— Эт-т-т-то… это т-т-тоже были в-в-вы? — заикаясь, проговорила Торина. В мозгу медленно начала складываться истинная картина происходящего. Тот жуткий, дикий страх, затмивший сознание…
— Простите! — виновато взмолилась сэйлини. — Но… отдавать вас этим собакам с Бэрлока мне кажется ещё большей жестокостью!
Торина не знала, что ответить. Она окончательно запуталась и совершенно не понимала, что ей теперь делать. Они уже отплыли из любимой Линкарии, и едва ли этот подозрительный корабль повернёт обратно, что вернуть её во дворец. Но, даже если и так, как она сможет объяснить своё утреннее исчезновение? Да и для чего тогда вообще было всё это? Ей предложили шанс спасти королевство и короля, а она… Она, получается, его отвергла лишь потому, что страх сделать что-то сложное, пугающее и ответственное оказался сильнее, чем боязнь за жизнь отца! Как после этого Торина смеет называть себя любящей дочерью? Мысленно ругая себя за столь безбожное бесчестие, она не смогла сдержать рвущихся наружу слёз. Торина ощущала себя жалкой и эгоистичной трусихой, и безостановочно корила себя за это, и была в том совершенно безутешна. Поток льющихся слёз уже не могли остановить ни заботливые и ласковые слова сэйлини, ни ароматный отвар успокаивающих трав, принесённый смущённым и встревоженным Данье.
К счастью, полукровка быстро покинул каюту, доверив разбираться с её истерикой наге, чему Торина была весьма признательна. Она догадывалась в сколь ужасном состоянии находилась, и одна мысль о том, что едва знакомый мужчина стал свидетелем такой чудовищной сцены, заставляла её пристыженно всхлипывать и вновь заливаться слезами. Впрочем, излишнюю совестливость вызывала у неё и трогательная почти материнская забота, которой окружила Торину сэйлини. Нага ещё долго кружила вокруг неё, то заставляя выпить побольше отвара, то укутывая поплотнее в тёплый плащ, то прижимая к себе, как маленького ребёнка и шепча что-то утешающие и бессмысленное.
— Ну-ну, не стоит так убиваться! — приговаривала сэйлини, прежде чем пуститься в пространные рассуждения: — Побег из дома — это может быть даже интересно! Вот я тоже, считай, сбежала! И знаете, совершенно не хочу возвращаться!
Торина слушала её вполуха и не особо вникала в рассказанные истории. Однако голос сэйлини всё же действовал на неё умиротворяюще. Он баюкал и ласкал, а мерно покачивающийся пол и стены только усиливали усыпляющий эффект.
— Меня тоже хотели насильно выдать замуж! — вещала нага, нежно поглаживая Торину по спине, словно они были не две случайные незнакомки, невольно оказавшиеся в одной каюте, а родные сёстры. — Матушка буквально помешалась на поисках жениха, и ей было наплевать, что мне куда интереснее рисовать и расследовать всякие тайны во Дворце Совета! И ладно, если бы она и в самом деле пеклась о моём благополучии, но нет, её куда больше волновала удачная карьера моего братца! Понимаете, что это могло значить? Что меня подсунули бы в гарем к какому-нибудь важному сэйлу, в чьи обязанности входит поддержка армии, или подающему надежды майору или полковнику! Сами посудите, насколько увлекательно стать женой какого-то солдафона, который ничего не смыслит ни в придворных интригах, ни в искусстве!
Торина и сама не поняла, когда из воспалённых глаз перестал литься непрекращающийся поток, оставивший после себя влажные солёные борозды на щеках и шее. Она только помнила, что в какой-то момент ощутила невероятную слабость и разбитость. Её стало жутко клонить в сон: голова отяжелела, а глаза начали слипаться. Заботливая сэйлини, что-то бурча себе под нос, потащила её к койке-кровати, и совсем обессиленная Торина повисла на наге безвольным мешком, позволив себя уложить, словно ребёнка. Последнее, что сохранилось в её памяти до того, как она провалилась в глубокий сон, был усталый тяжёлый вздох сэйлини.
