Кирилл тоже заглядывает через его плечо.
– Ого, – тихо говорит он. – Малюсенькая. Спит?
Я киваю. Данила ничего не говорит. Просто смотрит.
– Смотри, ща разбудишь! – ухмыляется Кирилл.
– Отвали, – бурчит Данила.
Я стою рядом и чувствую, как внутри растекается что-то тёплое и приятное. Кожей чувствую эту странную связь, которую хочется обрубить топором, но не выходит.
Данила осторожно опускает конверт обратно. Выпрямляется и вдруг протягивает руки к ручке коляски. Я стою, как дура, и внутри меня война.
– Дай порулить!
Я моргаю.
– Ладно, – говорю наконец, сама удивляясь своему голосу. – Только аккуратно. И не гони, как на своей тачке.
Данила широко улыбается, берёт ручку коляски уверенно, как будто всю жизнь только этим и занимался. Я иду рядом, стараясь не смотреть на него слишком долго. Шаги теперь синхронные. Он толкает коляску легко, плавно объезжая каждую выбоину. Лучше, чем я сама.
– Дань, ты коляску как Бугатти ведёшь, – подкалывает его Кирилл.
– Завались! – бросает Данила. – Лучше сгоняй за кофе. Четыре возьми!
Кирилл отстаёт и направляется к автозаправке. Мы остаёмся вдвоём. Ну, втроём – с Майей, которая сладко спит и не в курсе, что мама сейчас балансирует на грани между «послать папашу» и «а может, и не надо».
– Она вообще спит крепко? – спрашивает Даня.
– Как повезёт, – пожимаю плечами.
– Ясно.
Данила смотрит на меня сверху вниз. Глаза тёмные, серьёзные, слишком острые.
– Слушай, а ты мне вчера точно правду сказала? – в его лице вдруг появляется та наглая ухмылка, которую я отлично помню.
– Я тебе вчера всё сказала. Ещё раз повторю: ничего не было. Ни с Эмилем, ни с кем-либо. Не веришь – твои проблемы! – чётко отрезаю я. – Хватит уже судить по себе!
Данила на секунду сжимает челюсть. По его лицу пробегает знакомая вспышка злости. Он проводит рукой по затылку, явно пытаясь собрать мысли.
– Я, между прочим, просто спросил, – кривится он и презрительно хмыкает. – Нормально спросил. А Эмиль этот – лох.
Меньше всего сейчас хочу касаться темы Эмиля и оправдываться перед Данилой. Эмиль – это вообще производная от всех его выходок. Появился он в моей жизни только из-за того, что Данила сам всё порушил. Так что обвинять меня в этом как минимум странно.
Кирилл как раз возвращается бумажным пакетом в руках. Чувствует напряжение за километр, замедляет шаг, вопросительно смотрит на Данилу. Тот коротко мотает головой – типа «не лезь».
Несколько метров мы идём в тишине. Данила косится на меня, потом снова на коляску.
– Ладно… – выдыхает он наконец. – Не заводись.
– А ты не начинай! – шиплю я. – Твоя ревность тут уже неуместна! Всё в прошлом.
– Знаю. Но я не прошу ничего возвращать. Просто… дай мне хотя бы эти полчаса. Дойдём до поликлиники. Заберём Машу. Выпьем кофе. А потом, как скажешь. Если «вали» – я свалю. Без истерик.
Он каждые пару шагов заглядывает в коляску. Я это замечаю. И меня это неожиданно выбивает из колеи. Потому что выглядит это… странно, смешно и очень трогательно.
Кирилл понемногу догоняет нас, когда на горизонте уже показывается крыльцо поликлиники. Маша стоит там со своей коляской, как на капитанском мостике, и напряженно всматривается вдаль. Я вижу, как у неё буквально округляются глаза, когда она узнает Данилу. Для неё это не просто сюрприз – это шок-контент в реальном времени. Маша быстро спускается по пандусу, её коляска подпрыгивает на стыках. Подходит ближе, всё ещё переводя взгляд то на меня, то на Данилу.
Кирилл, стараясь разрядить обстановку, начинает раздавать стаканчики с кофе.
– Держите, – смеётся он. – Кофеиновая гуманитарка.
Маша молча берёт кофе, переводит взгляд с Данилы на меня, потом на коляску. В её глазах вопрос размером с небо, но она пока держит язык за зубами.
