пойдем, я побуду с тобой, возле бабушки.
Таня была очень благодарна новой знакомой за компанию. Они расположились чуть в стороне от гроба. Олеся тихо сидела рядом, изредка рассказывая что-нибудь о бабушке, будто знакомила с ней внучку.
Около полуночи тетя Галя позвала девочек:
– Идите спать. Завтра трудный день. Анну Ивановну я уже отвела к нам.
Таня осторожно протиснулась вдоль стены, стараясь не смотреть на гроб. На улице смогла наконец вдохнуть полной грудью. В комнате от запаха горящих свечей у неё заболела голова. Она на автомате добрела к дому соседей. Олеся отвела её в свою комнату, помогла расстелить постель. Тане казалось, она не сможет заснуть, но не успела голова коснуться подушки, как она уже спала.
Проснулась Таня поздно. В комнате никого не было. Кровати хозяева уже успели прибрать. На столе стоял завтрак. Девушка ела и разглядывала красивые, вышитые льняные шторы, скатерти, покрывала и занавеси. Комната получилась удивительно светлой и нарядной. На кроватях, как в старину, возвышались горы подушек. На некрашеном бело-желтом полу лежали коврики, связанные вручную.
«Сколько же надо трудиться, чтобы всё это вышить и связать», – удивилась она.
За дверью послышались шаги. Тетя Галя вошла в комнату:
– Проснулась? Ну и хорошо, а я будить пришла. Пойдем. Бабушку уже на улицу вынесли, скоро на кладбище повезут.
Машина медленно ехала по песчаной дороге. День был ясный, солнечный, и от этого смерть казалась дикой нелепостью. Впереди похоронной процессии шли старушки с венками. За машиной, тихо переговариваясь, двигались провожающие. Родственники сидели возле гроба. Анна Ивановна плакала, и всё время поправляла накидку и цветы. Ей казалось, что они не правильно разложены. Таня сидела хмурая, стараясь не глядеть на покойницу. Она ощущала целую гамму чувств: боязни, жалости и брезгливости.
Уже в который раз девушка думала о себе: «Я плохой, бесчувственный человек. Почему моя душа не отзывается по-настоящему на боль мамы? Неприятно такое о себе узнать. Вот какая я на самом деле».
Сокрушалась, но притворяться не могла.
На кладбище гроб поставили на табуретки. С бабушкой попрощались знакомые и соседи. Подошли родные. Дед наклонился и поцеловал покойницу. Он был странно сосредоточен, словно находился в полусне или оцепенении. Иван Данилович отошел в сторону, не отрывая взгляда от лица жены. Мать казалась спокойной. Таня вздохнула облегченно: опасалась, что с ней случится истерика. Анна Ивановна стояла молча, потом вдруг повалилась на бок, теряя сознание. Антон Сергеевич поднял жену и понес в машину. Медсестра тетя Галя осмотрела ее:
– После похорон вам лучше быстрее уехать домой. Такие волнения опасны для малыша!
– Лукьянов, Васильева! Вам что особое приглашение требуется? Звонка не слышали? – Учительница математики с возмущением смотрела на них.
– Мария Федоровна, приехал мой отец. Что-то случилось, – обратилась к ней Таня.
Женщина со странным выражением на лице покосилась на них.
– Ладно, решите свои проблемы, зайдёте в класс.
– Ей показалось – это с нами что-то произошло, – усмехнулся Сашка и протянул руку отцу девушки. – Здравствуйте, Антон Сергеевич.
Мужчина пожал ее.
– Здравствуй Саша.
Повернувшись к дочери, добавил:
– Иди в класс, собери портфель. Нужно успеть на поезд. Бабушка умерла.
Таня отправилась в класс.