Рениса:
Она аккуратно поправила мягкое одеяло, вслушиваясь в мерное дыхание принцессы. Наконец-то, бедняжка успокоилась! Рениса покосилась на заплаканное девичье лицо — Торина выглядела совсем ещё юной, почти ребёнком, и, несмотря на общие с роковой красоткой Нэйдж черты, невольно вызывала глубокое сочувствие. Хрупкая, как хрустальная ваза, принцесса требовала к себе такого же заботливого и осторожного отношения. Признаться, Ренисе ещё не доводилось встречать кого-то столь чистого и невинного. Торина за всю жизнь не раздавила ни единой букашки, не смяла ни одного цветка! Даже её наивные робкие размышления, находясь в полном беспорядке, поражали праведным благолепием и природной стыдливостью. Любой, даже мельчайший проступок или коснувшаяся сознания непозволительная мысль приводили принцессу в отчаяние. Неудивительно, что бедняжка мгновенно расплакалась, стоило только ей уразуметь все последствия недавнего побега! А тут ещё эти пугающие истории с Храмом Трёхликого…
Рениса, вздохнув, отошла от кровати принцессы и направилась к двери, у которой замерла в размышлении. Данье настоятельно просил её не покидать каюту, ради её же безопасности, и в том таилась некоторая странность. Рениса недавно ослушалась его приказа и ничего страшного не произошло. Доведя Торину до порта, она вдруг на несколько секунд утеряла с ней связь. Паника бедняжки достигла предела, и принцесса едва не грохнулась в обморок прямо у доков. Осознав это, Рениса порывисто выскочила в коридор и, мигом преобразившись, без каких-либо затруднений выбралась на палубу, а затем сползла с трапа. Змеиное обличие усилило её восприимчивость, потому, устремляясь в ночную мглу, ей не составило отыскать Торину и отконвоировать её к кораблю. С тех пор, правда, у них с Данье не было и секунды, чтобы о чём-то поговорить, если не считать брошенного им у входа в каюту: «подождите».
Рениса поёжилась, вспоминая минуты в полной темноте. Филипп не оставил ей даже фонаря и плотно прикрыл дверь, не позволив и тонкому лучику проникнуть в коридор. Напрасно она пыталась осмотреться: чернота стояла полнейшая. Пальцы смогли нащупать только гладкую обивку стен и круглые металлические заклёпки по периметру двери.
«И к чему только эти тайны?» — прислушиваясь, подумала Рениса. В коридоре было тихо. Терзаемая любопытством, она осторожно приоткрыла дверь и боязливо выглянула. Свет, вырвавшийся из каюты, выхватил просторное помещение, в котором виднелись несколько разномастных сундуков, бочек, висящих с крючков свёрнутых верёвок и снастей. Рениса раскрыла дверь пошире, рассматривая необычную обстановку. У дальнего края, почти у крутой лестницы, расположился грубоватый стол, окружённый лавками, часть из них была завалена грудой непонятного тряпья, то ли старой парусины, то ли заплесневелых гамаков. В нескольких местах стены были забиты тяжёлыми металлическими щитами, и, судя по их расположению, создавалось впечатление, что раньше это были иллюминаторы. Похоже, когда-то здесь находилась кают-компания, но по каким-то причинам ей вдруг перестали пользоваться, о чём красноречиво свидетельствовал сиротливо болтающийся на потолке разбитый фонарь. Рениса ещё раз обвела комнату взглядом, запоминая расположение предметов, с которыми теоретически могла бы столкнуться в темноте, и только затем переступила порожек и прикрыла за собой дверь. Воцарившийся мрак больше не пугал её.