Несколько секунд тянется странная, звенящая пауза. Данила в последний раз заглядывает в коляску, и на мгновение мне кажется, что он сейчас что-то скажет – что-то важное, без своего вечного пацанского гонора. Но иллюзия рассыпается.
– Тайминг, бро, тайминг, – напоминает Кирилл, делая глоток кофе. – Сервис рядом, так что мы это… двинем.
Данила кивает, но коляску отпускать не спешит. Ещё раз заглядывает внутрь, будто пытается запомнить лицо Майи.
– Ладно, мне тачку из сервиса пора забирать. Пока, малая, – хрипит он так тихо, что я едва разбираю. Потом поднимает взгляд на меня. – Увидимся.
Не вопрос. Не просьба. Просто констатация.
Я тихо фыркаю и забираю у него ручку коляски.
– Посмотрим, – говорю уклончиво.
Данила на секунду задерживает на мне взгляд. Потом будто встряхивается, разворачивается к Кириллу.
– Погнали.
Они отходят. Сначала медленно, потом быстрее. Кирилл что-то говорит, Данила отвечает коротко, и через пару секунд их голоса уже растворяются в шуме улицы.
Я смотрю им в спины, а внутри полный бардак. Злость ещё тлеет где-то на дне. Обида не ушла. Но поверх всего этого, против воли, против всякого здравого смысла, поднимается тёплая, тупая, почти болезненная нежность. Потому что он смотрел на Майю так, будто она – единственное, что у него осталось настоящее. Всего десять минут он вел коляску, а я уже успела нарисовать себе картинку «обычной жизни», которой у нас никогда не будет.
– Ничего себе… – тихо выдыхает Маша рядом.
Я наконец перевожу взгляд на неё.
– Вот именно, – бормочу я.
И только сейчас понимаю странную вещь: почему-то мне совсем не хочется, чтобы он уходил.
– Лер, я сейчас не поняла... – шепотом восклицает она, переводя взгляд с меня на пустую дорожку, где только что стоял Даня. – Это что сейчас было? Семейная идиллия? Ты его простила, что ли?
Я молча делаю глоток обжигающего латте. Кофе горчит, прямо как мои мысли.
– Ничего я не простила, Маш, – отвечаю я, чувствуя, как внутри снова воцаряется привычный холод. – Просто… Посмотрел на копию себя и сбежал. Как всегда.
Я крепче сжимаю ручку коляски и киваю в сторону сквера. Мне нужно идти. Нужно двигаться, чтобы не расплакаться от этой нелепой, дурацкой надежды, которая до сих пор грызёт меня изнутри.
Вечерний морозец отрезвляет. Маша не верит в случайность, но другой версии у меня нет. Мы бродим по скверу довольно долго, пока дети крепко спят. Обсуждаем, анализируем. Знаю, что дома никому не скажу об этом.
Послевкусие от вчерашней встречи – это смесь горечи от латте и соли от непролитых слез. Это осознание того, что я всё ещё жду от него чего-то нормального, человеческого, хотя знаю: Данила не меняется. Он просто метит территорию. И эта его внезапная «пацанская» забота – всего лишь способ потешить своё эго, а не реальное желание быть отцом.
Я чувствую себя обманутой самой собой. Вчера я на мгновение позволила себе поверить в картинку «обычной семьи», и сегодня расплачиваюсь за это пустотой и раздражением. Весь этот мир – Данила с его внезапным воскрешением, Эмиль с его враньём – кажется мне дешевым балаганом, в котором я почему-то вынуждена играть главную роль, хотя единственное, чего я хочу – это тишины и чтобы мою дочь никто не использовал в своих мужских разборках.
На фоне ежедневных недосыпаний, регулярных стрессов и вечных нервотрёпок моё молоко в груди практически перегорело. Нет смысла его реанимировать. Глядя на десять банок молочной смеси, которой затарил меня Эмиль, ощущаю признательность этому парню. Это реальная забота. Не столько обо мне, сколько о моей дочери. Да, благодарочка! На месяц должно хватить.
Вспомни солнышко, вот и лучик. Приходит уведомление, что Эмиль мне скинул какую-то фотку. Я-то особо не жду от него каких-то шагов, но зависшая пауза чуточку тяготит. Домой он не собирается. Видимо, заработался там.