– Вы надолго уезжаете? – поинтересовался Лукьянов, оставшись наедине с отцом девушки. Он плохо знал родителей Тани. Столкнулся с ними только несколько раз, приходя домой к Васильевым. Анна Ивановна показалась юноше несколько нервной и истеричной, но мало ли как беременность влияет на женщин. А вот к Антону Сергеевичу Сашка испытывал уважение. Ему нравился уютный дом, который возвёл отец Тани для своей семьи, нравилась добротность и красота ухоженного подворья. Было заметно, с какой любовью мужчина обустроил быт жены и дочери. У них в семье этого не наблюдалось. Побывав в гостях у Васильевых, он по-другому взглянул на свою квартиру. Материн стиль ведения дома иначе, как безалаберным не назовёшь. На окнах дорогие шторы и занавеси, а диван застелен протёртым до дыр пледом. На кухне красивая посуда с золотыми ободками соседствует с эмалированными кружками с отбитыми краями и давно не чищеными кастрюлями. В спальне рядом с современной деревянной кроватью стоит древнее трюмо с зеркалом, помутневшим от времени. И так во всём. Сашка попытался навести порядок, но ровно через два дня квартира приобрела прежний вид. На стульях снова висели платья и кофточки матери, везде валялась косметика, раскрытые книги, журналы и обрывки салфеток заполонили стол и тумбочки. На кухне возвышались горы немытой посуды, но при этом пол блестел, роскошные комнатные цветы хвастались чистыми глянцевыми листочками.
Антон Сергеевич рассеянно выслушал вопрос Сашки и помедлил с ответом.
– Не знаю, как получится… У меня работа, взял несколько дней за свой счет. Я подожду в машине. Пусть Таня не задерживается. – И торопливой походкой направился на улицу.
– А папа где? – удивилась девушка, выходя из класса.
– Он у тебя чуткий, дал нам возможность попрощаться. – Сашка обнял и нежно поцеловал Таню. – Я буду скучать. Сильно. Возвращайся быстрее!
Она поднялась на цыпочки и впервые сама поцеловала его.
– Я тоже буду скучать.
Лукьянов смотрел в окно на девушку, идущую к машине. Сердце защемило, а на душу легла тяжесть.
***
– Как мама? – волновалась девушка.
– А что говорить?
Сосед, сидящий за рулем, покосился на молчаливого Антона Сергеевича.
– Скорая помощь утром приезжала. Врач укол сделала, успокоительное дала. Плачет как малое дитя…
– Причем тут дитя. Невроз у нее. Сама в положении, а тут такое… – Отец махнул рукой. Отвернулся к окну, скрывая слезы, блеснувшие на глазах.
– Вот и подумать должна, – не унимался сосед. – Ребенка жалеть надо, матери уже не поможешь.
– Ладно, Алексеевич, к чему эти разговоры, – оборвал его Антон Сергеевич.
– К тому, что ты мужчина. Должен помочь ей взять себя в руки. Ради малыша, – возмутился сосед.
Таня искоса глянула на отца. Всегда собранный и сильный, сейчас он выглядел растерянным. Девушка провела пальцем по пыльному стеклу, вдохнула запах бензина, которым пропахли старенькие жигули, сердце сжалось от предчувствия беды.
ГЛАВА 9
Проносились за окном станции и полустанки. Поезд мчал их на встречу с горем. Таня глядела в окно, ещё переживая торопливые сборы в дорогу. Они так и не уговорили мать остаться дома. Как ни горячились, как ни доказывали, что ей тяжело будет перенести дорогу. Она не слушала и твердила одно:
– Я должна увидеть маму. Должна проводить ее. Ей было всего пятьдесят восемь лет. Почему так рано умерла? Почему?
Таню пугали её воспалённые, чужие глаза. Мать почти не замечала родных, вся ушла в свое горе. О чём-то напряженно думала, чуть покачиваясь, как от зубной боли. Слезы катились по щекам. Смахивала их платочком, не замечая, что плачет. Иногда тихо говорила:
– Боже мой, я шесть лет не видела родителей. И вот теперь увижу. Антон, ну почему мы так редко ездили к ним? Теперь, всё, всё, что хочешь, сделала бы, да некому. Куда мне теперь от вины своей деться? И ничего не исправишь, хоть умри, не исправишь!