Осторожно двигаясь по стенке, Рениса взобралась по лестнице и упёрлась головой в люк. Тот оказался не заперт, и стоило немного подтолкнуть его, как он легко отлетел в сторону. Рениса радостно высунулась на палубу, но тут же сощурилась: поднявшееся над горизонтом солнце слепило. В нос ударил солоноватый запах моря, а ветер принялся заигрывать с волосами, задорно теребя тонкие локоны. Рениса, прикрыв немного глаза рукой, принялась оглядываться и почти тут же напоролась на сидевшего к ней спиной толстяка. Крупный мужчина восседал на бочке и крутил в руках несколько верёвок, которые под его проворными пальцами удивительным образом соединялись в одну. Оглядев его жалкое одеяние, Рениса решила, что перед ней матрос, во всяком случае, она бы никогда не поверила, что капитан или боцман могут носить замусоленную от бесконечных стирок давно и безвозвратно пожелтевшую рубаху, потёртый бострог и грубо залатанные шаровары. Длинные странного зеленоватого оттенка волосы мужчины были заплетены в тугую косу и перевязаны узкой выцветшей лентой, а на ногах не было ни башмаков, ни сапог. Заметив на мясистых пальцах спутанные клоки волос и длинные закручивающиеся когти, Рениса брезгливо отвернулась в сторону и тут же увидела Данье.
Филипп о чём-то оживлённо беседовал со свисающим вниз головой с грот-мачты матросом. Облик незнакомца был очень необычен: большой нос с горбинкой подобно клюву выдавался над густой малиновой бородой, острые высокие скулы привлекали внимание к большим раскосым янтарным глазам. Кожа отличалась особой смуглостью, став почти шоколадной. Вдобавок на руках были заметны странные наросты отдалённо напоминающие клешни. Матрос вдруг затряс кудрявой гривой бордового цвета и расхохотался. Ветер донёс его резкий хриплый голос, от которого у Ренисы по спине пробежали мурашки. Дурное предчувствие мигом ей овладело, заставив попятиться и вновь спрятаться в тени люка, однако уйти незамеченной не удалось. Пятясь назад, она оступилась на ступеньке и неуклюже распласталась у лестницы. Шум привлёк сплеснивавшего верёвки толстяка. Он стремительно оглянулся, и Рениса встретилась с его озлобленным взглядом. У зеленоволосого мужчины оказались чешуйчатая, словно у дракона изумрудная шея, жуткие горящие звериные глаза и ещё более дикий, больше похожий на рёв голос.
— Данье! — заорал матрос. — Какого кракена твоя змея опять на палубе?!
Филипп тут же встрепенулся и понесся навстречу. Рениса же, несмотря на испуг, не могла оторвать взгляда от необычного незнакомца, подмечая в его внешности всё больше жутких странностей. То, что она приняла за бочку, оказалось огромным скрученным хвостом! И теперь разгневанный матрос колошматил им по палубе, обещая в скором времени снести фок-мачту. Перед тем, как Филипп закрыл весь обзор, Ренисе краем глаза удалось ещё несколько не менее диковинных существ: худощавого юношу-юнгу покрытого серебристыми перьями, слетевшего с сотрясаемой фок-мачты, и скатившегося кубарем неизвестно откуда похожего на грызуна карлика. У последнего были острые мелкие чёрные глазёнки и куцые усики, которыми он нервно подрагивал, злобно косясь в её сторону.
— Сэйлини Рениса! — склоняясь над ней, воскликнул Филипп. Его голубые глаза потемнели, выдавая крайнюю обеспокоенность. — Почему вы покинули каюту?
— Принцесса, наконец, заснула, вот я и хотела вам об этом сказать…— принялась оправдываться Рениса и, подгоняемая Данье, начала спускаться обратно в тёмную кают-компанию.
— Разве я не предупреждал вас не выходить из каюты? — строго спросил он, спешно пристраивая крышку люка на место.
— Да, но... я так и не поняла почему… — Оказавшись в полной темноте, собственный голос показался Ренисе особенно жалобным.
— И вы ещё спрашиваете? — удивился Данье. — Разве того, что вам довелось увидеть не достаточно?!
— Ну, похоже, я им не понравилась, — печально констатировала Рениса, в ответ ей прозвучала лишь ироническая усмешка. К несчастью, видеть его лица в тот момент не представлялось возможным, потому оставалось только гадать, что же именно подразумевалось под тем коротким смешком.