Открываю сообщение, и воздух застревает где-то в лёгких. Не сразу понимаю, что Эмиль скинул мне скрин их с Данилой переписки. Вижу, что это не полный диалог, а лишь отрывок, который по мнению Эмиля я должна увидеть:
Эмиль отвечает на какой-то вопрос Даниле: «Базару нет (смеющийся смайлик). А вы, типа, виделись?»
Данила: «Да. То есть было чё-то? (хохочущие со слезами смайлы). Спали?»
Эмиль: «Них@я чё? (смеющийся смайлик). Бл@ я х@ею».
Данила упрямо повторяет вопрос: «Спали? Просто мне интересно, что у вас вообще было? А то она мне там говорила, хз, правда не?»
Эмиль: «Братан, всё, что было между нами, пусть останется между нами. Решили по-взрослому».
Даня пишет Эмилю за моей спиной… Он просто взял… и полез разбираться с Эмилем. Без меня. Про меня.
А это: «Братан»! Серьезно?! Они там уже братаются на почве обсуждения моей личной жизни!
В догонку мне летит голосовое. Голос Эмиля звучит натянуто легко, даже шутливо.
– Ну, я не знаю, что ты на это ответишь… Но, окей. Я схаваю, короче. У меня просто настроение хорошее, поэтому я промолчу просто.
Я слушаю и сразу понимаю, что это не лёгкость. Это маска. Он говорит так, будто старается удержать лицо. Сделать вид, что всё нормально. Что его это не задело. Но в голосе уже есть тревога. Он ждёт моей реакции. Надеется, что я сейчас всё объясню, разверну ситуацию назад, скажу, что это какая-то ошибка.
Я не успеваю что-либо ответить, как падают ещё две картинки. Похоже, что парни переписываются в реальном времени. Снова лишь фрагменты.
Данила: «…да».
Эмиль: «Как это понять?»
Данила: «Вот так».
Эмиль: «Них@ясе! Я чёт не знаю?»
Данила: «Видимо, я тоже. Мы вроде как собираемся сойтись».
Эмиль: «О как».
Данила: «Она сама хочет всё вернуть».
Эмиль: «А! Базару нет» (ржущий смайлик). «Совет да любовь!»
Я тупо пялюсь в экран, и с каждым скрином у меня внутри всё каменеет. Это не просто переписка. Это какой-то парад мужского идиотизма и запредельной наглости, переписка двух идиотов, которые меряются мной, как будто я приз на каком-то долбаном ринге.
В голове карусель: его руки на ручке коляски, его тихое «пока, малая», его запах сигарет и парфюма, когда он стоял рядом. А теперь вот это. Боже, какой бред! Мы? Сойтись? Даня врёт! Врёт и не краснеет, будто я сама хочу всё вернуть. Я ничего такого не говорила. Ни слова. Несмотря на все мои чувства, я не про «сойтись». Я за обычное общение. За то, чтобы у моей дочери был отец, если он хочет им быть.
Злюсь на Эмиля за то, что показал. За то, что вообще ответил Даниле. Злюсь на Данилу за то, что полез выяснять. И больше всего злюсь на себя. За то, что это всё ещё цепляет. За то, что послевкусие той прогулки не выветрилось. За то, что, когда вижу его ник в переписке, сердце всё равно делает глупый скачок. И я печатаю ответ для Эмиля.
«Послушай, если бы ты не молчал два дня из-за того, что мы поссорились, ты бы знал, что происходит на самом деле, а не читал сказки моего бывшего».
От его следующих голосовых меня буквально пригвождает к месту. И там уже нет той показной лёгкости. Слова вырываются рваными кусками, будто их приходится вытаскивать из груди.
– То, что там мы поссорились… не поссорились… Бл@ть! Я тебя не трогаю… но это не значит… Бл@ть! @бать, я в ахуе! Да не! Да я не верю в эту х@йню! Да @баный в рот! Аж руки трясутся. Отвечаю…
Он резко отвлекается и приветствует кого-то из знакомых. Слышно, как где-то на фоне гудят машины. А после продолжает с горькой усмешкой:
– Бл@ть… ну это п@здец… – отборный мат сыплется истеричным градом. – Ой, бл@, подожди… меня щас взорвёт! Чувствую, как кипит изнутри! Бл@ть! Блокируй нах@й меня! Щас взорвусь! Ой, ой бл@ть…
Голос срывается на высокой ноте, почти плач. Не слёзы – просто надрыв. И в этом месте я понимаю: он правда не ожидал. А он продолжает, почти задыхаясь:
– Ой… ой-й-й… бл@ть, кипит нах@й…
Короткая пауза. И снова всплеск:
– Бл@ть, вот я щас заезжаю на границу… и если меня щас там вы@бут… ой, бл@ть, держитесь нах@й! Все водилы оторвутся нах@й, отвечаю… Они меня сегодня выбесили…
Он явно пытается переключиться. Сбежать в другую тему. Но это длится всего пару секунд. Потом он снова возвращается. Тише. Тяжелее.