– Анечка, хватит. Тебе вредно. Подумай о малыше, не надо так.
Антон Сергеевич гладил её по плечам, голове, пытаясь успокоить. Он понимал, должно пройти время, оно залечит рану. Пока боль свежа и горяча, это сложно.
Его родители были живы и крепки здоровьем. Ему было жалко умершую тещу, но он понимал: его жалость ни в какое сравнение не идет с болью и горем жены. Они редко ездили в гости к родителям Анны, потому что те жили далеко, на Украине. Летом трудно было с билетами. Зимой к селу, находящемуся глубоко в лесу, трудно добраться. Подарки, посылки не забывали отправлять, но родителям не это надо. Все-таки виноваты перед ними. В суматохе дней и будней откладывали поездку к родителям. И вот теперь едут.
– Ты помнишь бабушку, дочка? – Отец дотронулся до руки Тани, привлекая внимание.
Она задумалась, воскрешая в памяти образы прошлого.
– Плохо. Я видела её всего два раза и то давно. Сад помню, родник под деревьями. Бабушкин грибной борщ.
– Да. Готовила она очень вкусно… – Антон Сергеевич замолчал, погрузившись в думы.
Таня снова отвернулась к окну. За стеклом мелькали чахлые деревья, растущие в болотистой местности. Безрадостная картина словно подчёркивала её гнетущее состояние.
«Я чёрствый и бессердечный человек. Разлуку с Сашкой переживаю острее, чем смерть бабушки. Жалею мать и почти ничего не чувствую к едва знакомой женщине», – мучила её совесть.
Когда отец привез Таню из школы, стали торопливо собираться в дорогу. Поезд отправлялся через три часа. В этой карусели некогда было подумать, что она уезжает от Лукьянова. Теперь, сидя у вагонного окна, вдруг поняла, что не скоро его увидит. Уезжает на вечность, бесконечную вечность. Предчувствие долгой разлуки охватило девушку.
«Что за чушь! Мы скоро вернёмся», – злилась на себя Таня. Было стыдно и досадно за свои чувства перед материнским горем.
Поезд остановился на крохотной станции. Отец помог им спуститься. Принял у дочери сумки и венки. На утренний шестичасовой рейс опоздали, а следующий автобус отправится в Степановку только через три часа.
– Что будем делать? – Антон Сергеевич посмотрел на жену.
Она казалась спокойной, сосредоточенной, только очень бледной. Опухшие глаза выдавали бессонную ночь.
– По кольцевой дороге – двадцать километров, а через лес всего три. Пойдём пешком.
Он растерянно оглядел вещи: «Смогу ли пронести их целых три километра?» Повернулся к жене.
– А дорогу ты помнишь? Я совсем не знаю куда идти.
– Помню.
Анна Ивановна застегнула пальто и, переступая через рельсы, направилась в сторону леса.
В поезде выспаться не удалось – Таня шла за отцом сонная, не разбирая дороги. Несколько раз споткнулась о коряги на узкой лесной тропе, чуть не уронила венки.
«Нам сильно повезло, что осень такая. Двадцатое ноября, а снега нет – это редкость», – порадовалась девушка теплу и немного приободрилась.
Она рассматривала деревья, стоящие в золотом убранстве. Листва рябины полыхала огнём, дуб застенчиво шелестел коричневой листвой. Только ясень молодец стоит голый, приготовился к зиме. Прямо возле тропинки Таня заметила семейку опят, чуть поодаль красовался белый гриб, рядом с ним замер ежик. Он смотрел на девушку, поблескивая бусинками глаз. Таня улыбнулась ежу и перехватила венки удобнее, они оказались не такими уж лёгкими, уже через полчаса пути руки затекли и онемели.
«Бедный папа, у него вообще тяжёлый чемодан», – подумала девушка.
Она видела: отцу нелегко.
Степановка открылась неожиданно. Перешли по мосту через реку и у самой воды среди берез увидели первую хату. Чуть поодаль сквозь деревья, виднелась ещё одна. Дальше села видно не было.