Признаться, Ренисе совсем не хотелось возвращаться в тесную каюту, и она бы предпочла ещё немного постоять в просторной кают-компании с Данье. Рядом с ним её не так смущала темнота, скорее даже, окружающий мрак приводил к постыдному воодушевлению. Тому самому, при котором громче начинали стучать сердца, щеки заливаться краской, а в голове рождались нелепые желания. Однако миг искушения был слишком скоротечен. Филипп быстро добрался до двери, и прорвавшая тьму полоска света разрушила таинственную атмосферу.
— Я не хочу разбудить принцессу, — заупрямилась Рениса, отчаянно не желая возвращаться в каюту. Этот корабль и его команда были слишком интересны, чтобы тупо сидеть без дела, оставаясь в полном неведении, но Данье только покачал головой, всем своим видом показывая, что никаких уступок не будет. Печально вздохнув, Рениса неохотно поплелась в каюту, но, поравнявшись с Филиппом, резко остановилась.
— Может, вы тоже зайдёте? — краснея от собственной бравады, спросила она, а затем, пряча глаза, спешно добавила: — Всё же вы не договорили о Трёхликом…
— Я рассчитывал продолжить разговор после того, как Её Высочество проснётся, — уклончиво ответил тот и отступил на шаг назад.
— Но принцесса очень бурно реагирует, что будет, если она вновь расплачется? — не отступала Рениса, сама поражаясь своему нахальству. Раньше она не позволяла себе таких вольностей, но, похоже, вынужденная самостоятельность на неё плохо влияла. Как и близость Данье. Необъяснимый жар расползался, заставляя гореть шею и уши.
— И всё же ей придётся это выслушать и сделать выбор. — Голос Филиппа стал твёрже, и Рениса ощутила, что вновь теряет инициативу. Полукровка уже потянулся к ручке двери, когда её осенила новая идея:
— Я… я… — начала она, чуть сбиваясь от волнения. — Я очень проголодалась! — наконец, выпалила, и тут же смутилась собственной горячности. Впрочем, та всё равно не произвела нужного эффекта. Данье только приподнял бровь, после чего буднично сообщил:
— Я принесу вам чай.
Рениса потупила взор, пытаясь скрыть своё разочарование. Она скорее почувствовала, чем увидела, как закрылась дверь, вновь отрезая её от тайн корабля. Затем вслушивалась в удаляющиеся шаги, и только затем, оказавшись в тишине, печально вздохнула. С грустью Рениса обвела скромную каюту, но взгляду даже не за что было зацепиться. Унылые доски, грубая казённая мебель — ничего необычного. Разве что за иллюминатором блестело и плескалось море, но даже тут особо не на что было смотреть. Их каюта находилась чуть выше ватерлинии, потому ничего, кроме покрытой рябью спокойной воды увидеть было невозможно. Навернув бессмысленный круг, Рениса подошла к Торине и, убедившись, что принцесса безмятежно спит, уже раздумывала не забраться ли ей тоже в постель, как новая мысль озарила её голову. Подскочив на месте, она спешно метнулась к сундуку и принялась доставать из него принадлежности для рисования. Вытянув тонкий лист и несколько карандашей, она пристроилась за столом и принялась выводить знакомые черты.
Сегодня Данье выходил у неё особенно романтичным: светлые волосы развевались на ветру, в безмятежных голубых глазах отражалось море, а на слегка приоткрытых губах блестело несколько серебристых капель воды. Ещё только рисуя, Рениса невольно любовалась получавшимся портретом. Не иначе, как на неё снизошло вдохновение, которое помогало вкладывать в каждую чёрточку бушевавшие внутри чувства.
Не прошло и четверти часа, как она отложила карандаши и задумчиво уставилась на набросок. Прикидывая в уме, хватит ли такого простого изображения, чтобы её новый дар сработал, Рениса сжала бусину на ухе и прислушалась. Плеск воды стал ярче, откуда-то издалека доносились хриплые и грубые переругивания матросов, но их речь была слишком неразборчива и куда больше напоминала звериное рычанье. Старательно сосредотачиваясь на портрете, Рениса тщетно искала бархатный и чарующий голос Филиппа.