– Меня это вообще убило нах@й… Я, бл@ть… вот от кого-от кого… честное слово… я тебе клянусь… от тебя я такого в жизни не ожидал… @баный в рот…
Последние слова звучат почти шёпотом. Я не успеваю перевести дыхание, как прилетает следующее голосовое. Теперь его голос уже другой. Не взрыв. Кажется, ситуация утрамбовывается в его голове.
– Иди возвращай свои старые отношения!!! Я не знаю… Короче… Я в ах@е… Я работаю нах@й… я понял, короче…
Он резко замолкает. На фоне слышится чужой голос – сухой, официальный. Пограничник. Эмиль что-то отвечает ему коротко, почти автоматически. Потом снова возвращается в голосовое:
– Я работаю… я стараюсь… я что-то делаю… бл@ть… и узнаю такое… @баный в рот! За что мне нах@й такое в жизни?
И заключительное сообщение. Короткое. Сломанное.
– Бл@ть… ну это просто уму непостижимо… Я в ах@е...
Этот поток мата и обрывков фраз – как грязная, мрачная палитра эмоций. Хаос из густого отчаяния, смешанного с ядовитой обидой и осознанием собственного бессилия.
Окно чата открыто. Мой палец зависает над иконкой микрофона, но слова застревают в горле. Что я могу сказать? Оправдываться? Кричать, что всё это ложь? Эмиль в таком состоянии, что любые мои слова сейчас – как бензин в костёр. Но молчать тоже нельзя.
И тут в голове всплывает ещё одна проблема, от которой становится совсем тошно. Машина! Уже месяц числится на мне. А ведь он обещал списать её через неделю. И какая выгода мне от этой тачки, если у меня нет ни ключей, ни техпаспорта, и я вообще не знаю, где эта бэха.
Ставлю курсор в окошко для сообщений. В моменте вся наша переписка испаряется. Первая мысль, что глючит телефон. Но нет. Чат пуст. Эмиль удалил всё у обоих. Всё, что было с первого дня нашего знакомства. Закрываю глаза и медленно выдыхаю. До упора. Медитирую. А потом пишу Эмилю:
«Давай без истерик. Оправдываться не стану. Нужно решить вопрос с машиной, которая на мне висит».
«Приеду и машину сниму. И иди возвращайся – тебя там ждут. Мне всей душой жалко тебя».
«Успокойся. Ты всё равно сейчас не готов ничего слушать».
«Позвоню через пять минут», «Через десять», «Я аж хочу это послушать».
«Не нужно рубить с плеча, не прояснив ситуацию».
«Я уже не с плеча», «Меня не интересует тема нашей ссоры. Меня интересует, кто из вас мне врёт».
«Если бы ты был честным, а не врал про дом, про сестру, про семью и выполнял обещания, то этого бы не случилось. Ты подвёл моих родителей! Или думаешь, что я не знаю, чей это дом?».
Я бью вслепую, наугад, но то чувство, что попадаю в цель. Эмиль продолжает сопротивляться и изворачиваться.
«И поэтому ты решила побежать к Даниле, как я понял, вернуть всё?», «Да зачем тебе это знать?», «А про коробку я всё сказал», «Про дом ты ничего знать не можешь, потому что об этом знает узкий круг людей, в которых я уверен», «А ты своими поступками и беганьем к бывшим далеко не уйдёшь. Это полная х@йня», «И надо сказать богу спасибо, что это сейчас вылезло!» «Может, и вправду я что-то недоговариваю, базару нет, но на то есть свои причины. А у тебя таких причин нет и в жизни не будет», «И я не знаю, что ты должна сказать, чтобы как-то оправдать этот поступок», «Это просто максимально мерзко и некрасиво!»