– Это село? – Тане не верилось, что бывают такие поселения посреди леса. – Оказывается, я ничего не помню.
Мать, заметно волнуясь, ускорила шаг.
– Мы сейчас выйдем на улицу, не все дома стоят вразброд.
Улицы как таковой не было. Среди деревянных домов петляла песчаная дорога, по которой они шли. Девушка замечала, что, глядя на них, перешептываются сидящие на лавочках старушки. Мать здоровалась с каждой. Они отвечали ей, слегка кланяясь. Дом бабушки, большой, деревянный, стоял на горке. Стены постройки, сложенные из бревен, почернели от времени. В отличие от стен крыша выглядела новой. Светлый шифер украшал старый дом. На сверкающем алюминиевом коньке весело крутился флюгер. Плетень начинался метрах в трёх от дороги, огораживая участок, поднимался всё выше и выше. Длинный, узкий двор зарос маленькой кучерявой травой – спорышом. Справа от дома раскинулся сад, спускавшийся с горки к дороге. Они зашли в открытую настежь калитку и по тропинке направились к дому. Таня поставила венки возле бревенчатой стены. Сердце замирало от волнения. Вслед за матерью она вошла в комнату. От окна со стула поднялся высокий, крепкий, седой мужчина, которого сложно было назвать дедом. Он обнял мать.
– Вот и свиделись, дочка…
Анна Ивановна, не отвечая, подошла к гробу. И вдруг закричала резким, сильным голосом так, что Таню прошил озноб. Старухи, сидящие возле гроба, заголосили, поднося к глазам кончики белых платков. Анна Ивановна опустилась на колени, положила голову на край гроба и, вздрагивая всем телом, зашлась в горьком крике-плаче. Антон Сергеевич растерянный, побледневший, стоял на пороге и не знал, что ему делать. Крик жены разрывал душу. Он вытащил сигареты и, сгорбившись, вышел из дому. Таня проводила отца отчаянным взглядом. Ей было жутко, страшно и невыносимо жалко мать. Все плакали, и у неё слезы градом покатились из глаз. Девушка не могла удержать их и только смахивала рукой, растирая по всему лицу. Таня не узнавала бабушку. Какая-то пожилая женщина лежала в гробу, усыпанном искусственными цветами. Вся обстановка комнаты вызывала у неё страх и желание поскорее покинуть это место. Ей было восемь лет, когда она приезжала с родителями в Степановку последний раз. Все последующие годы отдыхала или в летнем лагере, или у родителей отца, которые жили недалеко от их поселка. Девушка плохо помнила эту бабушку, поэтому чувствовала вину перед ней. Мать уже не кричала, только странно стонала. От этих звуков Таня очнулась. Кинулась к ней, подняла от гроба. Взглянула в мокрое лицо, в глаза с остановившимся тусклым взглядом. Плача, затормошила ее.
– Ей плохо. Нужен врач. Папа! Папа! Скорее! Помогите же! Мамочка, мама.
Анну Ивановну уложили в соседней комнате. Прибежавшая медсестра сделала укол, заставила выпить успокоительное.
Таня наблюдала в окно, как врач разговаривала с отцом. Женщина кричала на него, размахивая руками.
До обеда Таня просидела возле матери, боясь оставить её одну. От недосыпания и голода к горлу подступила тошнота. Отец, уставший и озабоченный, несколько раз проходил мимо, неся какие-то ящики, коробки. Какие-то старушки и мужчины о чём-то говорили с ним.
В два часа дня к ним в комнату вошла медсестра.
– Буди маму, дивчинка, пойдете ко мне домой, покушаете.
Ее голос звучал напевно и ласково.
Тане не хотелось никуда идти.
– Что вы, мы всё с собой привезли.
– Нужно поесть горячего, особенно твоей маме. Буди, буди, – настаивала она. – Меня зовут тетя Галя. Я соседка ваша.