— Простите! — виновато взмолилась сэйлини. — Но… отдавать вас этим собакам с Бэрлока мне кажется ещё большей жестокостью!
Торина не знала, что ответить. Она окончательно запуталась и совершенно не понимала, что ей теперь делать. Они уже отплыли из любимой Линкарии, и едва ли этот подозрительный корабль повернёт обратно, что вернуть её во дворец. Но, даже если и так, как она сможет объяснить своё утреннее исчезновение? Да и для чего тогда вообще было всё это? Ей предложили шанс спасти королевство и короля, а она… Она, получается, его отвергла лишь потому, что страх сделать что-то сложное, пугающее и ответственное оказался сильнее, чем боязнь за жизнь отца! Как после этого Торина смеет называть себя любящей дочерью? Мысленно ругая себя за столь безбожное бесчестие, она не смогла сдержать рвущихся наружу слёз. Торина ощущала себя жалкой и эгоистичной трусихой, и безостановочно корила себя за это, и была в том совершенно безутешна. Поток льющихся слёз уже не могли остановить ни заботливые и ласковые слова сэйлини, ни ароматный отвар успокаивающих трав, принесённый смущённым и встревоженным Данье.
К счастью, полукровка быстро покинул каюту, доверив разбираться с её истерикой наге, чему Торина была весьма признательна. Она догадывалась в сколь ужасном состоянии находилась, и одна мысль о том, что едва знакомый мужчина стал свидетелем такой чудовищной сцены, заставляла её пристыженно всхлипывать и вновь заливаться слезами. Впрочем, излишнюю совестливость вызывала у неё и трогательная почти материнская забота, которой окружила Торину сэйлини. Нага ещё долго кружила вокруг неё, то заставляя выпить побольше отвара, то укутывая поплотнее в тёплый плащ, то прижимая к себе, как маленького ребёнка и шепча что-то утешающие и бессмысленное.
— Ну-ну, не стоит так убиваться! — приговаривала сэйлини, прежде чем пуститься в пространные рассуждения: — Побег из дома — это может быть даже интересно! Вот я тоже, считай, сбежала! И знаете, совершенно не хочу возвращаться!
Торина слушала её вполуха и не особо вникала в рассказанные истории. Однако голос сэйлини всё же действовал на неё умиротворяюще. Он баюкал и ласкал, а мерно покачивающийся пол и стены только усиливали усыпляющий эффект.
— Меня тоже хотели насильно выдать замуж! — вещала нага, нежно поглаживая Торину по спине, словно они были не две случайные незнакомки, невольно оказавшиеся в одной каюте, а родные сёстры. — Матушка буквально помешалась на поисках жениха, и ей было наплевать, что мне куда интереснее рисовать и расследовать всякие тайны во Дворце Совета! И ладно, если бы она и в самом деле пеклась о моём благополучии, но нет, её куда больше волновала удачная карьера моего братца! Понимаете, что это могло значить? Что меня подсунули бы в гарем к какому-нибудь важному сэйлу, в чьи обязанности входит поддержка армии, или подающему надежды майору или полковнику! Сами посудите, насколько увлекательно стать женой какого-то солдафона, который ничего не смыслит ни в придворных интригах, ни в искусстве!
Торина и сама не поняла, когда из воспалённых глаз перестал литься непрекращающийся поток, оставивший после себя влажные солёные борозды на щеках и шее. Она только помнила, что в какой-то момент ощутила невероятную слабость и разбитость. Её стало жутко клонить в сон: голова отяжелела, а глаза начали слипаться. Заботливая сэйлини, что-то бурча себе под нос, потащила её к койке-кровати, и совсем обессиленная Торина повисла на наге безвольным мешком, позволив себя уложить, словно ребёнка. Последнее, что сохранилось в её памяти до того, как она провалилась в глубокий сон, был усталый тяжёлый вздох сэйлини.