– Ого, – тихо говорит он. – Малюсенькая. Спит?
Я киваю. Данила ничего не говорит. Просто смотрит.
– Смотри, ща разбудишь! – ухмыляется Кирилл.
– Отвали, – бурчит Данила.
Я стою рядом и чувствую, как внутри растекается что-то тёплое и приятное. Кожей чувствую эту странную связь, которую хочется обрубить топором, но не выходит.
Данила осторожно опускает конверт обратно. Выпрямляется и вдруг протягивает руки к ручке коляски. Я стою, как дура, и внутри меня война.
– Дай порулить!
Я моргаю.
– Ладно, – говорю наконец, сама удивляясь своему голосу. – Только аккуратно. И не гони, как на своей тачке.
Данила широко улыбается, берёт ручку коляски уверенно, как будто всю жизнь только этим и занимался. Я иду рядом, стараясь не смотреть на него слишком долго. Шаги теперь синхронные. Он толкает коляску легко, плавно объезжая каждую выбоину. Лучше, чем я сама.
– Дань, ты коляску как Бугатти ведёшь, – подкалывает его Кирилл.
– Завались! – бросает Данила. – Лучше сгоняй за кофе. Четыре возьми!
Кирилл отстаёт и направляется к автозаправке. Мы остаёмся вдвоём. Ну, втроём – с Майей, которая сладко спит и не в курсе, что мама сейчас балансирует на грани между «послать папашу» и «а может, и не надо».
– Она вообще спит крепко? – спрашивает Даня.
– Как повезёт, – пожимаю плечами.
– Ясно.
Данила смотрит на меня сверху вниз. Глаза тёмные, серьёзные, слишком острые.
– Слушай, а ты мне вчера точно правду сказала? – в его лице вдруг появляется та наглая ухмылка, которую я отлично помню.
– Я тебе вчера всё сказала. Ещё раз повторю: ничего не было. Ни с Эмилем, ни с кем-либо. Не веришь – твои проблемы! – чётко отрезаю я. – Хватит уже судить по себе!
Данила на секунду сжимает челюсть. По его лицу пробегает знакомая вспышка злости. Он проводит рукой по затылку, явно пытаясь собрать мысли.
– Я, между прочим, просто спросил, – кривится он и презрительно хмыкает. – Нормально спросил. А Эмиль этот – лох.
Меньше всего сейчас хочу касаться темы Эмиля и оправдываться перед Данилой. Эмиль – это вообще производная от всех его выходок. Появился он в моей жизни только из-за того, что Данила сам всё порушил. Так что обвинять меня в этом как минимум странно.
Кирилл как раз возвращается бумажным пакетом в руках. Чувствует напряжение за километр, замедляет шаг, вопросительно смотрит на Данилу. Тот коротко мотает головой – типа «не лезь».
Несколько метров мы идём в тишине. Данила косится на меня, потом снова на коляску.
– Ладно… – выдыхает он наконец. – Не заводись.
– А ты не начинай! – шиплю я. – Твоя ревность тут уже неуместна! Всё в прошлом.
– Знаю. Но я не прошу ничего возвращать. Просто… дай мне хотя бы эти полчаса. Дойдём до поликлиники. Заберём Машу. Выпьем кофе. А потом, как скажешь. Если «вали» – я свалю. Без истерик.
Он каждые пару шагов заглядывает в коляску. Я это замечаю. И меня это неожиданно выбивает из колеи. Потому что выглядит это… странно, смешно и очень трогательно.
Кирилл понемногу догоняет нас, когда на горизонте уже показывается крыльцо поликлиники. Маша стоит там со своей коляской, как на капитанском мостике, и напряженно всматривается вдаль. Я вижу, как у неё буквально округляются глаза, когда она узнает Данилу. Для неё это не просто сюрприз – это шок-контент в реальном времени. Маша быстро спускается по пандусу, её коляска подпрыгивает на стыках. Подходит ближе, всё ещё переводя взгляд то на меня, то на Данилу.
Кирилл, стараясь разрядить обстановку, начинает раздавать стаканчики с кофе.
– Держите, – смеётся он. – Кофеиновая гуманитарка.
Маша молча берёт кофе, переводит взгляд с Данилы на меня, потом на коляску. В её глазах вопрос размером с небо, но она пока держит язык за зубами.