Девушка с большим трудом разбудила мать. Услышав о еде, она пыталась отказаться. Тетя Галя твёрдо и настойчиво увела её и буквально силой заставила поесть. После сытного обеда Анна Ивановна снова уснула, а Таня вышла в сад.
– Ты внучка деда Ивана?
За оградой показалась девушка примерно её возраста. Она была крепкая, как гриб боровик. Чёрные глаза сверкали любопытством на румяном круглом лице.
– Да. А вы наша соседка? – из вежливости поинтересовалась Таня. У неё не было никакого желания общаться.
– Слушай, давай проще. Не на «вы», а то мне кажется, что нас много. Я Олеся, дочка Галины. – Она легко перелезла через забор. – Ночевать вы будете у нас: ваша хата выстужена.
– Спасибо. Мы причиняем вам неудобства.
«С чего это я заговорила казенным языком?» – вздохнула Таня и горько усмехнулась.
– Извини, что-то я не в себе.
Соседка неловко потопталась на месте и пробормотала:
– Понимаю. Пойдем, я побуду с тобой, возле бабушки.
Таня была очень благодарна новой знакомой за компанию. Они расположились чуть в стороне от гроба. Олеся тихо сидела рядом, изредка рассказывая что-нибудь о бабушке, будто знакомила с ней внучку.
Около полуночи тетя Галя позвала девочек:
– Идите спать. Завтра трудный день. Анну Ивановну я уже отвела к нам.
Таня осторожно протиснулась вдоль стены, стараясь не смотреть на гроб. На улице смогла наконец вдохнуть полной грудью. В комнате от запаха горящих свечей у неё заболела голова. Она на автомате добрела к дому соседей. Олеся отвела её в свою комнату, помогла расстелить постель. Тане казалось, она не сможет заснуть, но не успела голова коснуться подушки, как она уже спала.
Проснулась Таня поздно. В комнате никого не было. Кровати хозяева уже успели прибрать. На столе стоял завтрак. Девушка ела и разглядывала красивые, вышитые льняные шторы, скатерти, покрывала и занавеси. Комната получилась удивительно светлой и нарядной. На кроватях, как в старину, возвышались горы подушек. На некрашеном бело-желтом полу лежали коврики, связанные вручную.
«Сколько же надо трудиться, чтобы всё это вышить и связать», – удивилась она.
За дверью послышались шаги. Тетя Галя вошла в комнату:
– Проснулась? Ну и хорошо, а я будить пришла. Пойдем. Бабушку уже на улицу вынесли, скоро на кладбище повезут.
Машина медленно ехала по песчаной дороге. День был ясный, солнечный, и от этого смерть казалась дикой нелепостью. Впереди похоронной процессии шли старушки с венками. За машиной, тихо переговариваясь, двигались провожающие. Родственники сидели возле гроба. Анна Ивановна плакала, и всё время поправляла накидку и цветы. Ей казалось, что они не правильно разложены. Таня сидела хмурая, стараясь не глядеть на покойницу. Она ощущала целую гамму чувств: боязни, жалости и брезгливости.
Уже в который раз девушка думала о себе: «Я плохой, бесчувственный человек. Почему моя душа не отзывается по-настоящему на боль мамы? Неприятно такое о себе узнать. Вот какая я на самом деле».
Сокрушалась, но притворяться не могла.
На кладбище гроб поставили на табуретки. С бабушкой попрощались знакомые и соседи. Подошли родные. Дед наклонился и поцеловал покойницу. Он был странно сосредоточен, словно находился в полусне или оцепенении. Иван Данилович отошел в сторону, не отрывая взгляда от лица жены. Мать казалась спокойной. Таня вздохнула облегченно: опасалась, что с ней случится истерика. Анна Ивановна стояла молча, потом вдруг повалилась на бок, теряя сознание. Антон Сергеевич поднял жену и понес в машину. Медсестра тетя Галя осмотрела ее:
– После похорон вам лучше быстрее уехать домой. Такие волнения опасны для малыша!