Рениса:
Она аккуратно поправила мягкое одеяло, вслушиваясь в мерное дыхание принцессы. Наконец-то, бедняжка успокоилась! Рениса покосилась на заплаканное девичье лицо — Торина выглядела совсем ещё юной, почти ребёнком, и, несмотря на общие с роковой красоткой Нэйдж черты, невольно вызывала глубокое сочувствие. Хрупкая, как хрустальная ваза, принцесса требовала к себе такого же заботливого и осторожного отношения. Признаться, Ренисе ещё не доводилось встречать кого-то столь чистого и невинного. Торина за всю жизнь не раздавила ни единой букашки, не смяла ни одного цветка! Даже её наивные робкие размышления, находясь в полном беспорядке, поражали праведным благолепием и природной стыдливостью. Любой, даже мельчайший проступок или коснувшаяся сознания непозволительная мысль приводили принцессу в отчаяние. Неудивительно, что бедняжка мгновенно расплакалась, стоило только ей уразуметь все последствия недавнего побега! А тут ещё эти пугающие истории с Храмом Трёхликого…
Рениса, вздохнув, отошла от кровати принцессы и направилась к двери, у которой замерла в размышлении. Данье настоятельно просил её не покидать каюту, ради её же безопасности, и в том таилась некоторая странность. Рениса недавно ослушалась его приказа и ничего страшного не произошло. Доведя Торину до порта, она вдруг на несколько секунд утеряла с ней связь. Паника бедняжки достигла предела, и принцесса едва не грохнулась в обморок прямо у доков. Осознав это, Рениса порывисто выскочила в коридор и, мигом преобразившись, без каких-либо затруднений выбралась на палубу, а затем сползла с трапа. Змеиное обличие усилило её восприимчивость, потому, устремляясь в ночную мглу, ей не составило отыскать Торину и отконвоировать её к кораблю. С тех пор, правда, у них с Данье не было и секунды, чтобы о чём-то поговорить, если не считать брошенного им у входа в каюту: «подождите».
Рениса поёжилась, вспоминая минуты в полной темноте. Филипп не оставил ей даже фонаря и плотно прикрыл дверь, не позволив и тонкому лучику проникнуть в коридор. Напрасно она пыталась осмотреться: чернота стояла полнейшая. Пальцы смогли нащупать только гладкую обивку стен и круглые металлические заклёпки по периметру двери.
«И к чему только эти тайны?» — прислушиваясь, подумала Рениса. В коридоре было тихо. Терзаемая любопытством, она осторожно приоткрыла дверь и боязливо выглянула. Свет, вырвавшийся из каюты, выхватил просторное помещение, в котором виднелись несколько разномастных сундуков, бочек, висящих с крючков свёрнутых верёвок и снастей. Рениса раскрыла дверь пошире, рассматривая необычную обстановку. У дальнего края, почти у крутой лестницы, расположился грубоватый стол, окружённый лавками, часть из них была завалена грудой непонятного тряпья, то ли старой парусины, то ли заплесневелых гамаков. В нескольких местах стены были забиты тяжёлыми металлическими щитами, и, судя по их расположению, создавалось впечатление, что раньше это были иллюминаторы. Похоже, когда-то здесь находилась кают-компания, но по каким-то причинам ей вдруг перестали пользоваться, о чём красноречиво свидетельствовал сиротливо болтающийся на потолке разбитый фонарь. Рениса ещё раз обвела комнату взглядом, запоминая расположение предметов, с которыми теоретически могла бы столкнуться в темноте, и только затем переступила порожек и прикрыла за собой дверь. Воцарившийся мрак больше не пугал её.