Несколько секунд тянется странная, звенящая пауза. Данила в последний раз заглядывает в коляску, и на мгновение мне кажется, что он сейчас что-то скажет – что-то важное, без своего вечного пацанского гонора. Но иллюзия рассыпается.
– Тайминг, бро, тайминг, – напоминает Кирилл, делая глоток кофе. – Сервис рядом, так что мы это… двинем.
Данила кивает, но коляску отпускать не спешит. Ещё раз заглядывает внутрь, будто пытается запомнить лицо Майи.
– Ладно, мне тачку из сервиса пора забирать. Пока, малая, – хрипит он так тихо, что я едва разбираю. Потом поднимает взгляд на меня. – Увидимся.
Не вопрос. Не просьба. Просто констатация.
Я тихо фыркаю и забираю у него ручку коляски.
– Посмотрим, – говорю уклончиво.
Данила на секунду задерживает на мне взгляд. Потом будто встряхивается, разворачивается к Кириллу.
– Погнали.
Они отходят. Сначала медленно, потом быстрее. Кирилл что-то говорит, Данила отвечает коротко, и через пару секунд их голоса уже растворяются в шуме улицы.
Я смотрю им в спины, а внутри полный бардак. Злость ещё тлеет где-то на дне. Обида не ушла. Но поверх всего этого, против воли, против всякого здравого смысла, поднимается тёплая, тупая, почти болезненная нежность. Потому что он смотрел на Майю так, будто она – единственное, что у него осталось настоящее. Всего десять минут он вел коляску, а я уже успела нарисовать себе картинку «обычной жизни», которой у нас никогда не будет.
– Ничего себе… – тихо выдыхает Маша рядом.
Я наконец перевожу взгляд на неё.
– Вот именно, – бормочу я.
И только сейчас понимаю странную вещь: почему-то мне совсем не хочется, чтобы он уходил.
– Лер, я сейчас не поняла... – шепотом восклицает она, переводя взгляд с меня на пустую дорожку, где только что стоял Даня. – Это что сейчас было? Семейная идиллия? Ты его простила, что ли?
Я молча делаю глоток обжигающего латте. Кофе горчит, прямо как мои мысли.
– Ничего я не простила, Маш, – отвечаю я, чувствуя, как внутри снова воцаряется привычный холод. – Просто… Посмотрел на копию себя и сбежал. Как всегда.
Я крепче сжимаю ручку коляски и киваю в сторону сквера. Мне нужно идти. Нужно двигаться, чтобы не расплакаться от этой нелепой, дурацкой надежды, которая до сих пор грызёт меня изнутри.
Вечерний морозец отрезвляет. Маша не верит в случайность, но другой версии у меня нет. Мы бродим по скверу довольно долго, пока дети крепко спят. Обсуждаем, анализируем. Знаю, что дома никому не скажу об этом.
Послевкусие от вчерашней встречи – это смесь горечи от латте и соли от непролитых слез. Это осознание того, что я всё ещё жду от него чего-то нормального, человеческого, хотя знаю: Данила не меняется. Он просто метит территорию. И эта его внезапная «пацанская» забота – всего лишь способ потешить своё эго, а не реальное желание быть отцом.
Я чувствую себя обманутой самой собой. Вчера я на мгновение позволила себе поверить в картинку «обычной семьи», и сегодня расплачиваюсь за это пустотой и раздражением. Весь этот мир – Данила с его внезапным воскрешением, Эмиль с его враньём – кажется мне дешевым балаганом, в котором я почему-то вынуждена играть главную роль, хотя единственное, чего я хочу – это тишины и чтобы мою дочь никто не использовал в своих мужских разборках.
На фоне ежедневных недосыпаний, регулярных стрессов и вечных нервотрёпок моё молоко в груди практически перегорело. Нет смысла его реанимировать. Глядя на десять банок молочной смеси, которой затарил меня Эмиль, ощущаю признательность этому парню. Это реальная забота. Не столько обо мне, сколько о моей дочери. Да, благодарочка! На месяц должно хватить.
Вспомни солнышко, вот и лучик. Приходит уведомление, что Эмиль мне скинул какую-то фотку. Я-то особо не жду от него каких-то шагов, но зависшая пауза чуточку тяготит. Домой он не собирается. Видимо, заработался там.
Открываю сообщение, и воздух застревает где-то в лёгких. Не сразу понимаю, что Эмиль скинул мне скрин их с Данилой переписки. Вижу, что это не полный диалог, а лишь отрывок, который по мнению Эмиля я должна увидеть:
Эмиль отвечает на какой-то вопрос Даниле: «Базару нет (смеющийся смайлик). А вы, типа, виделись?»
Данила: «Да. То есть было чё-то? (хохочущие со слезами смайлы). Спали?»
Эмиль: «Них@я чё? (смеющийся смайлик). Бл@ я х@ею».
Данила упрямо повторяет вопрос: «Спали? Просто мне интересно, что у вас вообще было? А то она мне там говорила, хз, правда не?»
Эмиль: «Братан, всё, что было между нами, пусть останется между нами. Решили по-взрослому».
Даня пишет Эмилю за моей спиной… Он просто взял… и полез разбираться с Эмилем. Без меня. Про меня.
А это: «Братан»! Серьезно?! Они там уже братаются на почве обсуждения моей личной жизни!
В догонку мне летит голосовое. Голос Эмиля звучит натянуто легко, даже шутливо.
– Ну, я не знаю, что ты на это ответишь… Но, окей. Я схаваю, короче. У меня просто настроение хорошее, поэтому я промолчу просто.
Я слушаю и сразу понимаю, что это не лёгкость. Это маска. Он говорит так, будто старается удержать лицо. Сделать вид, что всё нормально. Что его это не задело. Но в голосе уже есть тревога. Он ждёт моей реакции. Надеется, что я сейчас всё объясню, разверну ситуацию назад, скажу, что это какая-то ошибка.
Я не успеваю что-либо ответить, как падают ещё две картинки. Похоже, что парни переписываются в реальном времени. Снова лишь фрагменты.
Данила: «…да».
Эмиль: «Как это понять?»
Данила: «Вот так».
Эмиль: «Них@ясе! Я чёт не знаю?»
Данила: «Видимо, я тоже. Мы вроде как собираемся сойтись».
Эмиль: «О как».
Данила: «Она сама хочет всё вернуть».
Эмиль: «А! Базару нет» (ржущий смайлик). «Совет да любовь!»
Я тупо пялюсь в экран, и с каждым скрином у меня внутри всё каменеет. Это не просто переписка. Это какой-то парад мужского идиотизма и запредельной наглости, переписка двух идиотов, которые меряются мной, как будто я приз на каком-то долбаном ринге.
В голове карусель: его руки на ручке коляски, его тихое «пока, малая», его запах сигарет и парфюма, когда он стоял рядом. А теперь вот это. Боже, какой бред! Мы? Сойтись? Даня врёт! Врёт и не краснеет, будто я сама хочу всё вернуть. Я ничего такого не говорила. Ни слова. Несмотря на все мои чувства, я не про «сойтись». Я за обычное общение. За то, чтобы у моей дочери был отец, если он хочет им быть.
Злюсь на Эмиля за то, что показал. За то, что вообще ответил Даниле. Злюсь на Данилу за то, что полез выяснять. И больше всего злюсь на себя. За то, что это всё ещё цепляет. За то, что послевкусие той прогулки не выветрилось. За то, что, когда вижу его ник в переписке, сердце всё равно делает глупый скачок. И я печатаю ответ для Эмиля.
«Послушай, если бы ты не молчал два дня из-за того, что мы поссорились, ты бы знал, что происходит на самом деле, а не читал сказки моего бывшего».
От его следующих голосовых меня буквально пригвождает к месту. И там уже нет той показной лёгкости. Слова вырываются рваными кусками, будто их приходится вытаскивать из груди.
– То, что там мы поссорились… не поссорились… Бл@ть! Я тебя не трогаю… но это не значит… Бл@ть! @бать, я в ахуе! Да не! Да я не верю в эту х@йню! Да @баный в рот! Аж руки трясутся. Отвечаю…
Он резко отвлекается и приветствует кого-то из знакомых. Слышно, как где-то на фоне гудят машины. А после продолжает с горькой усмешкой:
– Бл@ть… ну это п@здец… – отборный мат сыплется истеричным градом. – Ой, бл@, подожди… меня щас взорвёт! Чувствую, как кипит изнутри! Бл@ть! Блокируй нах@й меня! Щас взорвусь! Ой, ой бл@ть…
Голос срывается на высокой ноте, почти плач. Не слёзы – просто надрыв. И в этом месте я понимаю: он правда не ожидал. А он продолжает, почти задыхаясь:
– Ой… ой-й-й… бл@ть, кипит нах@й…
Короткая пауза. И снова всплеск:
– Бл@ть, вот я щас заезжаю на границу… и если меня щас там вы@бут… ой, бл@ть, держитесь нах@й! Все водилы оторвутся нах@й, отвечаю… Они меня сегодня выбесили…
Он явно пытается переключиться. Сбежать в другую тему. Но это длится всего пару секунд. Потом он снова возвращается. Тише. Тяжелее.