Осторожно двигаясь по стенке, Рениса взобралась по лестнице и упёрлась головой в люк. Тот оказался не заперт, и стоило немного подтолкнуть его, как он легко отлетел в сторону. Рениса радостно высунулась на палубу, но тут же сощурилась: поднявшееся над горизонтом солнце слепило. В нос ударил солоноватый запах моря, а ветер принялся заигрывать с волосами, задорно теребя тонкие локоны. Рениса, прикрыв немного глаза рукой, принялась оглядываться и почти тут же напоролась на сидевшего к ней спиной толстяка. Крупный мужчина восседал на бочке и крутил в руках несколько верёвок, которые под его проворными пальцами удивительным образом соединялись в одну. Оглядев его жалкое одеяние, Рениса решила, что перед ней матрос, во всяком случае, она бы никогда не поверила, что капитан или боцман могут носить замусоленную от бесконечных стирок давно и безвозвратно пожелтевшую рубаху, потёртый бострог и грубо залатанные шаровары. Длинные странного зеленоватого оттенка волосы мужчины были заплетены в тугую косу и перевязаны узкой выцветшей лентой, а на ногах не было ни башмаков, ни сапог. Заметив на мясистых пальцах спутанные клоки волос и длинные закручивающиеся когти, Рениса брезгливо отвернулась в сторону и тут же увидела Данье.
Филипп о чём-то оживлённо беседовал со свисающим вниз головой с грот-мачты матросом. Облик незнакомца был очень необычен: большой нос с горбинкой подобно клюву выдавался над густой малиновой бородой, острые высокие скулы привлекали внимание к большим раскосым янтарным глазам. Кожа отличалась особой смуглостью, став почти шоколадной. Вдобавок на руках были заметны странные наросты отдалённо напоминающие клешни. Матрос вдруг затряс кудрявой гривой бордового цвета и расхохотался. Ветер донёс его резкий хриплый голос, от которого у Ренисы по спине пробежали мурашки. Дурное предчувствие мигом ей овладело, заставив попятиться и вновь спрятаться в тени люка, однако уйти незамеченной не удалось. Пятясь назад, она оступилась на ступеньке и неуклюже распласталась у лестницы. Шум привлёк сплеснивавшего верёвки толстяка. Он стремительно оглянулся, и Рениса встретилась с его озлобленным взглядом. У зеленоволосого мужчины оказались чешуйчатая, словно у дракона изумрудная шея, жуткие горящие звериные глаза и ещё более дикий, больше похожий на рёв голос.
— Данье! — заорал матрос. — Какого кракена твоя змея опять на палубе?!
Филипп тут же встрепенулся и понесся навстречу. Рениса же, несмотря на испуг, не могла оторвать взгляда от необычного незнакомца, подмечая в его внешности всё больше жутких странностей. То, что она приняла за бочку, оказалось огромным скрученным хвостом! И теперь разгневанный матрос колошматил им по палубе, обещая в скором времени снести фок-мачту. Перед тем, как Филипп закрыл весь обзор, Ренисе краем глаза удалось ещё несколько не менее диковинных существ: худощавого юношу-юнгу покрытого серебристыми перьями, слетевшего с сотрясаемой фок-мачты, и скатившегося кубарем неизвестно откуда похожего на грызуна карлика. У последнего были острые мелкие чёрные глазёнки и куцые усики, которыми он нервно подрагивал, злобно косясь в её сторону.
— Сэйлини Рениса! — склоняясь над ней, воскликнул Филипп. Его голубые глаза потемнели, выдавая крайнюю обеспокоенность. — Почему вы покинули каюту?
— Принцесса, наконец, заснула, вот я и хотела вам об этом сказать…— принялась оправдываться Рениса и, подгоняемая Данье, начала спускаться обратно в тёмную кают-компанию.
— Разве я не предупреждал вас не выходить из каюты? — строго спросил он, спешно пристраивая крышку люка на место.
— Да, но... я так и не поняла почему… — Оказавшись в полной темноте, собственный голос показался Ренисе особенно жалобным.
— И вы ещё спрашиваете? — удивился Данье. — Разве того, что вам довелось увидеть не достаточно?!
— Ну, похоже, я им не понравилась, — печально констатировала Рениса, в ответ ей прозвучала лишь ироническая усмешка. К несчастью, видеть его лица в тот момент не представлялось возможным, потому оставалось только гадать, что же именно подразумевалось под тем коротким смешком.