– Меня это вообще убило нах@й… Я, бл@ть… вот от кого-от кого… честное слово… я тебе клянусь… от тебя я такого в жизни не ожидал… @баный в рот…
Последние слова звучат почти шёпотом. Я не успеваю перевести дыхание, как прилетает следующее голосовое. Теперь его голос уже другой. Не взрыв. Кажется, ситуация утрамбовывается в его голове.
– Иди возвращай свои старые отношения!!! Я не знаю… Короче… Я в ах@е… Я работаю нах@й… я понял, короче…
Он резко замолкает. На фоне слышится чужой голос – сухой, официальный. Пограничник. Эмиль что-то отвечает ему коротко, почти автоматически. Потом снова возвращается в голосовое:
– Я работаю… я стараюсь… я что-то делаю… бл@ть… и узнаю такое… @баный в рот! За что мне нах@й такое в жизни?
И заключительное сообщение. Короткое. Сломанное.
– Бл@ть… ну это просто уму непостижимо… Я в ах@е...
Этот поток мата и обрывков фраз – как грязная, мрачная палитра эмоций. Хаос из густого отчаяния, смешанного с ядовитой обидой и осознанием собственного бессилия.
Окно чата открыто. Мой палец зависает над иконкой микрофона, но слова застревают в горле. Что я могу сказать? Оправдываться? Кричать, что всё это ложь? Эмиль в таком состоянии, что любые мои слова сейчас – как бензин в костёр. Но молчать тоже нельзя.
И тут в голове всплывает ещё одна проблема, от которой становится совсем тошно. Машина! Уже месяц числится на мне. А ведь он обещал списать её через неделю. И какая выгода мне от этой тачки, если у меня нет ни ключей, ни техпаспорта, и я вообще не знаю, где эта бэха.
Ставлю курсор в окошко для сообщений. В моменте вся наша переписка испаряется. Первая мысль, что глючит телефон. Но нет. Чат пуст. Эмиль удалил всё у обоих. Всё, что было с первого дня нашего знакомства. Закрываю глаза и медленно выдыхаю. До упора. Медитирую. А потом пишу Эмилю:
«Давай без истерик. Оправдываться не стану. Нужно решить вопрос с машиной, которая на мне висит».
«Приеду и машину сниму. И иди возвращайся – тебя там ждут. Мне всей душой жалко тебя».
«Успокойся. Ты всё равно сейчас не готов ничего слушать».
«Позвоню через пять минут», «Через десять», «Я аж хочу это послушать».
«Не нужно рубить с плеча, не прояснив ситуацию».
«Я уже не с плеча», «Меня не интересует тема нашей ссоры. Меня интересует, кто из вас мне врёт».
«Если бы ты был честным, а не врал про дом, про сестру, про семью и выполнял обещания, то этого бы не случилось. Ты подвёл моих родителей! Или думаешь, что я не знаю, чей это дом?».
Я бью вслепую, наугад, но то чувство, что попадаю в цель. Эмиль продолжает сопротивляться и изворачиваться.
«И поэтому ты решила побежать к Даниле, как я понял, вернуть всё?», «Да зачем тебе это знать?», «А про коробку я всё сказал», «Про дом ты ничего знать не можешь, потому что об этом знает узкий круг людей, в которых я уверен», «А ты своими поступками и беганьем к бывшим далеко не уйдёшь. Это полная х@йня», «И надо сказать богу спасибо, что это сейчас вылезло!» «Может, и вправду я что-то недоговариваю, базару нет, но на то есть свои причины. А у тебя таких причин нет и в жизни не будет», «И я не знаю, что ты должна сказать, чтобы как-то оправдать этот поступок», «Это просто максимально мерзко и некрасиво!»