Признаться, Ренисе совсем не хотелось возвращаться в тесную каюту, и она бы предпочла ещё немного постоять в просторной кают-компании с Данье. Рядом с ним её не так смущала темнота, скорее даже, окружающий мрак приводил к постыдному воодушевлению. Тому самому, при котором громче начинали стучать сердца, щеки заливаться краской, а в голове рождались нелепые желания. Однако миг искушения был слишком скоротечен. Филипп быстро добрался до двери, и прорвавшая тьму полоска света разрушила таинственную атмосферу.
— Я не хочу разбудить принцессу, — заупрямилась Рениса, отчаянно не желая возвращаться в каюту. Этот корабль и его команда были слишком интересны, чтобы тупо сидеть без дела, оставаясь в полном неведении, но Данье только покачал головой, всем своим видом показывая, что никаких уступок не будет. Печально вздохнув, Рениса неохотно поплелась в каюту, но, поравнявшись с Филиппом, резко остановилась.
— Может, вы тоже зайдёте? — краснея от собственной бравады, спросила она, а затем, пряча глаза, спешно добавила: — Всё же вы не договорили о Трёхликом…
— Я рассчитывал продолжить разговор после того, как Её Высочество проснётся, — уклончиво ответил тот и отступил на шаг назад.
— Но принцесса очень бурно реагирует, что будет, если она вновь расплачется? — не отступала Рениса, сама поражаясь своему нахальству. Раньше она не позволяла себе таких вольностей, но, похоже, вынужденная самостоятельность на неё плохо влияла. Как и близость Данье. Необъяснимый жар расползался, заставляя гореть шею и уши.
— И всё же ей придётся это выслушать и сделать выбор. — Голос Филиппа стал твёрже, и Рениса ощутила, что вновь теряет инициативу. Полукровка уже потянулся к ручке двери, когда её осенила новая идея:
— Я… я… — начала она, чуть сбиваясь от волнения. — Я очень проголодалась! — наконец, выпалила, и тут же смутилась собственной горячности. Впрочем, та всё равно не произвела нужного эффекта. Данье только приподнял бровь, после чего буднично сообщил:
— Я принесу вам чай.
Рениса потупила взор, пытаясь скрыть своё разочарование. Она скорее почувствовала, чем увидела, как закрылась дверь, вновь отрезая её от тайн корабля. Затем вслушивалась в удаляющиеся шаги, и только затем, оказавшись в тишине, печально вздохнула. С грустью Рениса обвела скромную каюту, но взгляду даже не за что было зацепиться. Унылые доски, грубая казённая мебель — ничего необычного. Разве что за иллюминатором блестело и плескалось море, но даже тут особо не на что было смотреть. Их каюта находилась чуть выше ватерлинии, потому ничего, кроме покрытой рябью спокойной воды увидеть было невозможно. Навернув бессмысленный круг, Рениса подошла к Торине и, убедившись, что принцесса безмятежно спит, уже раздумывала не забраться ли ей тоже в постель, как новая мысль озарила её голову. Подскочив на месте, она спешно метнулась к сундуку и принялась доставать из него принадлежности для рисования. Вытянув тонкий лист и несколько карандашей, она пристроилась за столом и принялась выводить знакомые черты.
Сегодня Данье выходил у неё особенно романтичным: светлые волосы развевались на ветру, в безмятежных голубых глазах отражалось море, а на слегка приоткрытых губах блестело несколько серебристых капель воды. Ещё только рисуя, Рениса невольно любовалась получавшимся портретом. Не иначе, как на неё снизошло вдохновение, которое помогало вкладывать в каждую чёрточку бушевавшие внутри чувства.
Не прошло и четверти часа, как она отложила карандаши и задумчиво уставилась на набросок. Прикидывая в уме, хватит ли такого простого изображения, чтобы её новый дар сработал, Рениса сжала бусину на ухе и прислушалась. Плеск воды стал ярче, откуда-то издалека доносились хриплые и грубые переругивания матросов, но их речь была слишком неразборчива и куда больше напоминала звериное рычанье. Старательно сосредотачиваясь на портрете, Рениса тщетно искала бархатный и чарующий голос Филиппа.
